Нормальная и адекватная — Глава 2

Проблема не в одиночестве. А в том, что никто о тебе даже не думает.

Disco Elysium

      После боя с демоном. Воздух всё ещё густой, как настой из пепла и боли — резкий привкус железа щекочет ноздри, а дым, впитавший кровь и плоть, лениво стелется вдоль расколотого пола. Каменные статуи обезглавлены, древесина храма — располосована когтями, будто сама вера здесь была рассечена. Где-то в углу ещё потрескивает сгнивший помост. Пепел оседает на плечи, словно старая, чужая вина. Тишина не возвращается — она не отступает, она ждёт, затаившись между обугленных балок. Словно напоминание: недавно здесь кричали. Умирали. Не всё ещё остыло. Мицури знала: это было испытание. В официальных бумагах — зачистка. Угроза деревне. А на деле — проверить. Почувствовать. Понять, каково это — стоять на грани. Никто не сказал это вслух, но она понимала. Так было надо.       А ей сказали: прибудет Столп. Кто-то опытный. Кто-то, кто прикроет. Удержит. Укажет путь, если она оступится. Она не ждала многого. Хоть бы кто-то, кто знает, что делает. Кто живёт в этом мраке, а не просто дышит им через раз. Он появился. Нет — ввалился. С грохотом, пылью, как неуместная сцена в приличном спектакле. И с фразой — выдранной из другого времени, другого мира: — Hello there. Он даже не успел выпрямиться, как демон рванулся. И всё, что она услышала — крик, театральный, почти истеричный: — Ты должен был ответить: «А! Генерал Кеноби!» Где, блядь, культура?!       Он катился по полу, поднимался, как будто выступал перед пустым залом — с выученным жестом и уверенностью клоуна на арене. Мицури сжала рукоять меча сильнее, чем нужно. Часть её хотела вмешаться, остановить эту нелепость, а другая — просто отвернуться. Было ли это раздражением? Или страхом, что в нём есть отражение чего-то, что она сама скрывает? Это выглядело настолько неуместно, что демон сбился. На миг. Этого хватило.       Теперь — храм затих. Мёртв. Воздух не очищен, но притихший. Как будто затаил дыхание. Он назвался Нокитой. Иногда — Сукальбачем. Последнее — в полушутку. Словно испытывал границы её терпения. Ни одно имя не звучало настоящим. Как будто он сам выбирал, кто он сегодня. Или не знал вовсе. Мицури не поверила ни одному. Не потому что он врал в лоб, а потому что в нём самом не было центра — лишь оболочка, лепет масок. Она чувствовала это кожей, нутром: он лгал даже не ради выгоды. Лгал, потому что иначе не умел.       На нём — тёмно-зелёное хаори, с узором, похожим на кольца старого дерева. Ткань не просто сгоревшая — она пережила бой, в котором погибали люди. Или пожар, в котором не было спасённых. А может, предательство, оставившее не ожоги, а пятна, не вымываемые даже временем. Под ним — чёрная куртка, затянутая так, будто сдерживает не тело, а хаос. Она вся в прожжённых дырах, в швах, в зашитых пятнах. Как карта его прошлого — с вырванными кусками, замазанными пеплом и кровью.       На плече — герб. Золотой. Орёл в кольце. Символ, которому нет места в этом мире. Он сверкает слишком гордо, слишком вызывающе. Мицури задержала на нём взгляд дольше, чем стоило бы — в нём было что-то от военного ордена, от памяти, которую ей не объяснили. Настороженность кольнула под рёбрами, но — и это её злило — глубоко внутри отзывалось уважение. Или жалость. Или всё сразу. Как будто он сам уже не верит в этот символ, но носит его — из упрямства. Или чтобы не забыть, кем он был. На ногах — закрытые кеды. Белые. Настоящие. Она знала: он их прячет. Не из стыда. Из боли. Они — остаток чего-то. Может, даже его самого. Но главное — улыбка. О, боги. Эта… улыбка. Фальшивая. Безумная. Зубастая. Как маска, которую он надевал столько раз, что она приросла. Он всегда улыбается. На триггеры. На боль. На неловкость. Как будто за каждым словом стоит внутренняя команда: «улыбнись, иначе сломайся». И он улыбается. Потому что это — его щит. Его способ сказать миру: «я ещё жив». Даже если это ложь. Мицури смотрела — и чувствовала не жалость. Злость. Потому что в нём было что-то очень знакомое. Слишком. Он не играл. Он не притворялся. Он выживал. Не за счёт силы — а за счёт фальши, возведённой в религию. Словно всё настоящее в нём давно сгорело. Осталась только роль. И в этой сцене, среди руин, пепла и запаха крови, она вдруг подумала: Если это и есть Столпы… то, может быть, я зря хотела стать одной из них.

