Часть 1

Тишина. За толстыми стенами традиционного японского особняка Учиха жизнь шла своим чередом – негромкие шаги по полированным деревянным коридорам, отдаленный стук посуды с кухни, шелест листвы в саду. Но в этой комнате, где воздух был пропитан ароматом кедра и старой бумаги, царила особая, почти церемониальная тишина. Тишина ожидания. Маленькая Саске Учиха лежала на футоне, укрытая легким стеганым одеялом. Солнечный луч, пробившись сквозь щель в сёдзи, золотой нитью ложился на татами. Ей было три года. Внешне – хрупкое создание с гладкими черными волосами, стриженными аккуратной челкой, обрамлявшей бледное личико. Но за этими широкими, темными, как смоль, глазами, унаследованными от древнего рода, бушевал вовсе не детский ум. *Снова этот дом. Снова эти стены. Снова Учихи.* Мысли текли ясно, с оттенком привычной досады. Она помнила. Помнила ДО. Помнила хаос и боль, а потом – темноту, и… это. Перерождение в теле знаменитого (или печально известного?) Саске Учихи. Вот только судьба, видимо, решила подкинуть перцу – она оказалась не мальчиком, а девочкой. Саске-*тян*. Наследница главной ветви, но… женского пола. Парадокс, который клан Учиха принимал с холодной, почти ледяной вежливостью. Она встала, движения были уже скоординированными, но все еще обладали детской угловатостью. Комната была просторной и аскетичной: татами идеальной чистки, низкий столик для занятий, футляр для меча на подставке у стены – пока что игрушечного, но уже символичного. На стене висел свиток с фамильным символом – веер Учиха. Все дышало дисциплиной, историей и непомерной тяжестью ожиданий. Даже воздух казался густым от них. Подходя к большому зеркалу в резной деревянной раме. Смотрела на отражение: большие, выразительные глаза, прямой нос, губы, сжатые в привычную уже линию недовольства. *Саске Учиха. Девочка. Будущее клана? Хм.* Мысль вызывала не гордость, а знакомое щемящее чувство клетки. Ей хотелось бежать, кричать, топать ногами – все, что угодно, лишь бы нарушить этот гнетущий порядок. Дверь бесшумно отодвинулась. Вошла служанка с безупречным поклоном. – Доброе утро, Химэ-сама. Пора одеваться. Ваш отец ожидает вас к завтраку. – Хмф – прозвучало в ответ. Не «Доброе утро», не «Спасибо». Просто «Хмф». Оно прекрасно передавало весь спектр ее чувств: от скуки до легкого раздражения. Самое ненавистное слово – «Химе». Принцесса. Оно резало слух, как ножом. Она не была принцессой! Она была… Саске. Просто Саске! Или, в идеале, вообще кем-то другим, где-то в другом месте, где не надо было ходить по струнке и дышать воздухом, пропитанным шиноби-традициями. Каждый раз, когда ее так называли, внутри поднималась волна яростного протеста. Она сжимала кулачки, чувствуя, как по щекам разливается жар. – Не называй меня так! – выпалила она, сверкнув глазами на служанку. Голосок был детским, но интонация – стальной. Служанка лишь склонила голову еще ниже, не выражая ни удивления, ни возражений. Это уже стало привычным ритуалом. – Простите, Химэ-сама. Позвольте помочь вам одеться. Процесс одевания в многослойное кимоно с фамильным гербом был очередным испытанием. Ткань была прекрасной, шелковистой, но ощущалась как доспехи. Каждый слой, каждый пояс – еще одно звено цепи. Она ерзала, пытаясь вырваться из умелых рук служанки, но та терпеливо и неуклонно завершала начатое. Прическа – аккуратные хвостики? Нет уж! Она резко мотала головой, как норовистый жеребенок, едва служанка пыталась собрать волосы. Пусть будут растрепанными! Хотя бы этот маленький бунт. Завтрак проходил в строгой столовой. За низким столом восседал Фугаку Учиха, ее отец и глава клана. Его лицо будто было высечено из камня – холодное, непроницаемое, с острыми скулами и вечно нахмуренными бровями. Рядом сидела Микото, ее мать. Ее присутствие было как луч солнца в этой ледяной атмосфере. Микото улыбалась мягко, ее глаза светились теплом и тревогой одновременно. Она пыталась завязать легкую беседу, спросить о снах, о том, нравится ли новая игрушка. Саске отвечала скупо, отрывисто. «Да». «Нет». «Нормально». Ее взгляд скользил по строгим линиям комнаты, по портретам предков на стенах, по мечу отца, висевшему на видном месте. Она ловила на себе взгляд Фугаку – тяжелый, оценивающий. Он редко что-либо говорил ей напрямую, но его молчание говорило громче слов: *«Ты – Учиха. Ты должна соответствовать. Ты – наследница крови. Не подведи».