II

Однажды я пришёл домой с работы и застал Катьку сидящей на диване с печальным лицом, которым она уткнулась в свои поджатые колени. Свет в комнате не был включён, так что её освещал лишь подглядывающий в окна сиреневый вечер. Я тихо подсел к Катьке и, погладив её по белой руке, процитировал: — Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв… Катька взглянула на меня одними только глазами, не поворачивая головы, и вздохнула, ничего не сказав. Я понял, что она ждёт от меня побольше участия, хочет, чтобы я сам начал её расспрашивать о причинах её грусти и утешать её. Но я уже и без слов догадался, по крайней мере, что ничего действительно страшного не произошло, иначе бы она по-другому отреагировала на моё слегка ироничное поведение. Так что я сохранил этот тон. — Ну давай, рассказывай, что у тебя там стряслось, бедняжка моя маленькая, — сказал я и привлёк Катьку к себе, обняв её за плечи. Она покорно облокотилась на меня и всхлипнула. Катька явно заждалась меня, сдерживая эмоции, но теперь могла уже выпустить всё своё «половодье чувств». Как я понял по её последующему рассказу, у неё что-то не получилось на работе. Она была химиком-технологом по образованию и работала с фармацевтикой, так что я, как довольно далёкий от этой сферы человек (да и вообще не особо образованный), не очень понял деталей происшествия, но от меня это, слава богу, толком и не требовалось. Вдобавок Катьке что-то высказала по этому поводу какая-то старшая коллега, что и стало главным поводом для Катькиной печали. Однако многие коллеги Катьку поддержали, говоря, что для первого года работы это нормально, да и вообще она начала гораздо лучше многих из них, которые тоже когда-то были новичками и тоже ошибались. Словом, Катька дала мне и замок и ключ от этого замка. Она вручила мне свою печаль со всеми необходимыми подсказками для того, чтобы я мог её утешить. Мне не нужно было ничего выдумывать, нужно было лишь слушать и помогать ей утвердиться в её же мыслях, которые рассеивали её грусть, и критиковать другие мысли, которые её удручали. Таким образом, я высмеивал все нападки на Катьку и горячо соглашался со словами тех её коллег, что говорили ей о допустимости и нормальности каких-то ошибок для ещё неопытного специалиста. Через какое-то время Катька успокоилась. У меня получилось исполнить необходимую роль без помарок. Я был доволен собой и тем, что моя любимая больше не печалится. Сумерки уже окутали комнату, так что я встал и включил свет. Жизнь продолжалась. Я люблю наши с ней тихие вечера, когда мы остаёмся дома наедине друг с другом вместо похода в какое-нибудь публичное место. Даже если мы наговорились за день или устали, то мы всё равно наполняемся друг другом даже в молчании и в почти полном бездействии — каждым тёплым взглядом, каждым нежным касанием, каждой полной любви улыбкой… Мы так привыкли жить друг другом, что нам уже не нужны слова, не нужны экспрессивные поступки, чтобы доказать свои чувства, не нужно постоянное сексуальное напряжение, чтобы не желать расставаться ни на минуту. Столь полное взаимопонимание и взаимодополнение, безусловно, всегда меня восторгало, но вместе с тем и немало удивляло: ведь мы с Катькой, на первый взгляд, совершенно разные! Нам нравятся разные фильмы, разные книги, разная музыка… К тому же я всегда был довольно пассивным домоседом, тогда как она постоянно рвётся гулять и пробовать что-то новое. Раньше из-за этих различий я иногда чувствовал себя парализованным партнёром по танцам, которого поставили в пару к профессиональной танцовщице, каждое выразительное движение которой было полно жизни и энергии. Но позже выяснилось, что Катька тоже ощущает свою определённую неполноценность на моём фоне, считая себя глупой и импульсивной. И пока мы держали эти комплексы в себе, нам было порой неуютно и как-то стыдно, но стоило открыться друг другу — как сразу все страхи развеялись дымом от пожара нашей любви. Искренность и возможность быть самим собой — это, по-моему, фундамент любых романтических отношений. Некоторые мои знакомые, как я знал, зачастую многое скрывали от своих половинок. Они делили жизнь на мужскую и женскую, возводя между этими ипостасями жизни стену. Я же не могу представить себе наши с Катькой отношения, в которых бы я считал что-то «не её женского ума делом», а она бы считала меня типичным чёрствым мужиком, который никогда не поймёт её тонких чувств и глубоких душевных переживаний. На чём тогда основывать отношения, если у любовников нет некой общей души, органичного симбиоза чувств и взглядов? На сексе? На общем быте? На детях? Даже думать о таком скучно и страшно. Многим людям, как кажется, отношения нужны только для выполнения некоего социального норматива, исполнения долга перед обществом. Люди заводят друг друга как домашних питомцев: сюсюкаются, ласкаются, играют, но периодически строго отчитывают или