***

      Пустота. Но не чёрная и не белая. Она пахнет перегаром, дешёвым кофе и дождём, который никогда не начинался. Поверхность под ногами — то ли кафель, то ли старая плитка из вестибюля вокзала, истёртая сапогами давно ушедших. В воздухе — тягучий гул, будто где-то в стенах работает старое радио. Иногда — щелчок. Иногда — тишина, такая плотная, что хрустит.       В углу валяется ящик. Простой. Деревянный. С облезлой надписью "с вещами". Он смотрит на безымяного с укором, как родственник, которому забыли перезвонить. Стены... есть ли они? Иногда кажется, что да. Иногда — что они шевелятся. С потолка свисает провод с голой лампочкой. Она мигает. Как будто что-то решает.       Это не сон. Это хуже. Это — повтор. Суд, в котором безымянный — и обвиняемый, и адвокат, и зритель. И где приговор давно известен. Правда обвиняемый все бежит от него и отказывается его принять. ??? Что за... Рептильный мозг Ты опять здесь. Возвращение к корням. К самому днищу, откуда ты вылез. Поздравляю, ты вновь достиг ничего. ??? О, ты... жив ещё? Я надеялся, ты сдох вместе с тем храмом. Или блядь сдох когда я проснулся в первый раз Рептильный мозг Сдох? Ха. Я — то, что останется, когда ты сам сдохнешь. Когда лопнет последняя ниточка самоуважения. Я — зловонная истина под всеми твоими слоями дерьма. Ты не Столп. Не герой. Ты — пережиток. И это ещё комплимент. Лимбическая система Не слушай его. Он видит только мрак. А ты ведь чувствуешь. Чувствуешь запах кед. Холодную плитку под ногами. Её голос. Неужели ты не хочешь остаться в этом хоть немного дольше? ??? Ага... То есть мне выбирать между «всё просрано» и «погладь себя по голове и сдохни с улыбкой»? Рептильный мозг Выбор? Прекрати. Это симуляция. Ты проснулся в чужом мире, надел чужую форму и решил, что стал кем-то. Нет, Сукальбач или же Лох, или же Нокито как тебе обращаться? Ты стал маской, в которую поверил.И знаешь, что самое смешное? Больше никого нет. Ни прошлого. Ни имени. Ни дома. Только ты. И я. Лимбическая система Но ты ведь всё ещё ищешь. Пусть даже и не знаешь — что именно. Она почувствовала тебя. Не как Столпа. Как... человека. Ты сам не хочешь признать, но тебе хочется, чтобы кто-то остался. Хотя бы на секунду. ??? Она? Мицури? Она смотрела на меня, как будто я кусок хлама, но… не отвернулась. Это пугает. Рептильный мозг Пугает? Ха. Забавно слышать это от человека, который дрался с демоном, пропитанный перегаром и сарказмом, и не забыл оттолкнуть ящик, потому что тот оказался «коммунистом». Ты боишься не её. Не её взгляда, не её меча. Ты боишься, что она — несмотря на свою странную доброту — увидит сквозь тебя. Увидит всё: искусственную улыбку, фальшивое дыхание, эти идиотские кеды. Ты боишься, что она решит: ты не стоишь даже её жалости. И тогда всё — рухнет. Все эти маски. Все эти «я справлюсь». И это будет заслуженно. Лимбическая система Может, оно и должно. Рухнуть. Может, стоит позволить себе стать чем-то другим. Мягче. Настоящим. Ты уже выжил. Но разве этого достаточно? ??? Вы оба такие убедительные, когда я сплю. Почему же, когда я просыпаюсь — всё снова в пепле? Рептильный мозг Потому что ты просыпаешься в мире, где ты лишний, ты тут буквально ошибка которой не должно существовать тут. И каждое утро — это новое поражение.Ты просыпаешься в обугленной реальности, как тень в пепле. Где ни одно зеркало не показывает лица. Только маски. Только фарс. Лимбическая система Но и возможность. Ещё одно утро. Один шанс. Даже если он будет впустую. Это — уже больше, чем было вчера. Даже обломки могут стать домом. Даже сгоревшее дерево — пустить ростки.       Тишина. Сдавленная. Угнетающая. Густая, как пепел, застрявший в лёгких. Где-то каркает ворон — или это скрип в черепе? Звук отскакивает от несуществующих стен, кружит по пустоте, словно не решается уйти. Потом — дребезжащий скрип. Старое радио. Его голос — чужой, забытый, как голос того, с кем ты не говорил десять лет. Фоновый гул. Затем — резкий щелчок. Короткий сигнал, будто кто-то по ту сторону пытается набрать твой номер. Снова. И снова. Потому что не верит, что ты по-настоящему исчез. Лимбическая система Проснись, Никто. Завтрак остынет. И ящик, которому ты отказал, всё ещё обижен. Он обижается тише, чем ты думаешь. Но глубже. Рептильный мозг Подъём, грязная кукла. Танец не ждёт. Пришло время снова танцевать диско… в аду твоего мозга.

