Актерский Пир — Глава 9

Боль напоминает вам, что радость, которую вы испытывали, была настоящей.

Бегущий по лезвию 2049, Агент К

Луна медленно уходила за облака, и улица снова погрузилась в полумрак. Нокито шёл, не оглядываясь — мёртвые не заслуживали взгляда. Его шаги отдавались в камнях, как удары похоронного барабана. В воздухе висел запах угля, крови и дешёвого сакэ, словно сама ночь решила, что у неё похмелье. Драма Тебя ведёт не долг, не вера и не судьба. Тебя ведёт сцена, актёр. И на этой сцене аплодисменты — это крики, свет рампы — это выстрелы, а твой текст написан на крови. Имя, сорвавшееся с чужих губ, застряло в голове. «Дже…» — и дальше тьма. Словно кто-то оборвал нить ножницами. Джо. Джон. Джованни. Какая разница? В этом «кто угодно» и крылась вся дрянь жизни: ищешь лицо, а находишь маску, которая растворяется в тумане. Нокито отпустил тело к камням подворотни. Луна мазнула светом по белому лбу трупа. Из кармана сюртука выпирало нечто. Он сунул руку внутрь и нащупал смятую пачку сигарет, мокрую от крови. Хлипкий картон, дешёвый табак. Он ухмыльнулся. Электрохимия Ну вот, брат, подарок с того света. Возьми. Затянись. Пусть дым войдёт в тебя, как старый друг, и вытолкнет всё это дерьмо наружу. Он поднёс сигарету к губам, чиркнул спичкой о камень. Пламя дрожало, будто и оно боялось здесь задержаться. Первый вдох был тяжёлым, дым горчил, обжигал горло, но лёгкие приняли его с благодарностью. Вкус был гнилым, как сама ночь, и оттого честным. Кеды чавкали по лужам, хаори цеплялось за ржавые гвозди. Каменные стены тянулись, как зубы мёртвого зверя. Фонари коптили тусклым светом. Вверху, на холме, сиял дом аукциона. Там кипела жизнь: смех, звон бокалов, музыка. Но веселье доносилось искажённо, будто он слушал чужую вечеринку через крышку гроба. Нокито Имя — это костыль. Люди верят, что имя даёт форму, но иногда имя — лишь пустота, которой удобнее пугать детей. Джек, Джон, Джованни — какая разница, если в финале все становятся трупами. Он втянул дым глубже, почувствовал, как в висках загудело. Электрохимия Видишь? Мир не так мерзок, если у тебя есть огонёк и глоток яда. Ты ещё жив, брат. Значит, ещё можно шутить. Нокито не ответил. Он просто шёл дальше, с дымом во рту и пустотой в сердце. Аукцион светился впереди, как золотая клетка. Нокито Снаружи я могу быть шутом — бросаться словами, кривляться, ухмыляться. Но внутри я не смеюсь. Там тихо, как в морге. Каждая шутка — просто гвоздь в крышку, чтобы никто не заглянул внутрь. Иногда думаю, что я не охотник и не воин. Я просто статист с репликами. Публике кажется, что я живой, но я знаю: весь мой текст уже написан заранее — чёрными буквами на белом камне. Двери аукциона гремели криками и выстрелами, но улица застыла в вязкой тишине. Лишь дрожащий голос прорезал её: — Ебучий самурай! — орал бандит, махая револьвером, будто ножом на кухне. — Катану на землю, слышишь?! Клади её, ублюдок! БЫСТРО! Ствол дёргался, словно сам боялся выстрелить. Нокито стоял спокойно. Дым медленно поднимался к луне, а сигарета красным глазком жгла темноту. Нокито Пули всегда быстрее слов. Но иногда страх обгоняет и пули, и слова. Этот тип держит железку, но железка держит его куда крепче. В конце концов, ствол — это не оружие, это приговор. Вопрос только в том, кто прочтёт его первым. Нокито сделал ещё одну затяжку. Вдохнул, выдохнул. Пепел сыпался на мокрые камни. Он даже не взглянул на катану. — Слышь, друг, — сказал он вслух, голосом клоуна на арене, — я её и не поднимал, чтобы бросать. Мне руками удобнее. Видишь, всё честно. Я даже сигаретку держу, а не сталь. Парень сглотнул, револьвер дрожал сильнее. В его глазах плескался страх, как в луже под ногами. Электрохимия Ну давай, сделай трюк, брат. Финальный номер. Красиво, с фейерверком. Брось эту тлеющую жизнь