VII

«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». (Еккл.1:17-18). Мы правда любим? Или только говорим о любви? Или только проявляем любовь? Проявлять любовь — это то же самое, что любить? Или проявлять любовь — это значит убеждать себя и другого в том, что существует такое прекрасное и трудноопределимое чувство — любовь, — которое на самом деле лишь скрывает страх одиночества и примитивное сексуальное желание? А как мы выбираем объект для любви? И действительно ли мы выбираем? Или же мы просто подбираем то, что попалось, и называем это судьбой? А несчастливые пары — это просто люди, плохо поддающиеся самовнушению? Что вообще заставляет нас искать любовь и верить в неё? Что за изначальная неполноценность в нас запрятана? А ещё вот такой вопрос: много ли «счастливых влюблённых» продолжают любить свою «вторую половинку», если та растолстеет или как-то ещё потеряет «товарный вид»? Правда ли мы умеем любить то, что называется душой, вне зависимости от тела, в котором эта душа обитает? Любят ли асексуалы? Или они только дружат? Нет, я ничего не смыслю в любви. И я уверен, что писатели модных романов о любви тоже ничего в ней не смыслят. Они лишь рабочие завода, производящего фикции, симулякры. Хотя я, естественно, верю, что люди могут быть счастливы друг с другом, однако ведь нельзя быть счастливым постоянно и непрерывно. Почему даже пары, которые часто ссорятся, бывают уверены, что у них любовь? Вероятно, вспышки страсти, подобно пластырю, раз за разом склеивают раны, которые потом становятся воспоминаниями — страсть уходит, остаётся ностальгия, остаётся привычка ворчать и вспоминать. Так? У нас с Катькой всё, конечно, не так, но я часто задумываюсь о том, что за пластырь держит наши отношения. Катька же как будто не задумывается. Большинством вообще как-то принято считать любовь чувством иррациональным: любовь зла — полюбишь и козла. Но так ли это? Кто-то скажет, что о таких вещах может думать только тот, кто не любит, а любящий не думает, он просто любит. Но не потому ли любящие часто вдруг оказываются однажды разлюбившими или разлюбленными, что не думают? Они поддаются стихии, уходят в омут с головой, доверяются, как говорится, сердцу… Я же предпочитаю крепко стоять на ногах. Правда, как бы ни были крепки мои ноги, — подводит сама почва, уходящая из-под них. Чем больше я размышляю о любви, тем больше я тону в этом зыбучем песке. Говоря о любви, мы привыкли использовать красивые слова, метафоры, образы, гиперболы… Мы знаем, что, называя девушку богиней, мы лукавим. Но осознание того, что это ложь, не убавляет наших чувств, а, наоборот, распаляет их, приправляя реальность. Не значит ли это, что любовь существует лишь в языке? Любовь — это кружево слов, в которое облачено что-то дикое и первобытное. Что бы об этом сказал Витгенштейн? Пожалуй, он бы промолчал… Такие мысли проносятся у меня в голове, пока я стою над унитазом и справляю нужду, стараясь, чтобы этого не было слышно, целить по краям. Заканчиваю и мою руки. Член тоже подмываю в раковине, чтобы не оставалось мочи и запаха. Выхожу из туалета и иду в спальню. Там меня ждёт Катька. Я её раздел ещё перед уходом в туалет, так что она ждала меня голенькая, но прикрытая одеялом, чтобы не мёрзнуть. Она вечно мёрзнет при любой погоде за окном. Пока она, лёжа на животе, листает ленту соцсети в смартфоне, я забираюсь к ней под одеяло и закидываю на неё ногу, ощущая тепло Катькиного тела. Прижимаюсь к ней. Она ёрзает и хихикает, потому что я холодный. Начинаю её целовать и плотно к ней прижимаюсь. Моя ляжка елозит по её пояснице, а член — по ягодицам. Член постепенно напрягается и увлажняется. Я уже чувствую, как на Катькиной попке остаются влажные следы. Люблю такое. Меня это заводит. Будто я помечаю свою добычу. И ей нравится, она словно говорит мне: «Да, я твоя девочка». Кусаю Катькины плечи и постепенно, поцелуями, продвигаюсь вдоль её правой руки до маленьких пальчиков, которые гладят меня по щеке и притягивают к Катькиному лицу. Целуемся. Прелюдия долгая, я не против. Я даже за. Мне нравится быть нежным, хочется не казаться эгоистом. Наконец Катька переворачивается на спину и раздвигает ноги, чтобы мне удобно было на неё лечь. Я пристраиваюсь и кладу член на её лобок. Снова приятное лёгкое покалывание. Обожаю ощущать его чувствительной головкой. — Только не спеши, — говорит она мне с придыханием. Никуда не спешу. Продлеваю сладкое предвкушение. Это любовь? А с другой я бы чувствовал то же самое? Насколько уникально то, что я сейчас чувствую? И что я буду чувствовать после этого, кроме усталости и сытости? Но через несколько томных минут мысли растворяются. Всё становится неважным, кроме того, что я хочу обладать женским телом, покорно лежащим подо мной и тоже желающим меня, оплетающим меня ногами и шепчущим моё имя. Здесь нет места рассудку и рефлексии. Оставь рассудок, всяк сюда входящий. И я вхожу.