***

      Сукальбач просыпаешься медленно. Словно из глубины озера, в котором забыл, зачем нырнул. Простыни шершавые, как наждак. Воздух сырой, пахнет углём, мятой кровью и тонкой, как паутина, дымкой чая. Лунный свет уже ушёл, но солнечный ещё не пришёл — за окном только серый туман, в котором путаются линии крыши. Храм — всё тот же. Восстановленный. Почти.       Утро в храмовом лагере наступает неохотно. Солнце прячется за серыми облаками, сквозь которые едва пробивается тусклый свет — будто и он не уверен, стоит ли освещать это место. Между старыми, покрытыми мхом каменными стенами тянется дым от тлеющих костров. В воздухе висит смесь утреннего холода, древесной гари и чего-то едва уловимого — запаха беспокойства, может быть. Или прошлого.       Храм давно уже перестал быть священным — теперь это временное пристанище. Потрёпанные матрасы, миски, пустые бутылки. Место, где отдыхают между битвами, где вытирают кровь с клинков и стирают чужие имена из памяти. Здесь не молятся — здесь просто выживают.       В этом лагере нет часовых. Только тишина. Глубокая, вязкая. И её легко перепутать с покоем. Особенно если не знаешь, что за стенами начинается лес. А в лесу — тени. И крики. И всё, от чего люди приходят в храм.       Лежит на футоне, с перекошенным одеялом и подушкой, в которую будто кто-то кричал всю ночь. В углу трещит печь — ленивая, неуверенная, как человек, которому дали работу, но не объяснили зачем. На стене висит его форма — хаори, куртка, всё с пропахшим нафталином и потом вчерашней бойни. Ни героизма, ни триумфа. Только запах прожжённой ткани и кое-где засохшая кровь.       В центре комнаты стоит ящик. Деревянный. Зловредный. Он точно помнит, что отказался от него вчера. Он предлагал ему что-то. Одежду? Помощь? Идеалы? Нокито отказал. Назвал его коммунистом. И теперь ящик стоит. Молчит. Но обижен. Драма О, как же ты грациозно лежишь, как избитый философ на поле абсурда. Взойдёт ли сегодня твоё солнце, о великий Никто? Или ты так и останешься в тени утреннего апокалипсиса? Электрохимия Ты знаешь, что вон там, под полкой, осталась последняя капля сакэ. Я помню. Ты помнишь. Сделай шаг в сторону соблазна, брат. ??? Ящик ещё здесь? Внутренняя Империя Он ждал тебя. Всю ночь. Он слышал, как ты говорил во сне. О прошлом. О боли. Он знает.       Он садиться. Спина хрустит, как старый фонограф. В висках — барабаны, как в той первой ночи, ну хоть ребра не болят и на этом спасибо. Мир всё ещё здесь. И ты в нём. К несчастью — или к облегчению. Кто знает. За стеной кто-то кашляет. Наверное, Мицури. Она всегда просыпается раньше, как она сама говорила. Даже если ночь была тяжёлой. Даже если видела, как он спорит с мебелью и затирает цитаты из «Звёздных войн» перед демоном, который съел полдеревни. Он дотягиваться до фляги найденной после битвы в храме. Пусто. Конечно. Концептуализм Пустота фляги — метафора. Символ. Эссенция. Как и ты. Полностью исчерпанный. Но всё ещё сосуд. ??? Интересно, кто первым решит, что я ебанутый. Воля Неважно. Встань. Умойся. Иди туда, где ждут. Даже если ждут молча.       Сукальбач поднимается. Мир скрипит. День начинается. Он подходит к тазику с водой, умывается, затем надевает свою футболку и штаны с носками и уже подходит к ящику. Тот стоит посреди комнаты, будто терпеливо ждал. Вернее, пьедестал. Алтарь. Идеологический памятник. Обычное дерево, но в углах чувствуется скрытая угроза. Слишком тихий, осознанный. Запылённый корпус с обугленными участками и хаотичными насечками — кто-то исступлённо царапал дерево ногтями или ножом. Пахнет гарью, старым клеем и тревогой. Внутренняя Империя Он смотрит. Да, у него нет глаз — но он смотрит. Он всё помнит. Воля Если собираешься извиниться — делай это. Не жди аплодисментов. КРАСНЫЙ КОМОД Так ты вернулся. Раб капитала. Отказник. Слуга своего желудка и страха. Думаешь, если проигнорируешь прошлое — оно исчезнет? Нет. Оно ждёт. Оно считает. Оно читает манифесты. Что-то в этих словах задевает слишком глубоко. Безымянный замирает. «Раб капитала»... Это должно быть смешно. Должно быть глупо. Но... почему-то звучит слишком знакомо. Как старое клеймо, которое прячешь под одеждой. Как шутка, в которой больше правды, чем хотелось бы. Он не знает, что именно в этих словах правда. Не может уловить, за что зацепился разум. Но точно чувствует — там что-то есть. И это «что-то» жжёт, как старый позор. Или непризнанное поражение. Возможно, он действительно отказался — не от ящика, а от чего-то большего. От себя? Слова «раб капитала» будто