в его глаза — пусть ослепнет, пока ты покажешь, что такое настоящее пламя. И Нокито сделал. Резким движением метнул сигарету прямо в лицо бандиту. Красная искра описала дугу, ударила в глаза. Парень взвыл, ствол дёрнулся в сторону. В ту же долю секунды катана блеснула. Одно движение — чистое, точное, без лишних слов. Лезвие пропело короткий аккорд. И рука с револьвером уже каталась по подворотне, пальцы всё ещё судорожно сжимали рукоять. Крик сорвался с горла бандита, он рухнул на колени, заливаясь кровью. Нокито глянул на него сверху вниз и ухмыльнулся. — Ну вот видишь, — сказал он весело, будто в баре, — я же говорил: руками удобнее. Катану даже класть не пришлось. Нокито Жизнь — дешёвый спектакль. Кто-то орёт, кто-то стреляет, кто-то режет. Но в конце сцены аплодисментов не будет. Только кровь на камнях и дым во рту. Нокито наклонился и поднял револьвер с отсечённой руки. Тёплая сталь липла к пальцам, кровь капала с рукояти. Он вертел его в ладони, как игрушку, будто это был цирковой реквизит, а не оружие. Нокито Сталь чужая, чужая рука, чужая смерть. Я никогда не умел стрелять, и этот револьвер знает это лучше меня. Но всё равно держу его. Иногда сам факт, что у тебя в руках железка, даёт видимость контроля. Иногда этого хватает, чтобы жить ещё пять минут. Изнутри аукциона доносились новые крики, звон стекла и глухая очередь выстрелов. Здание гремело, как будто в его стенах начался пожар. Нокито Похоже, это не спектакль, а настоящий хаос. Бандиты, заложники, может, деньги. Или просто кровь ради крови. Я ожидал — будет расследование. Вычислить демона, вывести его на чистую воду. Всё по нуарным правилам. Но город всегда ломает твои сценарии. Детектив превращается в бойню. Парень сжал зубы, держа револьвер неловко, словно инструмент, для которого у него нет инструкций. — БЛЯЯЯЯДЬ! — крик сорвался, будто удар сапога по двери. — Ренгоку ж там внутри! Он сплюнул на мостовую, поправил хаори и шагнул к дверям аукциона. — Я своих не бросаю. Даже если они сияют, а я — таракан. Нокито присел рядом с телом. Бандит стонал, держась за обрубок, но Нокито даже не посмотрел — просто выдернул из его подсумка горсть патронов. Холодный металл цокнул о ладонь. Нокито Пули. Они не мои. Никогда не были. Но сейчас они мой единственный запас времени. Время покупается не деньгами, а свинцом. И иногда свинец дешевле крови. Он сунул патроны в карманы хаори, часть спрятал в пояс. Движения были неловкие, будто ребёнок крал конфеты. Револьвер в руке казался чужим, слишком тяжёлым. Он второй раз держал оружие, и оно это знало. Из аукциона донеслось новое: визг, барабанная дробь выстрелов, звук падающей мебели. Музыка смолкла, уступив место оркестру хаоса. Нокито шагнул внутрь. Зал встретил его, как сцена. Сотни свечей горели, но их свет уже был смешан с дымом. Столы перевёрнуты, хрусталь разбит, кровь смешивалась с вином на полу. Бандиты в пиджаках и хакомо палили во все стороны, кто-то ржал, кто-то визжал. Паника была общей. Нокито поднял револьвер, вытянул руку. Выстрел. Пуля ушла в потолок, выбив штукатурку. Кусок обрушился на головы гостей. Крики усилились. Он выругался сквозь зубы, сделал ещё один выстрел. Пуля прошила картину на стене, брызги масла осыпали пол. Электрохимия Ну что, ковбой. Красиво, но мимо. Зато стильно. Может, ещё в люстру бахнешь? Пусть будет фейерверк. Нокито ухмыльнулся. — Да я, блядь, как бармен в тире, — крикнул он, — каждому достанется по коктейлю! Он метнулся за опрокинутый стол, револьвер дрожал в руках. Стрелять он не умел, но хаос был на его стороне. Каждая промашка превращалась в случайный трюк: выстрел в стену — и падает штукатурка на врагов, пуля в бочку вина — и весь пол скользкий, бандиты теряют равновесие. Нокито Я всегда был плохим стрелком. Но иногда мир стреляет за тебя. Пули