Часть 2

Полгода. Шесть долгих месяцев, отмеренных тиканьем старинных часов в холле особняка Учиха и ритмом строгих расписаний. Шесть месяцев с тех пор, как всепоглощающая боль в икрах сменилась глубокими, багровыми шрамами – немыми, жгучими напоминаниями о цене бунта. Они ныли перед дождем и когда Саске слишком долго сидела в сейдза. Шесть месяцев под удвоенным караулом «Теней». Теперь их было не одна, а две. Постоянно. Одна – у двери ее комнаты, вторая – в саду, на крыше или сливаясь с тенью сосны. Их незримое присутствие ощущалось кожей, как статический заряд перед грозой, постоянное давление на затылок, заставляющее держать спину прямой, а взгляд – опущенным. Саске внешне стала безупречной «Химэ-сама». Кимоно – идеально отглаженное, без единой морщинки, герб Учиха – гордостью, а не клеймом (по крайней мере, внешне). Прическа гладкие, тугие хвостики, затянутые черными лентами (сопротивляться уже не было сил, только внутреннее сжатие кулаков до побеления костяшек при каждом прикосновении рук служанки). Поклоны градусные, выверенные. Ответы на завтраке вежливые, односложные, лишенные даже намека на прежнюю угловатость или протест. «Да, Отец». «Нет, Мать». «Спасибо». Она научилась опускать глаза перед ледяным взглядом Фугаку, превращаясь в маленькую, идеально отполированную статую. Лишь легким кивком отвечала на трепетную, полную немой боли заботу Микото. Ее темные глаза, гордость и проклятие клана, чаще всего были опущены или смотрели в пустоту перед собой, в тот глубокий, спрятанный уголок души, где еще тлел огонек «ДО» и жила ярость, загнанная глубоко, глубоко под слои вынужденного послушания, как зверь в клетке. Свободное время (все так же под неусыпным оком) она по-прежнему проводила в саду. Но теперь не бунтовала, не кричала на невидимых стражей. Она сидела у пруда с кои, наблюдала за стрекозами, рисуя в уме их стремительные траектории, или просто смотрела в узкую щель между высокими, гладкими стенами особняка. Туда, где был виден клочок настоящего, шумного неба Конохи, пролетающая птица, верхушка чужого дерева. Скука сменилась тихим, иссушающим отчаянием. Клетка ощущалась не просто прочной – она ощущалась вечной. Воздух сада, некогда пахнувший свободой, теперь был таким же густым и тяжелым, как воздух в доме. И вот, в один из таких бесконечно длинных дней, когда солнце только начало клониться к закату, окрашивая строгие линии сада в теплые, обманчиво мягкие золотистые тона, она услышала его. Не шелест листвы под ветром, не осторожный шаг служанки, принесшей чай. Что-то маленькое, юркое, отчаянное. Едва уловимый шорох в самом дальнем, самом запущенном уголке, заросшем диким плющом и старыми, никем не подрезаемыми кустами азалии. Саске замерла, инстинктивно насторожившись, как олень, учуявший хищника. Ее восприятие, обостренное месяцами жизни под прицелом «Теней» , уловило не только шорох, но и слабый, прерывистый, жалобный писк. Звук абсолютной беспомощности. Сердце екнуло, забилось чаще – не только от страха быть замеченной не там, где положено, но и от внезапного, острого любопытства. *Что там?* Она осторожно, с кошачьей грацией, которой научилась за эти полгода, чтобы не привлекать внимания, подползла , раздвигая колючие ветви азалии у самой холодной каменной стены. Пыль въелась в шелк кимоно у колен, но ей было не до того. Она раздвинула последние ветви… и замерла, затаив дыхание. В небольшом углублении у корней, на жалкой подстилке из сухих листьев и обломков веток, лежал он. Лисенок. Совсем крошечный, размером с ее сжатую ладонь. Рыжевато-бурая шерстка была взъерошена, слиплась от чего-то темного (грязи? крови?) на боку. Крошечный черный носик отчаянно подрагивал, улавливая ее запах. Но больше всего поразили глаза. Огромные, темные, влажные, как спелые сливы. Они смотрели на нее не с агрессией дикого зверя, а с немым, вселенским ужасом и бездонной мольбой. Одна задняя лапка была неестественно вывернута, явно сломана – возможно, при падении со стены, в схватке с собакой или просто под колесом телеги в том шумном мире за стеной, который он так отчаянно пытался покинуть или в который так отчаянно пытался вернуться. *Бедняга...