* Это давление было почти физическим. После завтрака – «свободное время». Под присмотром, разумеется. Сегодня она выбрала сад. Небольшой, но безупречно ухоженный внутренний двор дома Учиха. Камни, мох, карликовая сосна, стройный ряд бамбука у стены. Красиво. Смертельно скучно. И слишком… тесно. Стены дома возвышались со всех сторон, как крепостные бастионы. Она присела на камень у крошечного пруда, где плавали несколько ярких кои. Смотрела на рыб, но мысли были далеко. *Сколько можно терпеть эти церемонии? Этот взгляд свысока? Это проклятое «Химе»?* Свобода. Ей нужно пространство, ветер в лицо, возможность орать, бежать куда глаза глядят, падать и пачкать это дурацкое кимоно! Не быть куклой в клетке из традиций и ожиданий. Внезапно ее темные глаза – глаза Учиха – сузились. Она почувствовала… присутствие. Легкое, едва уловимое, но несомненное. Как тень на краю зрения. Она резко повернула голову, устремив взгляд вверх, на крышу одного из строений. Ни кого . Только черепица и небо. Но она *знала*. Знает уже какое-то время. «Тень». Охранник. Назначенный отцом. Всегда рядом. Всегда невидимый. Всегда напоминающий: ты – ценность. Ты – собственность клана. Твоя свобода – иллюзия. В груди закипел знакомый гнев. Дерзкий, яростный, детский и в то же время не по годам осознанный. Она вскочила на ноги, забыв о рыбах, о саде, о приличиях. Подняла маленький кулачок в сторону пустой крыши. – Я тебя вижу! – выкрикнула она громко, ее голос звенел в тишине сада, полный вызова. – Я не кукла! Я не «Химе»! Я – Саске! И я уйду отсюда! Слышишь?! Ее крик – повис в тихом саду, встреченный лишь шелестом бамбука и гнетущим молчанием невидимой "Тени". Это молчание стало последней каплей. Оно было хуже любого приказа отца, хуже покорного "Химэ-сама" служанки. Оно означало одно: ее существование, ее ярость, ее отчаяние – *ничего не значат*. Для клана она была лишь ценной вещью в красивой упаковке, которой положено сидеть смирно в своей клетке. Гнев, острый и жгучий, как только что разбуженный Шаринган (хотя ее глаза пока оставались просто очень-очень темными), хлынул по жилам. Он вытеснил детскую неуклюжесть, заточил сознание до кристальной ясности. *Уйти. Сейчас же.* Она окинула сад быстрым, оценивающим взглядом. Высокие стены, гладкие и неприступные. Ворота – массивные, наверняка запертые или охраняемые. Но она жила здесь три года. Три года наблюдала, запоминала, ненавидела каждую песчинку этого совершенного заточения. И в углу сада, за пышным кустом камелии, росла старая вишня. Ее ветви, густые и раскидистые, переплелись с ветвями дерева, растущего *за* стеной, в соседнем, менее престижном квартале Конохи. Это была ее тайная надежда, план, который созревал в голове исподволь, в моменты особой тоски. Не раздумывая ни секунды, Саске рванула к дереву. Шелковое кимоно с гербом Учихи, символ ее ненавистного статуса, цеплялось за кусты, мешало бежать. С диким рычанием, больше похожим на шипение разъяренной кошки, она схватила подол и рванула что есть силы. Дорогой шелк поддался с неприличным треском. Теперь она была облачена в лохмотья, обнажающие худенькие коленки, но зато могла двигаться! Этот акт вандализма принес дикое, первобытное удовлетворение. *Так вам, идиотам! Никакой я вам не "химе"!* Дерево. Кора была шершавой, ветви – высокими. Ее тело было маленьким, мышцы – слабыми. Но ярость и отчаяние – лучшие катализаторы. Она вцепилась в нижнюю ветку, оттолкнулась босой ногой от ствола, завела другую ногу… и повисла, болтаясь как мешок. Воздух вырвался из легких со стоном. Но она не отпустила. Сжала зубы до хруста, почувствовав, как костяшки пальцев побелели от напряжения. *Держись. Держись!