сами находят цели, если достаточно хаоса в комнате. И в этом хаосе я — дирижёр, хоть и без партитуры. Несколько бандитов заняли перевёрнутый стол, держали линию огня, как будто тренировались на фронте. Стволы лаяли короткими очередями, дерево колонн и панели стен разлетались щепками, штукатурка сыпалась сверху снегом. Зал, недавно сиявший свечами, теперь был завален дымом и гарью. Нокито прижался к мраморной колонне, слыша, как пули звенят в камне. Дым от сигареты ещё не успел рассеяться, и он усмехнулся в эту сизую завесу. Нокито Я не солдат. Я таракан с револьвером. Но иногда таракан находит сапог и успевает первым укусить. Он выглянул на секунду — пальнул почти вслепую. Удача скрипнула колесом: пуля вошла точно в глаз бандита. Тот рухнул, как сломанная марионетка, и столик, за которым прятались, дрогнул. Но удача требует расплаты. В следующую же секунду что-то жгуче царапнуло плечо. Ткань хаори распахнулась, пропитанная алкоголем и кровью. Нокито рванулся назад, снова за колонну, стиснув зубы.Нокито выдохнул сквозь зубы и перекатился по полу, грохнувшись за другой укрытый стол. Пули прошивали воздух над ним, каждую секунду выбивая новые щепки. Вино из пробитой бочки лилось на мрамор, превращая пол в багровую реку, смешиваясь с кровью. Он поднял револьвер — рука дрожала, но не от страха. Это дрожал весь зал, зал, в котором каждая пуля находила свою партитуру. Драма Ты в спектакле, актёр. Свет — это вспышки выстрелов, занавес — облака дыма. А твоя роль проста: стрелять в такт оркестру хаоса. Нокито выглянул снова, пальнул, промахнулся — но пуля угодила в канделябр, и тот рухнул прямо на головы бандитов. Крики, мат, огонь свечей расплескался по скатерти. Нокито ухмыльнулся, выплюнул окурок и сказал громко, чтобы слышали все: — Ну что, господа, угощение за счёт заведения! Шум перестрелки рвал уши. Где-то справа послышался скрип сапог по мрамору — слишком осторожный, слишком целенаправленный. Один из бандитов пытался обойти колонну, за которой засел Нокито. Нокито едва заметил тень. Рука сама дёрнулась, револьвер плюнул свинцом. Первая пуля вошла прямо в пах — крик был высоким, почти женским. Вторая — в голову, и тело рухнуло к его ногам, оставив кровавый след на белом камне. Нокито Не я попал. Мир сам ткнул пальцем: вот этого. И мир редко ошибается. Он вдохнул, поднял револьвер — и щёлкнул спуском. Пусто. Барабан звякнул сухо. Нокито зарычал и неловко вытащил горсть патронов из кармана. Кровь с ладони липла к металлу. Попытался зарядить — пули посыпались на пол, цокая, как монеты на поминках. — Ебаный цирк, — пробормотал он сквозь зубы, скребя по полу в поисках патронов. — Вот так, да, Столп Древесины, мать его, воюет… Один патрон всё же встал в барабан. Второй ускользнул, укатился в кровь и вино. Нокито хмыкнул, сжал зубы и перезарядил кое-как, дрожащими пальцами. Пули всё ещё летали над залом, штукатурка осыпалась с потолка, а он — таракан в кедах, обмазанный дымом и вином — снова поднимал револьвер. Драма Актёр споткнулся, забыл слова, уронил реквизит. Но публика ждёт. В этом и есть искусство — продолжать спектакль, даже когда сцена рушится под ногами. Крики и выстрелы гремели в ушах, зал тонул в дыму. Нокито пригнулся, скользнул по полу, как будто делал кувырок не на войне, а в дешёвом балагане. Его хаори размазалось по крови и вину, кеды чавкнули, оставив красные полосы. Тело, которое он только что уронил, лежало нелепо, согнувшись, как сломанная кукла. Из-под него торчал помповый дробовик — чёрный, массивный, с царапинами на прикладе. Нокито Вот и судьба. Тот самый бедняга, которому мир подарил пулю в пах. У него был ствол получше. И теперь он мой. Не потому что я крут, а потому что мёртвые делятся наследством без споров. Он выдернул дробовик из рук трупа. Взвесил в ладонях. Слишком