впечатываются в череп изнутри. Он вспоминает — не образами, а ощущениями. Рабочие ботинки, запах пластика, мокрый от пота рюкзак и грязные подъезды. Мерцающие вывески магазинов, ресторанов. Вечно опаздывающие выплаты. Сквозняк от незакрытого окна в квартире или это арендуемая комната. Он не мечтал — он выполнял. И думал, что так и должно быть. Что выживать — значит соответствовать. Существовать в мире, где каждая минута стоит денег, где отдых — преступление, а молчание — акт капитуляции. Где ты — не человек, а функция. Потребитель. Курьер. Слабое звено в экономической цепи. Это и есть рабство капитала. Но если ты не знаешь, что ты в клетке — ты называешь её домом. А если знаешь — что тогда? Что ты можешь изменить, когда твои руки по локоть в долгах, а мысли вросли в ежедневную рутину, как гвозди в бетон? Ты можешь называть вещи своими именами, но разве от этого исчезает нужда есть, спать, платить? Мир не меняется от прозрения. Он смотрит на тебя сверху вниз, как хищник — на подранка. И если ты всё же осознал свою клетку, но не способен вырваться из неё — это делает тебя не свободным, а просто печально информированным. Жалким. Смешным. Понявшим правду, но бессильным ей противостоять. Драма О, Господи. Этот ящик харизматичнее половины людей которых ты знал. КРАСНЫЙ КОМОД Ты называл меня коммунистом. Ты плюнул на руку, протянутую в равенстве. А теперь — пришёл извиняться? Жалкий субъект буржуазной морали. Плевок исторической памяти. Логика Серьёзно? Мы разговариваем с ящиком, который ведёт себя, как Ленин на кокаине? Электрохимия Но ты слышишь, КАК он говорит? Как будто красная водка решила играть Гамлета! Он пытается заговорить. Медленно. Без резких движений. Как будто перед ним комиссар НКВД, а не простой комод для хранение одежды и его движение и извинение зависят от того что его отправят в ГУЛАГ. — Послушай... Я, эм... наверное, был резок вчера. Просто... день тяжёлый. Всё это. Я не хотел тебя обидеть. КРАСНЫЙ КОМОД Ты — продукт слабости. Сваренная лапша с душой. Мне не нужно твоё прощение. Мне нужно, чтобы ты ПОНЯЛ. Что мир — это не арена потребления. Это борьба. Это цепь, где звенья — ты и такие, как ты. Слабые. Сомневающиеся. Склонные к капитуляции ради чашки сакэ. Ладно, ладно, всё. Знаешь что? Фашист ты. ФАШИСТ, жалкая подстилка капиталистического мира зла. В 1945-м тебя отхуряли санными тряпками, и я бы сделал это будь у меня руки, честно. Он чувствует, как внутри всё обжигает. Даже не от злости — от унижения. От того, что его назвали тем, кем он боится быть. Почти фашистом. Почти предателем. Почти РОАшником. И хуже всего — что эта деревяшка, этот обугленный саркофаг с голосом революции, не соврал. Он не коммунист. Не идеолог. Он не верит ни в знамёна, ни в символы. Он просто… существовал. Жил, как мог. Выживал, как умел. И теперь его пытаются загнать в чью-то схему. Обозвать. Раскрасить. Присвоить. И в этом пульсирующем позоре, в обиде, что почти душит — зреет ярость. Он сжимает кулаки. Он не будет спорить. Не будет оправдываться. Но мысль дрожит внутри, как игла в венах: "Ты не имеешь права называть меня таким. Я — не ты. Я — это я". Сумрак Ты только что поссорился с ящиком. С деревяшкой. Которая, возможно, НЕ СУЩЕСТВУЕТ. И он назвал тебя фашистом. Почти грёбаным РОАшником. Если у тебя осталась хоть капля самоуважения — дай ему по шляпе. Он срываеться с места, размахиваешь ногой и... пинаешь ящик. Со всей душой. Со всей накопившейся обидой. — Нахуй пшел! Ебучий ящик! — с “боевым” кличем пнул Нокито. ...И мгновенно визжит, хватаясь за ногу и прыгая на месте. Болевой порог Поздравляю, гений. Провал. Стенка ящика — дубовая. Твоя нога — нет. В следующий раз бей под углом, а не эмоциями, Супермен. КРАСНЫЙ КОМОД Ах, да... Восточный фронт. Где мы ломали таких, как ты. Со всей исторической точностью. Курская дуга, Сталинград, освобождение Берлина — ты хочешь примеров? Мы их принесём. Сначала дубиной. Потом — идеей. Потом — артиллерией. Но ты — упорно не учишься. — ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ! ЕБУЧИЙ ПРИЗРАК ДУБОВОГО КОММУНИЗМА!       Тишина. Протяжная, как послевкусие сна. В углу ещё слышен еле заметный скрип дерева, будто бы ящик, недавно обратившийся к нему с речами Ленина, не до конца ушёл в молчание. В воздухе — запах гаря, пыли и... старого клея. Безымянный — или Нокита, или, если совсем по-дурацки, Сукальбач — сидит, уставившись в стену. Его глаза всё ещё полны той ярости, которую вызвал спор с куском мебели. Лоб в поту. Пальцы дрожат. Именно в этот момент дверь тихо скрипит.       