* Мысль пронеслась ясно, резко и неожиданно тепло, как первый луч солнца после долгой зимы. Не «зверь», не «угроза чистоты клана», не «добыча». Именно – бедняга. Как она сама. Запертая. Сломанная. Бесконечно одинокая в этом огромном, враждебном мире. Саске оглянулась через плечо, напрягая слух до предела. Ни звука, кроме шелеста листвы. «Тени» обычно держались на крышах или в тени высоких сосен, откуда был максимальный обзор, но этот глухой уголок, заваленный старыми камнями и густыми зарослями, был слепой зоной. Сердце застучало чаще, сильнее, наполняясь не страхом, а диким, запретным азартом. *Тайна. Ее тайна. Только ее.* Мысль была опьяняющей. – Тссс, – прошептала она, едва слышно, протягивая руку ладонью вверх, но не прикасаясь. Голос дрожал, но она заставила его звучать мягко. – Тише. Не бойся. Я… я не сделаю тебе больно. Обещаю. Лисенок зашипел, слабо оскалив крошечные, острые, как иголки, зубки, и попытался отползти глубже в укрытие. Резкое движение отозвалось болью – он взвизгнул, тонко, пронзительно, и замер, дрожа всем телом. Боль в его огромных глазах была такой знакомой, такой родной… Она видела ее каждое утро в зеркале. Действовать нужно было быстро и бесшумно. Саске сорвала несколько больших, гладких листьев гинкго, сделала из них нечто вроде корзинки с высокими бортами. Потом, затаив дыхание, медленно, плавно подсунула ее под беспомощное тельце. Лисенок снова зашипел, выгнулся, но сил сопротивляться не было. Она бережно, как драгоценную фарфоровую куклу (которой ее саму считали), подняла импровизированные носилки и перенесла его в свое тайное убежище – узкую, скрытую естественным навесом скалы и густой листвой разросшегося куста камелии, недалеко от пруда. Здесь было сухо, относительно мягко от слоя старого мха, и главное – совершенно скрыто от любых взглядов сверху. Только небо, кусочек пруда и они. Потом началась операция «Спасение Рыжика» (имя пришло мгновенно – Kitsune звучало слишком величественно, Акамару – уже занято, а он был просто… Рыжик). Она стащила с завтрака кусочек вареной курицы – самый сочный, который смогла незаметно зажать в ладони и спрятать в складке широкого рукава кимоно. Сердце колотилось как бешеное, когда она делала это под каменным взглядом отца. *Украла. Я украла.* Мысль была одновременно пугающей и восхитительно дерзкой. Ее первый сознательный, пусть и мелкий, бунт после наказания. Она налила в углубление гладкого камня чистой воды из пруда, предварительно убедившись, что рядом нет лягушек. Рыжик сначала недоверчиво тыкался носом в курицу, фыркал. Но голод – сильнее страха. Вид, как он, наконец, схватил крошечный кусочек и стал жадно, отчаянно грызть его, зажмурившись от удовольствия, заставил что-то впервые за долгие месяцы сжаться в груди Саске не от привычной боли или гнева, а от… чего-то теплого и щемящего. *Он такой маленький. Совсем один. И доверился… мне.