Осколки памяти

                     Отголоски Комната хранила в себе тишину, похожую на шёпот забытой молитвы. Гермиона проснулась резко — будто её вытолкнуло обратно в реальность. Горло сжало, кожа — в испарине. Мгновение она не могла понять, где находится. Потолок — с лепниной, углы комнаты — в тени.  Холодный свет утра пробивался сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая пространство в болезненный белёсый цвет. Она была одна. Или… казалось? В груди всё ещё вибрировало эхо зеркального шепота. Голоса, что звали её, будто растворились в костях. «Помни, кто ты» — этот голос был и в зеркале, и в ней самой. Она села на кровати. Тело ныло. Особенно правая ладонь — на коже, кажется, выступили тёмные прожилки, как если бы вены пытались выжечь на поверхности забытый знак. Она дотронулась до них — они исчезли, будто их никогда не было. Сон? Нет. Она не спала. Это было настоящим. В дверь громко постучали. — Вставай, Грейнджер, — раздался голос Драко, слишком бодрый и раздражённый для столь раннего часа. — Завтрак. Или что ты там ешь с утра — свет, книги и моральное превосходство? Она выдохнула — медленно. Голос его раздражал, как и раньше. Но в нём была фальшь. Он был не в себе. Прятал что-то. — Я не голодна, — откликнулась она через дверь. — Прекрасно. Тогда приходи и посиди молча. Мне не хватает фона твоих упрёков. Тишина. Но она чувствовала: он не ушёл. Ждал. — Тебе не стоит спускаться туда, — наконец сказал он тише. — В восточное крыло. К зеркалу. — Почему? Пауза — Потому что ты не знаешь, что оно делает с тобой. А я… боюсь, что узнаю. Он ушёл. Его шаги затихли в коридоре. И всё же она ещё долго сидела, уставившись в дверной проём, будто за ним всё ещё стояла его тень. В зале было пусто, когда она спустилась. Ни Люциуса, ни Нарциссы, ни кого-либо ещё. Только Драко сидел у камина, в кресле, накинутый плед казался почти нелепым — слишком по-домашнему для него. — Доброе утро, Грейнджер, — не подняв взгляда, буркнул он. — Чай — там. Вряд ли тебя отравят. Пока. — Как благородно. — Угу. Если я умру от язвительности, пусть на надгробии напишут: «Погиб от остроумия узницы». Она села напротив. Молчали. Огонь трещал в камине, как будто скрывал чужие разговоры. — Драко, — начала она, осторожно, почти мягко, — ты ведь знал, что зеркало опасно. Почему тогда позволил мне... — Я не «позволял». Ты не из тех, кто слушает. Ты бы всё равно пошла. Лучше пусть под присмотром. — Под твоим? Он посмотрел на неё впервые с утра. В его глазах было что-то тревожное. — Может, я и хам. Но я не идиот. И если ты... если ты действительно та, о ком шепчутся в архивах Министерства и в старых кругах — я хочу знать об этом первым. До Люциуса. До остальных. Она подалась вперёд. — Почему ты так уверен, что я та? Он замолчал. Потом тихо сказал: — Потому что зеркало отозвалось на тебя. Потому что старый Мэнор тебя не отверг. И потому что... в ту секунду, когда ты стояла перед ним, твой силуэт в отражении — он был другим. Не твоим. Не совсем. Позднее она вернётся к этим словам. Позднее она поймёт, что в ту ночь отразилось не только её лицо, но и память. И кровь. Но пока — она просто смотрела в глаза Драко Малфою и впервые за всё это время не знала, с кем из них ей опаснее: с ним… или с самой собой.                     Тайный совет Свет в мраморном зале был тусклым, несмотря на висящие над каменным столом люстры. Пламя в них дрожало, будто знало: его свидетелями становятся тени. Люциус стоял у дальнего конца стола, вытянувшись как статуя. Его лицо было бесстрастным, но руки под мантией едва заметно дрожали. Напротив него, в полукруге, расселись оставшиеся — те, кого война не уничтожила, а страх сделал осторожнее. Они больше не носили маски. Но лица их были — как маски. Лишённые времени. Лишённые воли. — Она здесь? — спросила женщина в чёрном, сидящая ближе к теням. Её голос напоминал шелест сухих страниц. — Да, — кивнул Люциус. — Гермиона Грейнджер. Некто справа хмыкнул. — Жива. И в Мэноре. После всего. Удивительно. Даже для тебя. Люциус резко посмотрел на него. Тот замолчал. — Она не та, кем была. Это ясно. После Зеркала. После портала. После пробуждения... — И ты всё ещё держишь её под одной крышей с сыном? — Драко — умён. Он наблюдает. И если я прав — он уже многое понял. На мгновение зал наполнился молчанием. У каждого из сидящих за столом была своя причина бояться этого имени. Грейнджер. Была — всего лишь девчонкой с книгами. Теперь — символом непонятного. Неуправляемого. — Ты уверен, что она… это она? — осторожно спросил