даже дают по ушам, если «питомец» делает что-то не так. Питомцев заводят, выбирая их по «пушистости» и «красивости», то есть по внешности и способности вызвать приятные эмоции; но затем, когда питомца приносят в дом и начинают с ним жить, вдруг может выясниться, что у того скверный характер и какие-то неправильные и неискоренимые привычки. И от питомца избавляются. Поразительно, что подобное зачастую происходит и между людьми. Включив свет, я вернулся к Катьке на диван. Она положила ноги мне на колени, а голову — мне на плечо и погрузилась в смартфон, где у неё уже были заготовлены для меня смешные картинки и видео. Для неё это было тоже своего рода аутотерапией. Я же при этом посмеивался больше не с той ерунды, которую Катька мне показывала, а с того, как она сама по-детски радуется этой ерунде. В Катьке вообще было много такого, что можно было бы назвать инфантильностью и наивностью, но только в хорошем смысле. Она была простой, но не глупой, очень эмоциональной, но не истеричкой, умилительно забавной, но не карикатурной, ревнивой, но умеющей доверять и внушать доверие. Хоть ей и было уже 27, но она всё ещё была для меня девчонкой, распускающимся цветком, не отравленным пестицидами штампов, суеверий и предрассудков, которые другие называют жизненным опытом. Собственно, потому я и называл её не Катей, Катюшей или Катериной, а именно Катькой — как девчонку-хулиганку, заражающую меня своей энергией и задором. Чаще всего в том потоке развлекательного контента, который сохраняла и показывала мне моя жена, были карикатуры на супружескую жизнь, где высмеивались то женская ревность, то мужская безалаберность в быту, то ещё что-нибудь из будней семейных пар. Конечно, мы узнавали в этом себя. И иногда меня это несколько настораживало. Я вообще до свадьбы очень боялся семейной жизни. Я боялся, что так называемая бытовуха убьёт всю романтику и нашу влюблённость друг в друга, сделает нас похожими на миллионы других пар, что, как мне казалось, надоедают друг другу, превращая в рутину свою любовь, которая по определению рутиной быть не может, не имеет права, ведь иначе она просто умрёт. Но я рискнул. Я поверил, что Катька мне не надоест, ведь до свадьбы мы были уже пять лет вместе и успели срастись настолько, что я уже не мыслил жизни без неё. Она стала неотъемлемой частью меня. Без неё я был бы уже нежизнеспособен. Я уже не думал о других женщинах как о женщинах; я искал в них постоянно Катькины черты и не находил, всякий раз удивляясь, насколько моя жена уникальна в своих достоинствах и недостатках, что в сумме дают неповторимый букет цветов моего счастья. Может быть, это не любовь, а зависимость? Или же любовь — это и есть зависимость? Честно говоря, я не знаю, как определить любовь и как выразить словами то, что я чувствую к Катьке. Просто такую сильную симпатию принято называть любовью; и все вокруг говорят про любовь, но судьба у каждой любви — своя. Когда мы говорим о любви, мы говорим об одном чувстве, которое тем не менее ощущаем по-разному. Поэтому, наверное, нельзя никого научить «настоящей любви», можно лишь научиться — и каждый будет по-своему прав. Поэтому иногда я задумываюсь: совпадает у нас с Катькой представление о любви или нет? Могло ли произойти в нашей жизни нечто такое, что выявило бы различия в этих наших представлениях и разлучило бы нас? Впрочем, я гоню от себя эти мысли, ведь они бессмысленны и могут лишь породить беспочвенные сомнения. И без того львиную долю проблем, с которыми мы сталкиваемся, мы надумываем себе сами. Так, ещё до нашей свадьбы, Катька училась в университете в другом городе, из-за чего мы могли не видеться месяцами. И стоило мне в её отсутствие пойти с друзьями в такое место, где бы находилась хоть одна девушка, — всё, скандал на почве ревности был обеспечен! На такой сходке мне нужно было постоянно вести отчёт, что и с кем я делаю, а на следующий день ещё предстояло выслушивать по телефону гневную тираду продолжительностью в пару часов (и это вовсе не преувеличение). Я выше писал, что она не истеричка… Ну, в общем, раньше она немножко ей была. Но это можно было понять, так что я не обижался и стоически всё это выслушивал, стараясь своими спокойствием и рассудительностью показать ей, что нужно терпимо относиться к чужой свободе и уметь мне доверять, иначе зачем ей отношения с человеком, которому она не доверяет? Также я выше писал, что она умеет доверять… И это всё-таки правда. Даже в те моменты, когда Катька гневно или в слезах отчитывала меня по телефону за то, что я не веду ей онлайн-трансляцию мероприятия, где отдыхаю, я всё равно чувствовал, что она не верит в то, что я могу ей изменить. Просто, будучи натурой эмоциональной, она тяжело переживала эти наши отношения на расстоянии. Её тоска по мне, видимо, искала какой-то выход; Катьке не хватало тех ярких эмоций, которые она испытывала рядом со мной, и