* Это осознание было ошеломляющим. Лапу она вылечить как следует не могла – знаний не хватало. Но она вспомнила обрывки из прошлой жизни – гипс, шины. Нашла две прямые, тонкие, но прочные палочки от старой бамбуковой изгороди. Потом, краснея даже в пустоте сада, оторвала длинную тонкую полоску от своего нижнего белья (единственное, что можно было незаметно испортить). Фиксировала сломанную лапку, стараясь не причинять лишней боли, ее пальцы дрожали. Рыжик скулил, вырывался, лизал ее руки шершавым язычком, но в конце концов затих, словно поняв, что ей можно доверять. Его доверие было бесценным даром. Так началась их странная, опасная и бесконечно дорогая дружба. Каждый день, в отведенные скучные часы в саду, Саске первым делом неслась к своему кусту, едва служанка скрывалась за углом. Она приносила «трофеи»: кусочки мяса или рыбы, спрятанные в платок; сладкую фасоль из десерта; размятый рисовый шарик; однажды даже украденную ягоду клубники, аромат которой сводил Рыжика с ума. Она научилась тихо разговаривать с ним, голосом, который не узнала бы сама – мягким, без привычной сдержанной горечи. Она рассказывала ему о нудных уроках каллиграфии, о том, как чернила вечно пачкают пальцы; о ледяном взгляде отца, от которого стынет кровь; о том, как до тошноты ненавидит слово «Химэ» и покорные поклоны служанок. Она шептала ему о своих снах – странных, обрывчатых, где мелькали огни машин и гул незнакомых механизмов. Он слушал, наклоняя голову набок, его умные темные глаза, так похожие на ее собственные, казалось, впитывали каждое слово, каждую нотку боли. Иногда он тихо повизгивал в ответ, как будто утешая. Он поправлялся на удивление быстро. Лапа срослась кривовато, оставив небольшой шрам и легкую хромоту, но он научился на нее опираться и даже бегать. Из жалкого, полумертвого комочка он превратился в озорного, невероятно подвижного лисенка с пушистым хвостом-метелкой. Его любимой забавой стала охота за солнечными зайчиками. Саске находила отполированный солнцем и водой камушек и ловила им луч, водя ярким пятнышком по мху, корням, своим тапочкам. Рыжик носился за невидимой добычей с азартом, граничащим с безумием: кувыркался через голову, подпрыгивал на всех лапах разом, резко разворачивался на месте, издавая тихое, похожее на птичье чириканье тявканье. Саске смеялась. Тихим, сдержанным, но настоящим детским смехом, который давно, казалось, навсегда умолк в этих каменных стенах. В эти мгновения она забывала о клане, о веере Учиха, о невидимых «Тенях» и шрамах на ногах. Она была просто Саске. Ребенком. Девочкой с ее единственным, самым преданным другом. И это было чистое, беззаветное счастье. Рыжик отвечал ей безграничной преданностью. Он терся о ее ноги, оставляя рыжие волоски на темном шелке, лизал пальцы, когда она их протягивала. Он засыпал у нее на коленях теплым, уютным, мурлыкающим комочком, его ровное дыхание и тихое посапывание были лучшей музыкой. Его доверие было щитом от гнетущей атмосферы клана. Но их мир был хрупким, как паутинка. Играть приходилось в гробовой тишине, прерываемой лишь шепотом и самым тихим тявканьем. Один неверный звук, один слишком громкий визг во время игры – и «Тени» спустятся как коршуны. Саске развила в себе почти сверхъестественную чувствительность к их присутствию. Легчайшее изменение давления воздуха, едва слышный звук – шорох черепицы, щелчок – заставляли ее мгновенно замирать. Она резко подносила палец к губам: «Тссс! Опасность!» И Рыжик… понимал. Мгновенно. Он прижимался к земле, сливаясь с цветом опавших листьев и тенями, и замирал, превращаясь в камень. Лишь его черный носик тревожно подрагивал, улавливая угрозу. Они лежали, не дыша, сердце Саске готово было вырваться из груди, пока незримая опасность не отступала, растворяясь в привычном фоне сада. Хранить эту тайну было не просто сложно – это было ежедневным подвигом на грани провала. Приходилось тщательно вытряхивать каждую рыжую шерстинку с кимоно перед возвращением в дом (благо, у Учиха темные цвета были в почете). Следы еды – крошки, капли бульона – нужно было закапывать или смывать в пруд. Особенно страшно было за запах. Саске украдкой нюхала рукава, боясь, что от нее пахнет диким зверем. Она приносила из кухни сушеные лепестки хризантемы и мяту, растирала их в ладонях после игр с Рыжиком. Однажды служанка, принесшая свежие полотенца, решила пройти через