III

В те времена, когда у нас с Катькой были отношения на расстоянии, она однажды написала мне письмо. Бумажное. В конверте. Она считала это очень романтичным. Мне же, по правде сказать, это казалось ребячеством, потому, когда она стала просить написать ей письмо в ответ, я артачился как мог. И так и не написал. Нет, я не был вредным и не считал таким уж постыдным поступком написание письма от руки. Я честно пытался, хотел сделать Катьке приятно, но всякий раз, как я садился писать письмо, у меня возникало ощущение, что каждое слово, возникающее на бумаге, насквозь фальшивое. И я ничего не мог с этим поделать. Я перевёл уйму бумаги. Я писал и пафосно, и шутливо, и пародировал классиков…но так и не смог написать такое письмо, которое бы мне казалось искренним. В тот момент мне было важно написать хорошо, так что я отнёсся к вопросу даже слишком ответственно. Причём я понимал, что Катьке важен не столько текст, сколько сам жест, потому можно было вообще писать всё, что в голову взбредёт. Но у меня в этой самой голове прямо-таки щёлкнул какой-то переключатель, не дававший чувствовать это и относиться к задаче спокойно. Ведь, как говорил, кажется, Монтескье: человек умный чувствует то, что другие лишь знают. Вот я был далеко не умным, потому что я только знал, что жест важнее текста, но чувствовал я что-то совершенно другое. В общем, так и не написал я письмо за пять лет… Но мне всегда хотелось, чтобы моя девушка считала меня романтиком. А какой же я романтик, если она мне рукописное письмо написала, а я не смог сделать того же в ответ? Это мучило меня, было чем-то вроде незакрытого гештальта. И мучения мои продолжались до самой нашей свадьбы. В ночь перед свадьбой мне не спалось. Катька ночевала у родителей, так что я был предоставлен самому себе. Я нарезал круги по своей комнате, скрипя полами и просеивая через сито памяти бесчисленные моменты жизни — той своей уже старой жизни, которая должна была кануть в Лету, уступив жизни новой, супружеской, где мне придётся уже перестать быть независимой единицей и взять на себя ответственность за другого человека. Я сильно нервничал и сомневался, что готов ко всему этому. Всё у меня в уме перемешалось, так что голова шла кругом и нужно было за что-то зацепиться. Так мне и пришла мысль написать письмо. Это было самое время — момент, когда я уже просто не в состоянии думать о стиле, аутентичности или ещё какой ерунде. Я чувствовал, что мне просто необходимо упорядочить хаос, в который погружался мой рассудок; нужно выстроить цепочку последовательных событий, которые пробудили мою любовь и привели меня к этому дню, к свадьбе. Моё сердце должно было донести до моего разума, что все эти страхи и сомнения — это лишь забор, отделяющий мою старую жизнь от моей новой жизни, забор, который нужно перешагнуть, чтобы перерасти самого себя и суметь вместить то счастье, ради которого только и стоит жить и которое может дать лишь любовь. Я взял бумагу с ручкой, сел за стол и с ходу начал писать. «Нежной хозяйке моего грубого сердца, научившей его биться. У меня плохая память, но я помню, как я написал тебе впервые. Это была первая моя попытка закадрить девушку в интернете. Я не ожидал успеха, и уж тем более не ожидал того, чем всё это в итоге обернется. Я помню, как сдерживался, чтобы не отвечать на твои сообщения сразу — подогревал интерес к себе, создавал интригу… Потом ты прислала мне свое фото в рубашке, которую тебе сшила бабушка. На той фотографии ты показалась мне некрасивой. Даже смешно теперь. Наверное, качество фотографии было не очень, да и была она как будто чёрно-белой. Может, так и было, я точно не помню. Зато хорошо помню фотографию, которую ты прислала немного позже. У тебя была какая-то парадная прическа, предновогодняя, неброский макияж и голые плечи. Вот тогда-то мне уже откровенно крышу снесло! В тот момент я и разглядел тебя впервые, потому что на фотках с того сайта, где я тебя нашёл, твоё лицо было толком не видно — только фигуру. Тогда я выбрал тебя по ногам. Да, смешно, но это почти правда, потому что я очень ценю женские ноги, как, между прочим, ценил и Пушкин, например. Он ещё был неравнодушен к маленьким носикам, насколько я знаю, и твой нос мне тоже поначалу казался великоватым на фотографиях (неужели это на меня так повлиял «наше всё»? Вот уж точно не то, что я бы хотел у него перенять). Но в жизни твой носик выглядит великолепно, не переживай! Наши первые переписки я тоже помню плохо. Моя память уцепилась лишь за наши встречи. Интересно, часто ли ты вспоминаешь наш первый вечер? Раньше ты всё припоминала мне, что, когда мы посидели в «Маке», ты, встав из-за стола, решила меня обнять, а я очень стеснительно чуть ли не отшатнулся, но всё же ответил робким объятием. Робости во мне вообще было много, ты же была моей первой девушкой. А первая