другой. — Наследница крови? Портала? Вестница… — Я вижу это, — ответил Люциус. — И я чувствую это. В доме. В зеркалах. Она связана с Вратами. И с тем, кто их создал. Слова зависли в воздухе. Женщина в чёрном медленно подняла взгляд. Её зрачки были затянуты дымкой. — Я видела её во сне. Но не как узницу. Как… ритуал. Как сосуд. — Значит, Лилиана… — начал кто-то. — Лилиана давно мертва, — прервал Люциус. — Но кровь её — нет. Это больше, чем мы думали. Это не просто родство. Это возвращение. Один из старейших за столом наклонился вперёд. Его голос был хриплым: — Ты говоришь, будто это хорошо. Ты забыл, чем обернулась Первая Печать? Ты забыл, что он сам — боялся её рода? Люциус посмотрел на пламя, будто видел там лица давно сожжённых. — Я ничего не забыл. Но времена изменились. Нас осталось мало. А страх… страх — слабость. Если она действительно та, кто может открыть Врата… мы должны быть первыми, кто возьмёт её сторону. — Или уничтожим её, прежде чем это сделают другие. Фраза прозвучала, как приговор. В зале стало холоднее. Даже огонь дрогнул. Женщина в чёрном встала. — Мы не первые, кто узнал. Её уже ищут. И есть те, кто ждут её смерти больше, чем её силы. — Кто? — резко спросил Люциус. Она наклонилась вперёд, как будто хотела прошептать, но произнесла вслух: — Он. После совета Люциус долго стоял в галерее перед одним из старинных зеркал. Там, где обычно отражалась его усталость, теперь возникла едва уловимая тень. Тёмные глаза. Бледное лицо. Усмешка. Он знал. И ждал. И Гермиона — была ключом. Но к чему именно, пока не знал никто.               Письмо и отражение Ночь в Мэноре наступала, как затмение. Не постепенно — мгновенно. Казалось, весь особняк замирал, задерживал дыхание, пока чьи-то чужие шаги не начнут звучать сквозь камень и дерево. Гермиона сидела у камина в одной из дальних комнат. Тепла от огня не было. Он горел беззвучно, словно по памяти, и освещал только кончики её пальцев. На коленях лежал свёрнутый свиток. Бумага была сухая, чуть шуршащая, как мёртвая кожа.  Письмо. Нарцисса оставила его в комнате, не произнеся ни слова. Просто положила у зеркала и исчезла, будто знала, что Гермиона прочтёт. Теперь — она была готова. "Гермиона, Если ты читаешь это — значит, Драко позволил тебе остаться в восточном крыле. Значит, дом открылся. И значит, время уже пошло вспять. Ты думаешь, ты пленница. Ты ошибаешься. Ты здесь не из воли Люциуса. И даже не по приказу Лорда. Ты здесь — потому что тебя позвали. Ты чувствуешь зеркала. Ты слышишь стены. Это — не безумие. Это — наследие. Я не могу сказать больше. Не здесь. Не сейчас. Но если ты найдёшь зал под библиотекой — вспомни имя своей бабушки. Настоящее. То, что она скрывала даже от тебя. Оно — ключ. И ты — последняя, кто может открыть то, что мы запечатали много лет назад. Ты думаешь, ты защищала магический мир. Но ты защищала ложь. Не доверяй Драко. Но и не отвергай его. Он — часть пути. Как боль. Как кровь. Как память. И ещё одно. Если ты увидишь его — не смотри в глаза. Ты поймёшь, кого я имею в виду. Слишком скоро. — Н.М. Гермиона медленно сложила письмо, словно боялась, что прикоснётся к проклятию. Губы её дрогнули. Руки холодели. Сердце билось неровно. — Значит, ты прочла, — прозвучал голос. Она не вздрогнула. Он стоял в дверях, как будто знал, что придёт именно в эту минуту.  Драко. — Почему ты молчал? — тихо спросила она. — Ты всё знал. — Нет, — он шагнул ближе. — Я знал часть. Я чувствовал. Дом шепчет, но не всем одинаково. С тобой он говорит. Со мной — молчит. — Тогда почему ты рядом? Он подошёл почти вплотную. Его лицо было другим. Не хладнокровным. Не враждебным. Скорее — уставшим. И слишком честным. — Потому что с тобой всё… началось. И с тобой всё… закончится. Он опустил взгляд, словно увидел в её глазах ответ, которого боялся. — Ты не понимаешь, Гермиона. Ты не просто ведьма. Ты — наследие. В тебе — ключ. Но если ты откроешь дверь, никто не знает, что выйдет изнутри. Может, даже не ты. — Я не верю в пророчества, — ответила она. — Я верю в волю. В выбор. Он усмехнулся, печально. — Иногда выбор — это уже часть пророчества. Они стояли молча. Где-то внизу, в коридоре, скрипнула дверь. Ветер прошелестел по старым гобеленам. И зеркало — то самое, пыльное и древнее — снова дрогнуло. На поверхности его проступила фигура. Высокий силуэт. С бледным лицом. Том Реддл. Он стоял за стеклом, как за гранью. И смотрел. Не моргая. Не дыша. Будто время замерло только ради него. И он произнёс, беззвучно, но ясно: — Гермиона. Врата открыты. Ты готова?