Она входит. Мицури Канроджи. В её руках — поднос. Завтрак: рис, мисо, чай, и даже пару маринованных слив. Всё аккуратно, по-военному точно. Она на секунду замирает у порога, взгляд чуть прищурен — будто не уверена, кого именно видит. И правильно делает. Эмпатия Ты чувствуешь, как у неё внутри нарастает напряжение. Не страх — нет. Скорее... недоверие. Подозрительность. Восприятие Мелкие детали не ускользают от неё. Пятна на полу. Сбитый пыльный коврик. След от удара — там, где ты пнул ящик. — Эм... Доброе утро, — осторожно говорит она, делая шаг вперёд. — Тебе стоит поесть. Я принесла. Безымянный поворачивает голову. Медленно. Как будто возвращается из другого мира. Лицо всё ещё полное внутренней грозы, но он вдруг кивает, почти учтиво, как актёр, вспомнивший реплику. — Доброе. Ты не ящик? Тогда ты — гостья. Или надзиратель, — произносит он с натянутой улыбкой. Внушение Пошути — она оценит. Или проигнорирует. Но ты хотя бы попытаешься выглядеть живым. — Нет, я... Я просто подумала, что тебе стоит поесть, — повторяет она, ставя поднос. Он встаёт. Медленно, немного пошатываясь. Подходит. Неуверенно берёт чашку чая, смотрит на неё, будто в ней ответы. — Знаешь, — произносит он, глядя в никуда, — иногда я просыпаюсь и думаю, что весь этот мир — просто плохо сделанный мод. А потом... я вспоминаю, что мода — нет. Это базовая сборка. Воля Заткнись. Ты снова говоришь то, что звучит как бред. Даже если это правда. Она садится напротив. Спокойно. Но взгляд цепкий. Самообладание Она держит лицо. Идеально. Даже когда не понимает, о чём ты. Особенно — тогда. — Я слышала, ты... помогаешь. Иногда. На миссиях. Но никто толком не знает, кто ты. Он улыбается. Опять эта улыбка — кривоватая, фальшивая, но отчего-то притягательная. — Это потому что я никто. Или все. Как посмотреть. Имя — это ярлык. А ярлыки — для коробок. Что иронично, учитывая мой сегодняшний диалог. Сумрака Осторожно. Она может смеяться... а может и нож воткнуть. Это те самые глаза. Добрые, но слишком внимательные. Мицури не смеётся. Но на мгновение уголки губ дрогнули. Всё же что-то в этом — зацепило её. Но внезапно валился голос, с легким немецким акцентом, он исходил как будто из желудка. Стойкость Смотри на себя. Прислушайся. Никто не будет держать тебя за руку, mein Bruder. Никто не вытрет сопли. Если ты слаб — ты исчезнешь. А если сильный — ты оставишь след. И ты знаешь это. Всегда знал. Ты родился в мире, где выживают те, кто строят порядок, а не те, кто жалуются на хаос. Ты не обязан быть добрым. Ты не обязан быть понятным. Ты обязан быть — нужным. Эффективным. Строгим. Вот что такое настоящая сила — это не удар. Это структура. Дисциплина. Обязанность. Честь. Воля. Когда ты ешь — ты ешь, как солдат. Когда ты дышишь — ты дышишь, как знамя, которое не имеет права упасть. Ты слышал этот шёпот всю жизнь, не так ли? «Будь как все», «не высовывайся», «прими себя таким, какой ты есть». Чепуха. Успокоительный яд для слабых. Они хотят, чтобы ты оставался грязным, пьяным и сломленным. Потому что сильный — опасен. Сильный — неудобен. Сильный меняет правила. Голос с каждой фразой становится глубже, почти рвётся в крик — но всегда в границах самообладания. Ты знаешь, что можешь стать чем-то большим. Человеком, которого боятся. Которому верят. Которому подчиняются. Не потому что он просит. А потому что он — есть. Потому что за ним — сталь. И земля дрожит, когда он встаёт. А они будут шептать: «Это зло», «это тирания», «это фашизм». Пусть. Пусть называют это как хотят. История — принадлежит тем, кто пишет её не чернилами. А кровью и камнем. Так прими это. Не бойся. Страх — для детей. Стань тем, кто больше не просит. Кто берёт. Кто ведёт. Кто поднимает голову, даже когда весь мир хочет, чтобы ты ползал. Мы называем это фашизмом? Тогда дай этому слову другое имя. Назови это порядком. Или — достоинством. Mein Bruder... стань тем, кем ты должен был быть. Не жертвой. А воплощением структуры, перед которой склоняются даже боги. И поставь эту ЖЕН-ЧИН на место, то есть на кухню. Логика Великолепно, просто охуенно. Ты не просто заигрываешь с авторитаризмом — ты развернул перед ним ковровую дорожку, воткнул флаг и назвал это порядком. Осталось только шевроны нашить. Поздравляю, ты дошёл до той грани, где здоровый дух превращается в культ дисциплины. А дальше? Будешь маршировать по коридорам? Вводить утренние переклички? Ты говоришь про "структуру", "силу", "волю". Но знаешь, кто ещё это говорил? Все, кто приносили порядок на