* Рывок за рывком, содрав кожу на ладонях и коленях о кору, она подтянулась, закинула ногу на ветку и вскарабкалась. Сердце колотилось как бешеное, дыхание свистело. Один уровень. Еще один. Ветки становились тоньше, прогибались под ее весом. Она не смотрела вниз. Только вверх, к переплетению с чужим деревом за стеной. Снизу донесся приглушенный возглас – служанка, вышедшая в сад, видимо, искать ее. "Химэ-сама? Химэ-сама!" Голос звучал встревоженно. Саске замерла, прижавшись к стволу, слившись с листвой. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Шум в ушах. *Не двигайся. Не дыши.* Служанка прошла мимо дерева, заглянула за камни у пруда, позвала еще раз и, не найдя, побежала обратно в дом – за подмогой. Время пошло! Саске рванула дальше. Царапины на лице, волосы, вырванные ветками, одежда – сплошная грязь и дыры. Она добралась до развилки, где ветви клановой вишни крепко обнимали ветви соседского клена. Зазор был узким, страшным. Глубина падения – несколько метров на каменные плиты сада или твердую землю улицы. Один неверный шаг… Она вдохнула полной грудью, пахнувшей пыльцой и страхом, и шагнула на тонкую ветку клена. Та качнулась жутко. Саске вскрикнула, инстинктивно присев, вцепившись руками и ногами. Ветка успокоилась. *Дальше. Только вперед.* Спуск по чужому дереву был не менее адским. Она сползала, скользила, падала с последних полутора метров, приземлившись в мягкую грязь чьего-то огорода. Удар выбил дух, но не сломил. Она лежала, задыхаясь, чувствуя холодную грязь на щеке, боль в содранных ладонях, дикую усталость во всем теле. Но над ней было небо. Открытое небо, а не крыша проклятой птичьей клетки Учиха. И запах… Запах свободы пах гниющими овощами, влажной землей и чем-то чужим, неизведанным. Он был восхитителен. Она вскочила. Перед ней был узкий, грязный переулок. Дома попроще, белье на веревках, запах дешевой еды. Никаких безупречных садов, никаких свитков с веерами. Это был *ее* шанс! Саске побежала. Босые ноги шлепали по мокрой земле и камням, рваное кимоно развевалось, как знамя бунта. Она не знала, куда бежит. Просто *от*. От дома, от клана, от слова "химе". Повороты, еще повороты. Она нырнула под телегу, запряженную ворчливой лошадью, проскочила мимо орущей старухи, выливающей помои. Ее маленькая фигурка мелькала в тенях, как испуганный, но решительный зверек. Каждый незнакомый звук заставлял сердце сжиматься от страха. Каждый взгляд прохожего – а они были: удивленные, насмешливые, осуждающие – обжигал. "Эй, детка, ты чья? Упала?" – крикнул какой-то мужчина. Она только прибавила шагу, зажав в кулаке клочок своего когда-то безупречного кимоно. Усталость накатывала волнами. Дыхание стало хриплым, в боку закололо. Она споткнулась о камень и упала, растянувшись во всю длину на пыльной дороге. Колени и локти горели огнем. Слезы – первые за весь этот безумный день – наконец хлынули, смешиваясь с грязью на лице. Она хотела встать, но тело не слушалось. Это был конец? Ее поймают? Отволокут обратно? Мысль была невыносимой. И тут она увидела их. Тени. Не одна. Две, три. Бесшумно скользящие по крышам низких домов переулка. Двигающиеся с убийственной синхронностью и скоростью, недоступной обычным людям. АНБУ. Или просто клановые стражи. Неважно. Они нашли ее. Как и предрекала "Тень". Одна из теней спрыгнула с крыши, приземлившись бесшумно в метре от нее. Высокая, в маске с узкими прорезями для глаз. Саске попыталась отползти, издав жалкий, рычащий звук. Но сильные руки легко подхватили ее, прижав к жесткому панцирю доспехов. Она билась, царапалась, пинала, вырывалась из последних сил, выкрикивая хриплое: "Отстань! Отпусти! Я не вернусь! Нет!" Но это было как биться головой о скалу. Ее бунт, такой яростный и отчаянный, длился, может, полчаса. И закончился вот так – в грязи переулка, в безжалостных руках стража, который даже не удостоил ее ответом. Ее понесли назад, к высоким стенам. Она висела как тряпичная кукла, глотая слезы унижения и ярости. Потерянный ботинок, клочья шелка, содранная кожа – все это было свидетельством ее дерзости и полного поражения. Когда они приблизились к задним воротам усадьбы Учиха, там уже стоял Фугаку. Он стоял неподвижно, как статуя, руки за спиной. Его лицо было темнее грозовой тучи. Никакой тревоги, только ледяной, всесокрушающий гнев и… разочарование. Глубочайшее, бездонное разочарование. Рядом с ним, чуть позади, стояла Микото. Ее лицо было бледным, глаза красными от слез, руки сжаты у груди. В ее взгляде читался ужас, облегчение и бессильная боль. Страж поставил Саске на ноги перед отцом. Она едва стояла, дрожа всем телом, но подняла голову. И встретила взгляд Фугаку. Взгляд, который казался тяжелее всех стен клана вместе взятых. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А она, глотая ком в горле, сжимая окровавленные кулачки, пыталась держать этот взгляд, не отводя глаз. Внутри все кричало от страха и боли, но она не опустила голову. Не сейчас. Тишина длилась вечность. И вдруг ее нарушил резкий, знакомый голос, прозвучавший сверху, с крыши главного дома: – Что за шум, отец? И что это за… чучело? – Итачи Учиха, ее старший брат, гений клана, стоял на краю крыши, глядя вниз с холодным, отстраненным любопытством. Его взгляд скользнул по грязной, оборванной, плачущей фигурке сестры, и в его глазах не было ничего, кроме легкого любопытства. Этого было достаточно. Последняя капля. Саске, забыв про отца, про стражей, про боль, залилась новыми, горькими слезами, выкрикнув сквозь рыдания, больше себе, чем кому-либо: "Я… Я не чучело! И я не… не ХИМЕ!" Но ее крик потерялся в холодной тишине двора Учиха. Клетка захлопнулась . Ее крик отозвался жалким эхом в каменном мешке внутреннего двора Учиха. Ответом было лишь леденящее молчание Фугаку, безмолвная агония Микото и оценивающий взгляд Итачи с высоты. Унижение и ярость смешались в комок у горла, но слезы уже высохли на грязных щеках. Теперь оставался только страх. Глухой, животный страх, исходящий от каменной фигуры отца. Фугаку лишь сделал едва заметный жест рукой в сторону главного дома. Страж, все еще крепко державший Саске (ее руки уже немели от его хватки), двинулся вперед. Микото сделала шаг, рот ее приоткрылся, чтобы что-то сказать, умолять, но один взгляд мужа заморозил ее на месте. Она сжала руки у груди так, что костяшки побелели, и опустила глаза. Итачи бесшумно исчез с крыши. Саске пронесли через знакомые, ненавистные коридоры. Не в ее комнату. Не в ванную, чтобы смыть грязь и кровь. Ее привели в пустое, холодное помещение в глубине дома – что-то вроде тренировочного зала для медитаций или, как она внезапно поняла с леденящим ужасом, для наказаний. Пол был голым деревом, стены пустынны. В углу стояла низкая скамья из темного, тяжелого дерева. Фугаку вошел следом. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он подошел к стене, где висели несколько предметов: тренировочный меч, связка бамбуковых палок разной толщины. Его рука без колебаний выбрала одну из них – гладкую, отполированную временем и, вероятно, использованием, толщиной чуть меньше его большого пальца. *Суттику*. Бамбуковая трость для наказания. – Положи ее, – голос Фугаку был тихим, как шелест бумаги, но резал воздух острее клинка. – Лицом вниз. Приподними кимоно. Страж без промедления опустил Саске на скамью. Грубая древесина впилась в ее ссадины на животе. Сильные руки прижали ее спину, а другая пара рук (появился еще один страж) грубо задрала остатки грязного, порванного кимоно выше поясницы, обнажив худенькие, детские ноги, испачканные землей и кровью от падений, но особенно – икры. Бледную, гладкую кожу, никогда не знавшую серьезной боли. Саске задышала часто-часто, как загнанный зверек. Она пыталась вырваться, но ее прижали с нечеловеческой силой. Все, что она могла видеть, – это темные деревянные доски пола и тени от ног взрослых мужчин. Запах пота, металла доспехов и… холодной решимости отца. – Три удара, – произнес Фугаку. Его голос был лишен эмоций, как у автомата. – За позор клана. За неповиновение. За попытку бегства. Заявлять о себе, как о простолюдинке. Он встал сбоку. Саске услышала легкий свист воздуха – *суттику* описывал короткую дугу. **Первый удар.