она компенсировала эту нехватку хотя бы эмоциями негативными. И неусыпный контроль с её стороны диктовался, как я теперь знаю, не сомнениями в моей верности, а желанием быть рядом, страхом упустить что-то в моей жизни, утратить хотя бы частичку связи со мной. Так что я относился к Катькиным заскокам с понимаем, тем более, что и сам, конечно, не был идеальным. Годы её учёбы в другом городе были для нас огромным испытанием, но то, что мы выдержали это и не расстались, пожалуй, говорит о многом. Мы тогда закалились, изучили друг друга, так сказать, в экстремальных условиях, после чего совместная жизнь под одной крышей с первого же дня казалась совершенной идиллией. Теперь мне не нужно было перед Катькой отчитываться, потому что мы всё делали вместе. Она больше не плакала и не кричала на меня, так как между нами больше не возникало недопониманий, ведь мы больше не обсуждали проблемы по телефону, а видели друг друга вживую и могли проявлять свои чувства в самой убедительной форме — так, как нельзя выразить на словах. Я вообще думаю, что слова лишь вредят проявлению чувств. Слова — орудие лжецов, и не зря поэт писал, что «мысль изреченная есть ложь». Я до сих пор с большим скепсисом отношусь к тезису о том, что женщины любят ушами. Нет, конечно, красивые слова все любят, и даже я не исключение, но всё же даже самые тёплые слова — лишь холодные льдинки в сравнении с любящим взглядом, трепетным прикосновением, терпким поцелуем… В общем, «поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст». Сразу вспоминаю, как впервые признавался Катьке в любви. Январь. Было холодно, мы сидели в коробке двора, на скамейке возле её дома. Вокруг были как бы разбросаны островки снега и клочки уснувшей до весны травы. Недалеко за решеткой забора гудели и ворчали машины. Дома вокруг подмигивали окнами, подглядывая за нами. Мы оба уже продрогли, но я всё плёл какую-то длинную речь с вкраплениями цитат из Ремарка и никак не мог остановиться, потому что очень волновался и тщетно пытался найти правильные слова, чтобы ощутить, что всё, мысль закончена и чувство выражено до конца. Тогда я ещё надеялся, что это возможно. Я был очень наивен. Тогда я знал о любви только по книгам, а что есть книга, как не нагромождение слов? Но Катька терпеливо слушала меня, хоть я и выглядел полным идиотом. Она хотела услышать от меня только три слова, но услышала нечто больше похожее на лекцию, то, что Умберто Эко описывал в своих «Заметках на полях «Имени Розы». Но когда я всё же закончил (видимо, проснулась совесть и стало жалко морозить девочку до смерти), то мы ещё какое-то время сидели на холоде и молча тёрлись носами, так как окоченевшие руки прятали в карманах. Это было очень забавно, но, как мне и до сих пор кажется в свете ностальгии, это было и очень чувственно и интимно — что-то вроде целомудренного секса на первом свидании. В ту зиму у нас вообще было традицией так отмораживаться — когда я провожал Катьку домой, и мы подолгу не могли распрощаться. Теперь же мы сидели в тепле, на диване, вместе, я держал в своих руках её хрупкое тело и не произносил ни слова. Я будто держал маленькую птичку, которая может вспорхнуть и улететь, если я издам какой-то звук или пошевелюсь. Я просто наслаждался моментом и был благодарен судьбе за то, что несмотря на все метели на нашем пути, мы с Катькой всё же оставались вместе и шли рука об руку. — Ты чё, спишь, что ли? — Спросила вдруг Катька, оторвавшись от телефона и задрав голову, чтобы заглянуть мне в лицо. — Нет. С чего бы мне уже спать? Да ещё и сидя! — Ну не знаю, ты что-то притих и не двигаешься даже… — Уже и притаиться нельзя! — Отшучивался я. — Спасибо, что хоть за спящего приняла, а не за мёртвого. — Типун тебе на язык! — Ой, да, ещё сплюнь через левое плечо три раза (как раз в меня) и по лбу мне постучи! — Да ну тебя! Катька недовольно поёрзала по мне и снова уткнулась в телефон. А я с улыбкой смотрел на неё. Сейчас, когда на меня нахлынули воспоминания о наших с ней первых встречах, мне отчего-то казалось чудом настоящее мгновение. Моя память сейчас была своеобразной шкатулкой с драгоценностями, которые я вынимал по очереди, перебирал, любовался, и бережно складывал обратно. Но не стоит увлекаться старыми воспоминаниями, сколь бы сладкими они ни были, — нужно творить воспоминания новые. И с этой мыслью я поцеловал Катьку в макушку и тихо позвал её: — Катька! — Чё? — Посмотри на меня. Она опять подняла на меня своё красивое лицо с потемневшими от размытой туши глазами, и тогда я потёрся своим носом об её нос. Катька довольно хихикнула и ответила мне тем же. Естественно, она поняла меня. Она вспомнила. И мы с ней снова оказались во дворе её родителей, на лавочке, посреди зимы, укрытые вечерним сумраком от любопытных глаз. Но нам не было холодно. И я молчал, потому что нам всё было ясно и без слов. И всё у нас было ещё впереди.