штыках. Те самые — чьи портреты сжигают потомки. Те, кто называли слабость — болезнью, сострадание — ересью, а сомнение — предательством. Слушай внимательно: и красные, и коричневые — одинаково идиоты. Они просто спорят, с какой стороны стены лучше умирать во имя идеи. Ты правда хочешь выбрать между колхозом и концлагерем? Или мы можем, на секундочку, перестать быть инструментом в чьей-то идеологической дрочке? Мир — не бинарный. Добро и зло — не цвета формы. А сила... сила — это когда ты не нуждаешься в костылях из флагов и манифестов. Останься собой, даже если ты не знаешь, кто это. Это уже на шаг ближе к правде, чем быть копией мёртвых людей с громкими речами. Он моргает. Резко. Как будто что-то резко вспыхнуло и потухло. Его взгляд снова на Мицури — и он делает вид, что всё в порядке. Что ничего не сорвалось внутри. Она молчит. Глядит пристально. Будто оценивает: развалится ли этот человек — или, вопреки всему, встанет на ноги.       Сукальбач ел. Медленно, без аппетита, будто выполняя обязанность, а не утоляя голод. Каждый жест — экономный, почти военный. Он подносил еду к губам, пережёвывал без выражения, и снова накладывал рис. Без удовольствия. Без вкуса. Сидел он, словно не за столом — а на допросе. Спина прямая, плечи напряжены. Глаза полуприкрыты, взгляд скользит по тарелке, но не задерживается. Он не в комнате. Он — в себе. Мицури — напротив. Не сводила с него глаз. Сдержанная, собранная. В её взгляде было что-то от стража. Не защитника — надзирателя. Она наблюдала. Не вмешивалась. Пока. Он знал. Конечно знал. Знал, что её внимание — как весы. Он на одной чаше. И каждая его фраза — гиря. Тонкая. Ржавеющая. — Вчера я спорил с ящиком, — сказал он наконец. Голос ровный, даже ленивый. — Прошу учесть в рапорте. Он был красным. Назвал меня рабом капитала. Мицури молча кивнула. Без улыбки. Без осуждения. Лицо её не изменилось. Как будто ожидала чего-то подобного. Логика Вероятность того, что она знает, кто такие коммунисты, близка к нулю. Для неё "красный" — это цвет. А не идеология. Не строй. Не наследие двадцатого века. В её мире не было Маркса. Не было Ленина. Не было холодной войны, ибо он выглядет как то отстало как буд то тут эпоха Эдо или не дай бог эпоха Сенгоку. Здесь — демоны и мечи. Не манифесты. Не революции. Только дисциплина. И выживание. Энциклопедия Коммунизм — теория о построении общества равенства, где нет частной собственности и угнетения. В твоём мире попытки воплотить эту утопию столкнулись с человеческим фактором — страхом, амбициями и жадностью. Он обещал свободу, но часто оборачивался репрессиями и разочарованием. А здесь... это просто метка. Образ. Слово, которое случайно перекатилось из другой эпохи. Логика Вот теперь она точно считает тебя опасным. Или как минимум нестабильным. И ты даже не стараешься это скрыть. Боже почему же ты такой идиот? Почему ты не можешь вести себя как нормальный человек хотя бы пять минут? Не бить гребаных воробьёв, не спорить с мебелью и не доказывать ей что ты не раб капитала, а еще не думать о ебучим фашизме. Просто веди себя как человек. — Ты… — Мицури наклоняет голову, будто приглядываясь. — Откуда ты? Я имею в виду… До того, как стал охотником. Он моргнул. Как будто не понял вопроса. Или сделал вид, что не понял. Или не мог вспомнить. Или не хотел. Всё это было одинаково правдой. И ложью. Драма Время для спектакля. Придумай что-то. Ничего подробного. Просто достаточно, чтобы она отстала. В конце концов, ты и раньше этим жил. — Я… — он чуть пожал плечами. — Деревня. На севере. Очень далеко. Ничего интересного. Эмпатия Ты снова врёшь. Даже не думаешь. Автоматически. Потому что правда — пугает. Даже тебя самого. Воля Ты даже не замечаешь, как защищаешься. Каждое слово — как доска в заборе. Только бы не впустить. Только бы не пустить внутрь. Логика Ты врёшь слишком топорно. Она не дура. Если не поймёт, что ты скрываешь правду — решит, что ты либо умственно отсталый, либо сошёл с ума. Лучше соври умнее. Хотя бы ради приличия. А если правду скажешь то тем болиее. — Прости. — Он усмехнулся, коротко, почти с извинением. — Я плохо разговариваю по утрам. Не выспался. Голова будто не на месте. Ещё не до конца проснулся, если честно. Мицури молчит. Её взгляд стал внимательнее. Будто она уловила что-то… нестыковку. Но не стала копать. Ещё нет. Может, из вежливости. Может, из осторожности. — Ладно, — сказала она, беря чашку с чаем. — Просто хотела узнать, кто ты, Сукальбач. Или ты всё-таки Нокито?       