** Он пришелся точно по самым выпуклым частям икр. Боль была неожиданной, чудовищной. Не просто шлепок, а жгучий, разрывающий электрический разряд, пронзивший мышцы до кости. Саске вскрикнула – пронзительно, – все ее тело вздрогнуло и напряглось в тщетной попытке убежать от агонии. На коже мгновенно выступила ярко-алая полоса, быстро наливающаяся багровым синяком. Слезы хлынули ручьем. – Один, – холодно отсчитал Фугаку. **Второй удар.** Пришелся чуть ниже первого, перекрывая часть первой полосы. Боль была хуже, потому что она ее *ждала*. Глухой, мокрый звук удара по плоти. Сухожилия свело судорогой. Саске завыла, захлебываясь слезами и слюной, брыкаясь ногами в бессильной ярости и страдании. Но руки стражей были как тиски. Вторая полоса горела адским пламенем. – Два. Пауза. Саске всхлипывала, ее тело сотрясали судороги. Боль пульсировала в ногах волнами, сливаясь в сплошное море огня. Она пыталась втянуть ноги, спрятать их, но это было невозможно. Мысль о третьем ударе сводила с ума. **Третий удар.** Самый сильный. Он пришелся точно в то место, где багровые полосы пересекались. *Щелк!* – негромкий, но ужасающий звук, больше похожий на удар по сырому полену. Саске не закричала. Воздух вырвался из ее легких со стоном, переходящим в беззвучный вой. Глаза закатились, тело обмякло на мгновение, прежде чем снова сжаться в спазме. На месте удара кожа не просто покраснела – она *порвалась*. Маленькая, но отчетливая ссадина, из которой выступили капельки алой крови, смешиваясь с сине-багровым пятном чудовищного синяка, покрывавшего теперь почти всю заднюю поверхность обеих икр. Боль была всепоглощающей, белой и слепящей. – Три, – произнес Фугаку. Звук *суттику*, брошенной на пол, был финальным аккордом кошмара. Давление на спину и ноги ослабло. Саске безвольно сползла со скамьи на холодный пол. Она не могла встать. Ноги не слушались, превратившись в два пульсирующих огненных обрубка. Любое движение, даже дыхание, отзывалось невыносимой болью в икрах. Она лежала, свернувшись калачиком, лицом в пыль пола, сотрясаясь от тихих, прерывистых рыданий. Слезы текли сами собой, смешиваясь с грязью и пылью. Унижение было абсолютным. Боль – невыносимой. Она чувствовала себя раздавленной, сломанной игрушкой. Фугаку стоял над ней, рассматривая свою работу. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме холодного удовлетворения исполненного долга. – Отнесите ее в комнату, – приказал он стражам. – Пусть служанка обработает раны. Никаких обезболивающих. Боль – лучший учитель. И удвойте караул. У окна, у двери. Ни шагу без наблюдения. Стражи снова подхватили Саске. Боль при прикосновении к ногам заставила ее вскрикнуть. Ее понесли, как тряпку, обратно по коридорам. Мимо двери, где, приоткрыв створку, стояла Микото. Мать смотрела на дочь, и слезы беззвучно текли по ее щекам, но она не посмела приблизиться, не посмела заговорить. Ее бессилие было почти таким же болезненным, как удары *суттику*. В комнате служанка, бледная как полотно, уже ждала с тазом теплой воды, чистыми тряпками и баночкой с резко пахнущей мазью. Обработка ран была новым витком пытки. Прикосновение влажной тряпки к ссадинам на коленях и локтях было неприятным, но терпимым. Но когда тряпка коснулась разбитых, окровавленных икр… Саске забилась, закричала, пытаясь оттолкнуть руки служанки. Та, со слезами на глазах, но с железной решимостью, удерживала ее, бормоча бесконечные "Простите, Химэ-сама, простите…". Мазь, обладающая дезинфицирующими свойствами, жгла как огонь, впитываясь в разгоряченную, поврежденную кожу . Лунный свет не достигал её футона. Боль пульсировала в такт сердцу, напоминая о позоре и бессилии. Мысли путались: стены, бамбук, скамья, алый синяк, клетка... Острая боль сменилась свинцовой тяжестью, приковывающей к месту. Последним ощущением был запах страха и пыли из комнаты наказаний. Потом – падение внутрь. В бездну истощения, где боль стала далёким эхом, а стены Учиха растворились. Сон накрыл её, как тяжёлое покрывало, не дав покоя. В забытьи остался лишь смутный образ решётки клетки и холодных, оценивающих глаз. Дыхание выровнялось, кулачки разжались. На щеке в полоске света застыла последняя слеза.