любовь — это же самое интимное, что бывает в жизни. Она такая неумелая, потому что искренняя, и такая бессмертная, потому что молодая и устремлённая вечность, как взгляд комсомольца с советского плаката. Истинная утопия. На месте Кампанеллы я бы написал не «Город Солнца», а «Город Первой Любви». А дальше у нас с тобой были прогулки — бесконечные, но всегда слишком короткие, потому что нам было мало. И когда у тебя уставали ноги, мы искали приличную уединенную скамейку, инспектировали её на предмет сухости и, если скамейка выдерживала этот экзамен, совершали посадку. А погода всё стояла нелётная (угораздило же начать роман в январе, сразу после Нового Года!). А как ты шугалась каждой собаки, помнишь? Даже самой маленькой, самой безобидной! Это было очень забавно. В такие моменты я мог включить режим храбреца-защитника, прижать тебя к себе посильнее. Твоя маленькая ручка впивалась в мою руку, и я кайфовал, чувствуя тебя в своей власти, под своей опекой. Так и гуляли, держась за руки, как полагается, хотя обоим это было как будто непривычно. Ты всё не поспевала за мной, постоянно просила не бежать, как и я в детстве не мог угнаться за маман, которая и отучила меня от прогулочного шага. Когда я задумываюсь или увлеченно о чем-то рассказываю, то ноги сами переходят на привычный ритм, словно спешат куда-то независимо от меня. А задумываться или забалтываться во время наших с тобой прогулок мне доводилось частенько, потому что я начинал паниковать, если наш разговор затихал хоть на минуту. Мне казалось, что я, как кавалер, должен непрерывно развлекать свою даму разговором. В конце каждой прогулки я, естественно, доводил тебя до дома, и мы еще стояли у подъезда и долго не могли распрощаться. Мы вжимались в уголок, чтобы не мешать проскальзывающим мимо людям, которые то и дело прерывали наше тихое прощальное воркование, усыпанное обещаниями скорой встречи. Ты просила незамедлительно по прибытии домой написать тебе, что я добрался нормально, без происшествий, что никаким мадамам не подмигивал и ни на чьи попы не заглядывался… Затем нас вновь прерывал очередной прохожий, ты смотрела на часы и, понимая, что опаздываешь (маман же просила ровно в девять быть дома!), чмокала меня и убегала, ещё не раз обернувшись и помахав мне рукой. Тогда я, довольный, а вернее даже сказать — самодовольный, топал на трамвайную остановку. И по пути домой я, конечно же, думал о тебе. Знаешь, ты оказалась совсем не такой, какой я представлял идеальную для себя девушку. Я завоевал тебя легко, с наскока, с первой попытки. И быстро почувствовал твою привязанность. Я думал, это будут отношения на месяцок, так — баловство. Но как же сильно я ошибался… Мне кажется, если бы ты была гумилевской жрицей из моих мечт, то я вряд ли смог бы тебя полюбить. Разве что полюбовался бы со стороны, как объектом искусства, и пошёл бы дальше гулять по музею. Но ты оказалась отнюдь не музейным экспонатом, а такой живой и такой человечной, такой родной… Я никогда раньше не чувствовал себя столь значимым, как под твоим взглядом, полным щенячьей преданности и такой простой, ясной искренности. Но это всё было потом, когда я лучше тебя узнал. Мне нужно было время, чтобы понять тебя и свои чувства. Но вот мы переждали некоторое время, соблюдая приличия, обмораживаясь на каждой второй скамейке в городе и отогреваясь в подъездах, — после чего наконец впервые пришли ко мне домой. Моя берлога совсем не подходила для встреч влюбленных: старая, местами перекошенная мебель; некрасивые ковры, покрывающие деревянный пол, от которого иначе можно было бы получить занозу; рваные обои, пробоины которых я заклеивал первыми попавшимися наклейками и плакатами… Я очень боялся, что, побывав у меня дома, ты больше не захочешь иметь со мной дела, ведь ты с родителями жила в очень уютной квартире с современным ремонтом, да ещё и в доме, во двор которого не войдешь без домофонного ключа (у вас там даже охранник сидел!). Словом, я переживал, что у тебя создастся обо мне впечатление, как о никчёмном нищеброде, который не может позаботиться даже о собственном жилище (что, в принципе, было бы недалеко от правды). Но ты, конечно, оказалась выше этого, и интерьер моей квартиры тебя как будто нисколько не смущал. И когда мы пришли ко мне в первый раз, мы лежали в обнимку на местами подранном кошками диване, болтали о любви, и я нежно поглаживал твою талию, медленно и робко опуская руку всё ниже, к твоим ягодицам. Помнишь, как ты засмеялась, когда я наконец до них добрался? Ты, конечно, знала мои намерения и чувствовала эту неуверенную руку, сползающую по твоей пояснице. Наверное, несколько долгих минут мы оба, поддерживая разговор, тем не менее были сосредоточены на этом неумелом путешествии моей руки. Меня очень смутил тогда твой смех, и на секунду я почувствовал себя совсем подростком, не