тяжёлый, слишком прямой. Оружие требовало хозяина, а в руках Нокито оно выглядело как цирковой реквизит — будто далось не воину, а пьянице, решившему попробовать себя в роли охотника. Электрохимия Ооо, вот это штука! В ней чувствуется мясо, брат. Каждое нажатие — салют, каждый выстрел — праздник! Давай, сделай зал счастливым. Подари им фейерверк. Нокито передёрнул затвор. Металл щёлкнул громко, и этот звук в грохоте хаоса прозвучал особенно ясно. Несколько голов повернулись к нему. Драма Свет рампы сменился. Ты взял в руки новый реквизит. Теперь сцена требует спектакля с громом и дымом. Вопрос в том — сможешь ли ты сыграть свою роль, если партитура написана для другого актёра. Нокито усмехнулся, поправил хаори и буркнул вслух, глядя на мёртвого: — Спасибо, друг. Правда, хреновый обмен: твой дробовик за твои яйца. Он поднял свол, целясь куда-то в дым. Впереди зал ждал новой сцены. Дробовик взревел, как рвущийся из клетки зверь. Первый выстрел превратил голову ближайшего бандита в фонтан — осколки костей и волос смешались с вином на полу, осев багровой кашей. Стена за его спиной была расписана, как картина авангардиста, только краска — кровь. Нокито шагал вперёд. Пули рвали воздух, попадали в него. Одна задела бок, другая прошила руку, третья с визгом врезалась в плечо. Ткань хаори расползалась лоскутами, под ней блестела кровь. Но он шёл, будто эти дыры были не ранами, а просто новыми декорациями спектакля. Драма Тело ломается, но сцена требует продолжения. Публика жаждет боли. И ты даёшь им шоу. Нокито снова нажал на спуск. Дробь ударила по груди сразу двум — их тела выгнуло назад, и они рухнули, дёргаясь, как марионетки, которым перерезали нити. Один завыл, держась за живот, из которого кишки выползали на мрамор. Другой остался неподвижным, его лицо было похоже на арбуз, ударенный кувалдой. Третий бандит метнулся сбоку, и выстрел сорвал ему ноги по колени. Куски мяса и сапог полетели в стороны, кровь хлестала, как из разрубленной бочки. Он катался по полу, визжа тонко, по-животному, пока товарищи продолжали палить поверх него. Сумрак Не останавливайся! Боль — твой барабан, кровь — твой боевой клич! Пусть они визжат, пока ты идёшь. Их страх — топливо, их крики — музыка твоей ярости. Держи их в ужасе, дави, пока ни один не останется на ногах! Пуля ударила Нокито в живот, горячим гвоздём прожигая плоть. Он согнулся, спина выгнулась, но шаг не замедлился. Боль накрыла его, как волна, и в этой волне он услышал барабан — каждый удар сердца звучал, как удар по коже тайко. Рот наполнился железным вкусом, язык обжёгся солёной медью. Он сплюнул красное на мрамор, и кровь расплескалась, словно мазок кисти на картине, где художник сошёл с ума. И всё равно он шагнул дальше, потому что сцена требовала продолжения. Дробовик в его руках дымился, тяжёлый и горячий, словно кусок вырванного из ада металла. Он поднял его, пальцы липли к рукояти, а глаза вспыхнули лихорадочным светом. Это был не свет героя, не взгляд воина — в них плясал клоун, которому наконец подарили собственный цирк. Он усмехнулся, зубы обнажились, и в этом смехе не было ни радости, ни боли — только пустая ухмылка того, кто идёт сквозь пули ради последнего акта. И ночь смирилась: теперь его шаги звучали громче выстрелов. — Ну что, ребятки, — выдохнул он, — бар закрывается. Последний раунд за мной. И дробь снова рванула вперёд, разрывая мясо, пока зал аукциона превращался в бойню. Кровь текла ручьями, стекала по мраморным ступеням, капала с хрустальных люстр. Крики и треск свинца слились в единый оркестр, и уши уже не различали, где музыка, а где смерть. Нокито перевалился через опрокинутый стол. Под ним валялся один из толстосумов — лицо размазано пулей, рот застыл в судороге, а карман жилета всё ещё оттопыривался. Нокито сунул руку внутрь и нащупал