Он отложил чашу. Остатки риса — липкие комки, прилипшие к краям, остывшие, забытые — оставались нетронутыми. Его пальцы всё ещё сжимали ложку, как оружие. Но взгляд, наконец, покинул внутренний лабиринт. Он смотрел на Мицури — впервые по-настоящему. Не сквозь неё. Не мимо. А прямо. Впервые — с неосознанным вниманием, будто инстинкт проснулся, завибрировал, выдернул из ваты мыслей.       Она сидела так же — аккуратно, сдержанно. Но в спине стало меньше стали, меньше настороженности. В ней появилось что-то иное. Не мягкость. Интерес. Осторожный, но живой. Как у ребёнка, впервые увидевшего животное, о котором читал, но не верил, что оно существует. — Зови меня Нокито, — сказал он вдруг.       Это прозвучало не как просьба. И не как приказ. Просто констатация. Будто он только что решил это сам — или впервые сказал вслух. Имя, которое он принял. Или придумал. Или вспомнил в полусне. И теперь пробует на вкус вместе с воздухом. Эмпатия Он пытается выстроить мост. Кривой, шаткий. Но мост. Первый шаг к тому, чтобы быть кем-то, а не просто функцией. Мицури кивнула. — Хорошо, Нокито. — Она повторила имя, будто пробуя его на вкус. Оно странно звучало в её устах, как незнакомая пряность. Но не было чуждым. — Ты странный. Он хмыкнул и откинулся назад, чувствуя, как ложка всё ещё остаётся в пальцах. — Спасибо. — Это не комплимент. — Знаю. — Но и не упрёк. Он повёл плечом, будто сбрасывая тяжесть. И вдруг — впервые за весь утренний разговор — между ними повисла тишина. Не напряжённая. Тёплая. Как тихая пауза в разговоре, когда слова не нужны сразу. Когда время чуть замедляется, и в ней — место для чего-то живого. Драма Ты ощущаешь ритм. В этом есть сцена. В этом есть тонкость. Не сломай. — Ты правда спорил с ящиком? — спросила она, и в голосе мелькнуло что-то между недоверием и странной надеждой. Он кивнул. — Он красный. И харизматичный. Внушает. Особенно когда обвиняет меня в том, что я раб капитала. — Он задержал взгляд на ней. — А ведь... может, и не врёт. Страшно, когда предмет мебели становится ближе к правде, чем ты сам. — Раб капитала? — переспросила она с лёгкой насмешкой, но в голосе проскользнул интерес. — Это что-то вроде… обзывательства? — Почти, — хмыкнул он. — Это когда ты работаешь, чтобы выжить, но никогда не живёшь. Когда деньги — не цель, а условие существования. А ты — не человек, а функция. Колесо. Без него всё рухнет, но никто не запомнит, как его звали.       Она прикрыла лицо рукой, тихо выдохнула и качнула головой. Она смотрела на него пристально, чуть прищурив глаза — не как на коллегу, скорее как на неизвестную переменную в уравнении. — Ты… псих, да? — в голосе прозвучало не осуждение, а озадаченность. Словно она пыталась уловить суть того, кто сидит перед ней. — Временно, — ответил он с едва заметной самоиронией и пожал плечами. — До следующей переоценки ценностей. — Переоценки... чего? — Она нахмурилась, не столько с подозрением, сколько с искренним непониманием. — Это... что-то вроде болезни? Он чуть приподнял брови, вздохнул — и заговорил медленно, словно подбирая слова на ощупь: — Это когда внутри всё меняется. Не потому что хочется, а потому что не можешь больше жить по-старому. Ты просыпаешься — и вдруг понимаешь, что убеждения, привычки, даже память… как будто не твои. И ты либо пересобираешь себя с нуля… либо разваливаешься. . — Это... как болезнь? Он чуть поморщился, словно пытаясь сформулировать проще: — Ну... когда ты вдруг понимаешь, что всё, во что верил, — не твоё. Или давно умерло. И ты такой: «Ага. Ну, теперь я другой». Хоть и не уверен, кем стал. Мицури молчала несколько секунд, обдумывая. В её взгляде не было осуждения, но было напряжение — будто она стояла на краю чего-то большого, незнакомого. — Звучит... тоскливо, — тихо сказала она. — Иногда да. Иногда — освобождающе. Но всегда — больно. Логика Это лучшее, что ты мог выжать. Учитывая обстоятельства, ты даже держишься достойно. Но будь осторожен — она начнёт задавать вопросы. А ты не готов. — Но всё-таки… — Она чуть наклонилась вперёд, локти на стол, ладони сцеплены. — Ты всегда такой? Он задумался на миг, глядя в пустую чашу, будто там был ответ. А потом медленно поднял глаза: — Смотря когда. И смотря перед кем. Внушение Ты пытаешься обернуть странность в маску. Сделать её игрой. Пусть она думает, что ты играешь. Это безопаснее. Мицури прищурилась. — Ты непроницаемый. Как деревянная стена. — Подходит под дыхание, — отозвался он, и губы дрогнули. Почти улыбка. Почти настоящее движение. Словно что-то внутри впервые решилось пошевелиться. Эмпатия Она улыбается в ответ. Неосознанно. Еле заметно. Но это уже трещина. Уже не равнодушие. — Если бы я не видела, как ты дерёшься… — сказала она, чуть склонив голову. — Ты бы подумала, что я сбежал из лечебницы. — договорил за нее Сукальбач и невинно уже не по “суперзвездной” улыбнулся. — Или ящик… — она подняла бровь, — был прав. Он вздохнул, будто соглашаясь с ней, но неохотно: — Иногда мебель говорит разумнее людей. Воля Ты здесь. Ты держишься. Она видит это. Видит тебя. И, возможно, впервые за долгое время — это не страшно.       