умеющим обращаться с девушками (боже, да так оно и было!). Но твой смех не был насмешкой, он был добрым и искренним, как и всё, что ты делала. Я тоже засмеялся следом. Мы смеялись и обсуждали это происшествие, как анекдот, а моя рука тем временем всё смелее и жаднее хваталась за твою попу. А как мы неумело целовались? Тебе нравилось подолгу целоваться, а я постоянно думал о том, что делаю это неправильно и плохо, поэтому не мог расслабиться, мои губы уставали. Но зато я любил покрывать поцелуями твоё тело; для этого не требовалось большого искусства — только жадная страсть, которой у меня было в избытке. И мне нравилось, что мы были приличной парой и не целовались в публичных местах. Меня всегда раздражало зрелище каких-нибудь лижущихся в парках парочек, у всех на виду. И нет, это не было ни завистью, ни пуританством. Просто мне подобный эксгибиционизм представлялся профанацией чувств. Жадно целующиеся перед всеми любовники в моих глазах выглядят как верующие, засовывающие купюры в трусы стриптизёрш во время совершения молитвы. Да, такой вот я старый ворчун, относящийся к любви как к священнодейству. «В любви ты либо животное, либо бог». Не помню, кто это сказал. Ты никогда не была для меня богиней. Но ты была моим незаслуженным благословением. Я быстро понял, что влюбился всерьёз. И поначалу, когда я говорил, что люблю тебя, ты смущалась и отвечала, что нельзя так скоро делать подобные выводы, что нужно еще притереться друг к другу и не спешить разбрасываться громкими словами. Но ты перевернула мой мир мгновенно, с первых встреч, разрушив мой план кратковременных отношений. Ты была не той, кого я ждал, потому я оказался совершенно беззащитен. Столько лет я любил мираж, абстракцию, которую лепил подобно Пигмалиону; но явилась ты, и, не вписавшись в этот так долго и тщательно создаваемый мной шаблон, порвала его в клочья. Я рисовал в своей голове картину, на которой была величественная горделивая царица на фоне экзотического и таинственного пейзажа… Но твой образ оказался пронзительнее, как икона на стене светлого храма, куда меня привело паломничество по пути моей беспросветной жизни. И вот мы женимся. Что же нас ждёт с тобой? Знаешь, я боюсь утопать в предвкушении счастья, потому что не могу не думать о той бесконечности людей, что с безмерным восторгом играли свадьбу, а потом разводились. Что случалось с ними в промежуток времени между свадьбой и разводом? Ругались из-за грязной посуды? Не могли родить детей? Жена не умела готовить? Муж слишком мало зарабатывал? Мне страшно думать о том, как много вещей в теории могут заставить людей забыть о том, что они клялись друг другу в любви до гроба. Да, сейчас мне кажется, что я так сильно люблю тебя, так тобой дорожу, что ничто в мире не может этого изменить. Но кто из разводившихся не думал так же в день свадьбы? Прости. Пожалуй, это не то, что нужно писать в письме возлюбленной. Но если уж нет слов, способных в достаточной мере выразить мою любовь к тебе, то пусть я хотя бы подберу слова, чтобы избавиться от своих страхов, поделившись ими с тобой. Да, я боюсь. Боюсь, что не смогу сделать тебя счастливой. Боюсь, что есть огромное множество мужчин, которые были бы для тебя более хорошими мужьями, чем я. Я боюсь за твоё счастье. Ведь я счастлив ровно настолько, насколько счастлива ты. И конечно я бы не женился на тебе, если бы не знал, что готов сделать ради тебя всё, что в моих силах. Но будет ли этого достаточно? Ты ведь уже изменила меня за те пять лет, что озарили мою жизнь твоим теплом и светом. Я больше не чувствую себя потерявшимся мальчиком, что бессмысленно бредёт в пустоту. Ты научила меня чувствовать жизнь и радоваться ей. А смог ли я дать тебе что-то взамен? Что-нибудь кроме слов и тех твоих слёз, каждая из которых прожигает моё сердце насквозь? Может быть, я думаю только о плохом. Но пусть так. Я хочу, чтобы ты вспомнила всё самое плохое и несчастливое, что было у нас с тобой, каждую ссору, каждое недопонимание. И если ты всё равно скажешь после этого «да», то мне станет гораздо легче. Мы вручим свои души друг другу и объединим наши жизни в одну. И, быть может, эта жизнь будет не такой, какой мы её представляли, но ведь и Святой Грааль — это всего лишь обыкновенная чашка, которую делает особенной прикосновение Бога. А что есть любовь, как не прикосновение Бога? Люблю тебя. Вечно твой». Поставив точку и откинувшись на стуле, я почувствовал сильную усталость. Огромное нервное напряжение перемалывало меня изнутри, так что я едва добрался до кровати и уснул почти сразу, как только лёг. На следующий день Катька сказала «да». Мы плакали оба, но никто не придал особого значения нашим слезам. Для всех это были лишь обычные слёзы счастья. Для нас же они были очищением и тайной, которую мы прятали от остальных. Так мы и вошли в нашу новую жизнь.