жестяную баночку. Пальцы дрожали, но крышка поддалась, и в ладонь посыпались белые шарики. Нокито Вот оно, лекарство века. Для богача — от головной боли. Для меня — от всей жизни. Он не стал считать. Просто всыпал горсть прямо в рот. Таблетки хрустнули на зубах, язык обожгло горечью. Горло запекло, будто он глотнул известки. А потом увидел на полу рассыпанную бутылку сакэ, схватил её и глотнул прямо из горла. Алкоголь смешался с таблетками, прожигая его изнутри, и на секунду мир качнулся, словно весь зал поехал вниз на сломанном лифте. Электрохимия Да! Вот так, брат! Горечь и огонь, яд и вино — всё вместе! Это не лечение, это откровение! Пусть твои вены станут рекой, а кровь — морем. Тебя уже ничто не остановит. Ты не Столп — ты сама пьянь ночи, в хаки и кедах! Нокито выдохнул, стряхнул с губ остатки сакэ и встал. Дробовик снова поднялся, словно приклеился к его рукам. Мир вокруг гудел, пульсировал — свечи расплывались в звёзды, крики звучали, как песня без слов. Но он всё равно шагал вперёд, и каждый шаг отзывался в полумраке, как аккорд последнего акта.Он выронил пустую бутылку сакэ, та покатилась по мрамору, ударяясь о чьи-то зубы. В ладони остался дробовик, горячий, как печь. Нокито втянул воздух, и вместе с дымом проглотил боль. Нокито Таблетки и бухло — мой новый кодекс самурая. Химия вместо дыхания, яд вместо стойкости. Я знаю, это не лекарство. Это сделка. Я обмениваю завтра на ещё пять минут сегодня. Он шагнул вперёд, нажал на спуск. Дробь разнесла грудь бандиту, тот осел в лужу вина и крови, будто барная стойка решила налить последний коктейль. Нокито Боль стихала, но только чтобы завтра вернуться сильнее. Я не герой. Я мешок костей, собранный на честном слове и паре дешёвых трюков. Всё, что держит меня на ногах, — это химия и упрямство таракана. Пуля скользнула мимо, разбив зеркало. Осколки осыпались на плечо, впивались в кожу, но он даже не поморщился. Нокито Мир плыл. Вино, кровь, дым — всё смешалось в один аквариум. В нём вместо рыб плавали мёртвые. А я — бухой дайвер, решивший, что сможет продержаться без воздуха дольше всех. Он перезарядил дробовик, скинул патроны на пол, но всё же вогнал один в ствол и снова выстрелил. Голова противника лопнула, как переспелый плод. Нокито Я не верю в богов. Но если они есть — им, наверное, смешно. Я выжил не из-за силы, а из-за таблеток, дешёвого сакэ и упрямства таракана. Такой рецепт бессмертия. И я знаю: он кончится раньше, чем кончусь я. Лестница уходила вверх, скрипя под сапогами. Мир дрожал. Каждая ступень растягивалась, будто резиновая, а свет свечей рябил, превращая коридор в аквариум с мутной водой. Звуки приходили кусками: гул голосов, одиночные выстрелы, скрип дверей. Всё это складывалось в мелодию, которую слышал только он. Нокито держал дробовик наизготовку. Металл дрожал в руках, но сам ствол был как якорь, который не давал провалиться в темноту. Виски пульсировали, кровь стучала в ушах громче, чем шаги. На пролёте вынырнул первый якудза — лицо исполосовано татуировкой, глаза бешеные, пистолет в руке. Нокито выстрелил с плеча, и дробь снесла половину черепа. Кровь фонтаном ударила в стену, брызги заляпали бумажные ширмы. Второй рванул из-за угла, и Нокито не стал тратить заряд — ударил прикладом. Хруст костей, крик. Бандит осел, зубы посыпались на пол, как кости игральной кости. Электрохимия Вот так, брат… ты не стрелок, ты палач. Пули — не главное, главное, что твои руки всё ещё держат этот чёртов ствол. Он шагал вверх. Мир всё сильнее плыл, как будто ступени под ногами шевелились, уходили вниз сами. На последней площадке выскочил третий — кинулся прямо на него, в упор. Нокито вскинул дробовик, нажал на спуск. Щелчок. Пусто. Бандит рыкнул, сбил его с ног, и оба покатились вниз по лестнице. Металл дробовика звенел о ступени, их тела