Часть 18

Третий месяц больничного заточения превратил Саске Учиху в стихийное бедствие в палате номер 6. И сегодняшнее утро началось, как обычно, с разборок. "Саске!" – голос Микото Учихи, обычно мягкий и мелодичный, сейчас звенел, как натянутая струна. Она стояла посреди палаты, скрестив руки, а перед ней, упираясь руками в бока и демонстративно отставив ногу, стоял ее сын. На его лице играла самая невинная и одновременно самая издевательская улыбка, которую только можно вообразить. Рядом нервно теребила халат старшая медсестра Шизука, чье лицо было красно от возмущения. "Мама, ну что ты! – Саске раскинул руки, изображая полное непонимание. – Это же просто шалость! Ну пробежался ночью по пустым коридорам в халате наизнанку… Ну свет фонариком в окна палат посветил… Скучно же! Четыре стены, потолок, невкусный овсяный кисель…" "Шалость?!" – Шизука не выдержала. – "Он устроил целое представление под окнами палаты старика Йори! Издавал душераздирающие стоны и кричал: 'Верни мой глаз, Паскуууда!' Старик чуть инфаркт не схватил! Подменил солевой раствор в системе Като-сана на… на слабительное ! У бедняги всю ночь живот бурчал, он от туалета не мог отойти!" Саске фыркнул, пытаясь скрыть смешок под кашлем. Его глаза, полные озорного огня, выдавали полное отсутствие раскаяния. Микото вздохнула, поставив ладонь на лоб. Она знала эту эволюцию поведения своего сына как свои пять пальцев, даже как то привыкла за последний месяц. В первый месяц находился почти коматозном унынии. Саске лежал, уставившись в потолок, отвечал на вопросы медперсонала односложно или молчал, ел без аппетита, спал по 16 часов в сутки. Истинный Учиха – гордый, замкнутый, несущий свою боль в молчании. Персонал ходил на цыпочках, говоря шепотом: "Бедный мальчик, такой травматичный опыт…" На второй месяц уже началась физиотерапии и фантомные боли проявились сильнее. Молчаливого страдальца как подменили. Саске превратился в колючего дикобраза. Он матерился (Шизука до сих пор краснела, вспоминая некоторые обороты), швырял подушки в медсестер, пытавшихся делать ему массаж поврежденных чакроканалов, отказывался от процедур, крича, что они "глумятся над калекой". Попытки успокоить или пристыдить заканчивались истеричными срывами: "Отстаньте! Конченые изверги!Мне больно!". Персонал шептался: "Сложный пациент… Ох, сложный…" Третий месяц: Физическое восстановление пошло в гору. Силы вернулись, боли утихли. И тут проснулся альтрэго Саске – не молчаливый страдалец и не истерик, а саркастичный, изобретательный и невероятно вредный ребенок, которому смертельно наскучила больничная рутина. Начался "град приколов". Подмена лекарств на безобидные, но странные жидкости (чайный гриб был вершиной). Рисование усов и рожек на плакатах по анатомии. Записки с угрозами от имени "Тайного общества любителей овсяного киселя". Ночные "прогулки" с целью напугать особо нервных пациентов или разыграть ночную смену. Персонал вздыхал: "Ох уж этот Учиха… Сегодня опять что-нибудь выкинет…" И вот, в последнюю неделю перед долгожданной выпиской, он умудрился напугать старика Йори до полусмерти. Микото опустила руку со лба и посмотрела на сына строго, но в глубине ее темных глаз мелькнуло что-то теплое – облегчение, что он снова *живой*, что его дух не сломлен. "Саске, – сказала она твердо, подходя и беря его за плечи. – Хватит. Скоро тебя выпишут. Через три дня. Оставшийся месяц восстановления чакры ты будешь долечиваться дома. И я очень хочу, чтобы ты вышел отсюда с гордо поднятой головой Учихи, а не как… как ночной кошмар больницы Конохи." Она мягко, но настойчиво подвела его к кровати и усадила. "Потерпи еще чуть-чуть. Пожалуйста." Саске, поддавшись ее напору, плюхнулся на кровать, но тут же надул губы, как маленький. "Ладно-ладно…" – пробурчал он. Потом его взгляд стал серьезнее. Он посмотрел на мать. "А Наруто? Ты говорила… насчет усыновления?" Тень пробежала по лицу