сад, а не вокруг. Она направилась прямиком к их полянке! Саске, игравшая с Рыжиком в «прятки» за камнем, едва успела среагировать. Схватив ошалевшего лисенка, она сунула его под широкие полы своего кимоно, прижав к животу, и встала, притворяясь, что с восхищением разглядывает огромный цветок камелии. Рыжик замер, но его тепло и дрожь передавались ей через тонкий шелк. – Химэ-сама, вы здесь? – спросила служанка, слегка запыхавшись. – Вас зовут к уроку музыки. – Да, – ответила Саске, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а лицо выражало лишь легкую задумчивость. Она даже прикоснулась к лепестку. – Просто… любуюсь камелиями. Они сегодня особенно прекрасны. Я сейчас приду. Служанка поклонилась, бросив беглый взгляд на необычно помятое кимоно у пояса Саске, но ничего не сказала и удалилась. Под шелком что-то теплое и пушистое нервно дернулось, и Саске почувствовала влажный нос, тыкающийся ей в руку. Отлегло. Но страх был липким и холодным. Этот постоянный страх быть обнаруженной был вечным спутником их радости. Но он же делал каждую их встречу, каждый смешной кульбит Рыжика, каждое его доверчивое прикосновение – бесконечно ценным. Это был их маленький, хрупкий мир сопротивления. Мир, где она была не Саске-химе, наследницей крови Учиха, обреченной на величие или гибель, а просто Саске. Девочкой. Человеком. С рыжим чудом, которое выбрало ее своим другом. Однажды вечером, когда сумерки уже сгущались, окрашивая сад в сизые тона, а Саске должна была вот-вот уйти, Рыжик, гонявшийся за последним солнечным зайчиком, вдруг остановился. Он подбежал к ней, сел перед ней на задние лапы, его пушистый хвост нервно подрагивал. Потом осторожно положил свою мордочку ей на колени. Его теплый, влажный нос ткнулся ей в ладонь, и он посмотрел на нее. Не умоляюще, как в первый день, а с такой глубокой, безмолвной тоской и преданностью, что у Саске перехватило дыхание. Он тихо, жалобно взвизгнул. Не от боли. Это был звук чистой, невысказанной привязанности и грусти от предстоящей разлуки. Саске не сдержалась. Она наклонилась, обняла его теплый, пахнущий солнцем и травой комочек, прижалась лицом к его пушистой шейке. Комок подступил к горлу, застилая глаза. – Я знаю, Рыжик, – прошептала она, ее голос сорвался. – Я знаю. Я тоже не хочу уходить. Но надо. Иначе… – Она не договорила, но он, казалось, понял. – Завтра. Я приду завтра. Обязательно. С чем-нибудь вкусным. Она встала, отряхивая кимоно, стараясь не смотреть на него. Рыжик не пытался последовать, не скулил. Он сидел там, где она его оставила, лишь его умные темные глаза провожали ее, а хвост медленно вилял из стороны в сторону. Он выучил правила их игры. Правила выживания. Возвращаясь в дом по безупречно чистым, холодным коридорам, где воздух снова становился густым от неписаных правил, ожиданий и вечного давления, Саске несла в себе это тепло. Тепло маленького доверчивого существа. Тепло своей тайны. Тепло своего островка настоящей жизни. Шрамы на икрах под кимоно ныли знакомой, тупой болью, вечным напоминанием о цене ошибки, о силе клана, который может сломать. Страх быть пойманной сжимал сердце ледяными кольцами, предупреждая о последствиях. Но теперь внутри, рядом с привычной горечью и спрятанной глубоко яростью, жило что-то новое. Что-то хрупкое, как первый весенний ледок на пруду, но невероятно, обжигающе теплое. Что-то, за что стоило бороться. Ради завтра. Ради этого рыжего луча света в ее личной тьме. Ради Рыжика. Она тихо скользила по коридору, ее лицо снова было гладкой, бесстрастной маской «Химэ-сама», дочери главы клана. Но глубоко в темных, как смоль, глазах Учиха, где бушевал вовсе не детский ум, теплилась и горела крошечная, упрямая искорка. Искра жизни, надежды и неистребимой воли. Зажженная маленьким, хромым, рыжим чудом в дальнем углу сада.