грохотали, будто мешки с костями. Драма Актёр и кукла. Один пытается выжить, другой — убить. Но на этой лестнице роли смешались, и зритель уже не знает, кто главный герой, а кто просто статист. Нокито ударился спиной о перила, дробовик вылетел в сторону. Бандит был сверху, пистолет в руке, палец на спуске. Парень лежал на спине, пистолет в руке бандита нависал прямо над лицом. Тот попытался нажать на спуск, но Нокито ухватил запястье и резко дёрнул вниз. Щелчок сорвался в сторону, пуля врезалась в стену, штукатурка осыпалась на их головы. Он всадил кулак в лицо противнику. Кость хрустнула. Второй удар размазал нос в кашу. Третий заставил зубы разлететься по ступеням, как мелочь из кармана. Нокито Каждый удар был не яростью — а привычкой. Как подниматься по лестнице. Как курить. Как жить. Я не герой. Я просто парень, который слишком долго падал и теперь уже не знает, как остановиться. Кулак врезался в лицо, и под руками уже не было человека — только месиво, хрипящее, размазанное по ступеням. Кровь хлестала, смешиваясь с потом, а пальцы ломали чужие кости так же буднично, как спички. Нокито В моей голове звучит музыка города, которого я никогда не видел. Нью-Йорк, где будто бы был детектив, потерявший всё. Но это не я. У меня не было семьи, у меня была только кухня с матерью, которой нужны были не я, а мои деньги. Я таракан из Еды, но в трипе надеваю чужой плащ и верю, что мир сломал хребет мне, а не кому-то другому. Логика Ты наркоман ролей. Инфоциган, фальшивый психолог, ученик несуществующего Сифу. Ты шьёшь костюмы из воздуха, потому что боишься быть голым. Хватит. Это не нуар. Это жалкая комедия. Он усмехнулся, кровь текла по губам. Усмешка треснула, но не исчезла. Внутренняя Империя Ложь и правда — не враги. Это два конца одного коридора, и в темноте они встречаются. Ты придумал Сифу… а может, нет. Ты носишь чужие костюмы… но когда-то они сами начали носить тебя. Под маской иногда больше лица, чем без неё. Осторожно: маска любит тех, кто верит в неё. Нокито поднял взгляд. В глазах — упрямство, злость, ирония. Нокито Я вру, я придумываю. Но пока враги верят — я настоящий. Даже если я сам не верю. Он подобрал дробовик, сжал его в ладонях. В металле отражалось лицо — усталое, окровавленное, но всё ещё живое. Дровик, взвалил его на плечо и шагнул выше, туда, где лестница тонула в дыму.Нокито поднялся, пошатываясь. Кровь липла к хаори, дробовик тянул плечо вниз. Он достал баночку, вытряхнул в ладонь ещё горсть пилюль и, не глядя, закинул их в рот. Горький хруст на зубах. Он шарил глазами по полу — бутылка сакэ, полупустая, с осколком горлышка. Поднял, сделал глоток, обжёгшись стеклом и спиртом. Электрохимия Да, да! Вот оно, брат! Глотай быстрее, пока мир не развалился. Смешай яд с огнём, и ты снова встанешь! Встанешь и будешь танцевать на костях! Он вытер рот, поднял дробовик, и тут за его спиной с треском распахнулась дверь. В проёме показался Ренгоку. Он выкинул наружу бандита — тот пролетел по коридору, грохнулся на пол и остался лежать. Ренгоку стоял сияющий, но растрёпанный: волосы спутаны, плечо в крови, дыхание тяжёлое. И в этот момент его взгляд упал на Нокито. В руке — баночка с пилюлями. В другой — бутылка сакэ. Лицо в крови и ухмылке. Нокито только что проглотил новую дозу и запил дешёвым пойлом. Мгновение — и зал стал тише. — …Нокито. Что ты делаешь с собой? Он сказал это не криком и не упрёком. Там было искреннее изумление, и в голосе впервые пробилась тревога. Драма Светлый рыцарь застал актёра за кулисами. Ты — с маской, которую клеишь таблетками и алкоголем. И он видит, как сцена держится на соплях. Аплодисментов не будет. Нокито всыпал в рот горсть таблеток, хрустнул ими, запил тёплым сакэ. Бутылка дрожала в руке, дробовик висел на плече. Мир плыл. И в этот момент дверь хлопнула, и