Микото. Она села рядом на край кровати. "К сожалению, сынок, старейшины… остались непреклонны. Они отклонили наше прошение. Снова." Она видела, как в глазах Саске вспыхнул знакомый гнев, как сжались его кулаки. Она быстро положила свою руку поверх его сжатой ладони. "Но мы не сдаемся, Саске. Фугаку подал апелляцию. Ищет другие пути. Мы добьемся." Саске тяжело выдохнул, гнев постепенно сменился знакомой упрямой решимостью. Он кивнул. Потом спросил, глядя в сторону: "А… а этот его учитель? Тот, за барьером? Ты узнала кто это?" Микото на мгновение замерла. Ее взгляд стал чуть отстраненным, осторожным. "Узнала кое-что, – ответила она тихо, почти шепотом. – Но не здесь. Это… долгий разговор. Расскажу дома. Сейчас тебе нужно отдыхать и набираться сил перед выпиской." Она встала, поправила одеяло. "Спи. И, пожалуйста, – она бросила на него просящий взгляд, – без фокусов?" Саске лишь хмыкнул в ответ, закрывая глаза с преувеличенной покорностью. *** **День выписки.** Больница Конохи бурлила утренней суетой. Микото, держа в руках небольшой чемоданчик с вещами Саске, подписывала последние бумаги у администратора. Фугаку должен был подойти позже, его задержали дела в полиции. "Микото-сама! Микото-сама!" – панический крик заставил ее обернуться. К ней бежала запыхавшаяся медсестра из детского отделения. – "Саске-кун! Он… он пропал! Его нет в палате! Мы обыскали этаж, спортзал для реабилитации… Нигде!" Сердце Микото на мгновение упало, но тут же поднялось волной знакомого раздражения, смешанного с неизменной материнской тревогой. *Опять.* Она мысленно прокрутила возможные места. Сад? Нет, там скучно. Крыша? Его последнее прибежище для размышлений… и вредности. "Спасибо, я поищу его," – сказала Микото спокойно, передавая бумаги ошеломленному администратору. Она двинулась к лестнице, ведущей на крышу, не спеша. Холодный ветер встретил ее, когда она вышла на плоскую крышу больницы. И тут же долетело пение. Громкое, чуть фальшивое, но исполненное какого-то дикого, бунтарского энтузиазма. Саске стоял спиной к выходу, у самого края парапета, раскинув одну руку а другой придерживая гриф гитары. Его голос, еще немного хрипловатый после болезни, несся над крышами Конохи: "Стучится назойливо в дверь и грохочет! Разрывая мозги мои в клочья! Не пойму я, чего же он хочет?! Хочет!" Он повернулся, увидел мать, но не остановился. Его глаза горели озорством и освобождением. Он продолжил, даже громче, бросая слова в небо и в лицо ветру: " Не стучите в шестую палату Я лежал, я молчал! Умирал, воскресал! И опять засыпал в кресле! Нажал на педаль, чтобы минор вбил в королевство! Проклинал белый свет! Что тебя рядом нет! Понимал, что вот-вот взвою! Голодным волком под луною!" Микото не стала его прерывать. Она просто стояла и смотрела на своего сына – живого, неистового, сбросившего оковы больничных стен. Он закончил куплет, тяжело дыша, с ликующим, немного безумным огоньком в глазах. "Я лежал, я молчал! Умирал, воскресал! И опять засыпал в кресле! Нажал на педаль, чтобы минор вбил в королевство!" Тишина после его крика показалась оглушительной. Саске стоял, улыбаясь во весь рот, ожидая реакции. Микото покачала головой, но на ее губах тоже дрогнула улыбка. Она подошла к нему, взяла за руку. "Ну что, – сказала она мягко, но твердо, глядя ему в глаза. – Наигрался? Напелся? Напугал весь персонал в последний раз?" Саске хитро прищурился. "Может быть." "Тогда хватит, – Микото потянула его за собой к выходу. – Пора домой, озорник. Домашние стены крепче. И следить за тобой там будет проще." В ее голосе звучало облегчение и безграничная любовь. "Наконец-то домой, Саске." Он позволил ей вести себя, оглядываясь на крышу и улыбаясь прощальной улыбкой месту своих вынужденных страданий и вынужденных же проказ. Впереди был дом. И много вопросов, на которые Микото обещала ответить. Главные из них – о Наруто и о загадочном учителе за барьером.