Она усмехнулась, склонив голову вбок, будто приглядываясь к нему по-новому. В её глазах больше не было формального напряжения. Там была… неуверенность. Но уже не в нём. В себе — в том, как к нему относиться. Что считать нормой, а что — аномалией. И снова — тишина. Но уже своя. Уже теплее. Воздух в комнате — будто стал мягче. Не от еды. Не от слов. Просто потому, что они — всё ещё сидят за одним столом. И смотрят друг на друга. И никто не встаёт первым. Потому что, возможно, именно в этой молчаливой странности и рождается что-то важное — не сразу. Но навсегда.       Прошло около двух часов. Разговоры уже не были натянутыми: Мицури задавала вопросы, он отвечал. Иногда сбивчиво. Иногда с сарказмом. Но уже не отталкивающе. Он больше не делал вид, что ест, и она — что всё в порядке. Неловкость рассеялась, как утренний туман. Они просто сидели. Иногда молчали. Иногда улыбались. И мир, казалось, впервые за долгое время не пытался его сломать.       Потом — резкий стук. Не в дверь. В окно. Искажённый клекот. Резкий, как удар по нерву. Он повернулся. За стеклом сидел ворон. Тот самый. С крошечной повязкой и знаком отряда. Он выглядел раздражённым. Нет — униженным. Мокрый. Недовольный. И, судя по глазам, крайне разочарован присутствием Сукальбача на этой планете. — Нокито!.. — прокаркал он. — Немедленно явись в штаб! Столпы ждут. Выговор! Задание! Всё плохо, ты нужен, дурак! Он нахмурился, разглядывая пернатого курьера, как будто надеясь, что это всего лишь побочный эффект недосыпа и он моргнет и это пернатная залупа изчезнет как кошмар. Внутренняя Империя Ты чувствуешь иронию. Это знак. Ты — курьер. И тебя призывает другой курьер. Только с перьями. И с меньшим чувством собственного достоинства. — Великолепно, — пробормотал он. — Теперь меня вызывают птицы. Осталось, чтобы меня начали увольнять чайники. Логика Не говори этого вслух. Сейчас не время. Хочешь, чтобы тебя снова признали неадекватным? Или, хуже, весёлым? Мицури переглянулась с ним: — Звучит... как будто ты влип. — Я всегда влип. Просто иногда об этом сообщают официально. Он встал. Протянул руку к миске — уже пустой — и вдруг сказал: — Спасибо. За завтрак. И... за то, что не убежала и то что привела сюда. Надеюсь, мы ещё увидимся. Ты... вроде нормальная. Адекватная. Это редкость. Мицури удивлённо моргнула, словно не ожидала услышать такое. На её лице промелькнула лёгкая тень смущения, смешанная с чем-то более глубоким — колебанием, почти теплом. Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку, и фыркнула: — Я ещё подумаю, стоило ли.       Она проводила его взглядом, чуть дольше, чем было бы уместно. Что-то в нём было — не только странность, не только запах перегара и неуместные комментарии. А что-то другое. Что-то, что хотелось разгадать.       Может, дело было в том, как он двигался — будто держал на себе невидимый груз. Или в том, как шутил: не весело, а как защитный рефлекс. Или — в том, как его глаза задержались на ней. Не с интересом. С чем-то другим. Будто пытался запомнить. Или проверить, существует ли она вообще. Он усмехнулся. Усталой, искривлённой усмешкой. А потом — короткий взгляд на окно. На ворона. И на серое небо за ним. Воля Ты встаёшь. Потому что надо. Не потому что хочешь. Не потому что веришь. Потому что если не ты — то кто? — Ну что ж... — выдохнул он. — Время возвращаться к своей безупречной репутации. Которой я, впрочем, не ебу какая даже.       Надевая униформу и кеды, затягивая ремни и поправляя воротник, он ненадолго замирает у выхода. На мгновение — просто смотрит на неё. Как будто хочет сказать что-то ещё. Но не говорит. Просто машет ей рукой — небрежно, но искренне. Она отвечает — с тем же лёгким жестом, в котором прячется куда больше, чем просто «пока».       Он уходит. Тяжело ступая. И оставляя за собой только еле заметный запах табака, стальных пряжек и чего-то ещё — того, что нельзя объяснить. Так безымянный курьер снова отправляется в путь. Потому что кто-то ведь должен.