из неё Ренгоку швырнул бандита, как пустой мешок. Солнце в хаосе. Нокито Я всегда умел вовремя облажаться. Кто-то пьёт ради веселья, я — ради того, чтобы вытащить из себя остатки воли. Я таракан, жрущий яд, чтобы не сдохнуть на месте. Но таракан не умеет прятаться, когда на него светят прожектором. Ренгоку застыл, увидев его с баночкой и бутылкой. Глаза широкие, дыхание тяжёлое. — Нокито… — сказал он. — Ты губишь себя. Лоигка Вот и всё. Твоя маска сползла. Он видит тебя без фильтров. И ты для него не Столп, не воин — пьяница с карманом таблеток. Электрохимия Да пошёл он! Это твой светлый братец, он не поймёт! Он питается восхищением, а ты — химией. Каждый получает своё топливо, брат. Его — солнце. Твоё — яд. Эмпатия Ты снова делаешь больно тому, кто рядом. Даже не словами — видом. Ему больно на тебя смотреть. Нокито ухмыльнулся, кровь текла по губам. Он поднял дробовик, будто чокался им с бутылкой. — Расслабься, факел, — сказал он вслух, голосом клоуна на похоронах. — У каждого свои витамины. Ты хлебаешь солнце, я — вот это дерьмо. В итоге мы оба горим, только я быстрее. Внутренняя Империя Свет и тень спорят. Он видит тебя в падении, а ты его — в сиянии. Но разве трагедия не в том, что оба правы? Нокито сплюнул остатки таблеток, вытер губы рукавом и добавил: — Не пались, брат. Время спасать мир ещё есть. А на меня не смотри. Я не герой. Я просто таракан, которому пока не повезло с тапком. Ренгоку шагнул ближе. Его взгляд скользнул по окровавленным кулакам, разодранному хаори, по бутылке в руке. — Ты весь в крови… и это не твоя, — сказал он, и голос его был твёрдый, но без злобы. — Ты зачем устроил бойню? Мы — охотники на демонов, а не палачи для людей. Нокито молча сделал глоток из бутылки. Алкоголь хлынул по горлу, смешиваясь с таблеточной горечью. Он хмыкнул, зацепил пальцами ворот хаори и сдёрнул его с плеча. Ткань разошлась по швам, пропитанная кровью и вином. Под ней — простая футболка с выцветшим принтом, словно из другого мира, ни к месту в этом аукционном аду. Нокито Кровь липнет к коже, а ткань рвётся, как и моя жизнь. Под слоями «Столпа» — тряпка из прошлой реальности. Никакого героя. Только напоминание о том, что я чужой. Даже здесь я ношу призрак мира, который меня выплюнул. Он провёл ладонью по груди, оставляя грязный след.Ренгоку сделал шаг ближе, его тень легла на лестницу. В глазах не было злости — только огонь, суровый и ясный. — Нокито, — сказал он. — Ты перерезал больше людей, чем демонов. Это недопустимо. Мы здесь, чтобы защищать слабых, а не превращать зал в бойню. Нокито сел прямо на ступень, вытянул ноги. Дробовик упёрся в стену, бутылка покачивалась в руке. — Да? — хрипло усмехнулся он. — А я, блядь, думал, что они не такие уж слабые, раз палили в меня свинцом, пока я кишки собирал обратно. Или это у тебя новая диета: жри пули, но улыбайся? Ренгоку присел рядом. Его движения были быстрыми и решительными: он сорвал с плеч остатки собственного хаори, разорвал ткань на полосы. — Замолчи, — твёрдо сказал он. — Ты истекаешь кровью. Он схватил руку Нокито, не спрашивая, и начал туго бинтовать рану. Ткань мгновенно пропиталась алым, но давила ровно так, как нужно. Нокито скривился, но не оттолкнул. — Ты думаешь, что боль и кровь оправдывают убийство? — продолжал Ренгоку, не глядя в глаза. — Нет. Даже этих людей нужно было остановить иначе. Ты не имел права забрать столько жизней. Нокито не слушал. Его взгляд упал на тело богатого гостя, лежавшего чуть дальше по ступеням. На руке блестели золотые часы. Рядом — рассыпанная жестяная коробочка с таблетками. Нокито потянулся, стянул часы, сунул в карман, потом подобрал баночку и вытряхнул пару пилюль в ладонь. — А вот и премия, — пробормотал он, закидывая их в рот. Ренгоку застыл. Его руки, державшие бинт, дрогнули. В глазах огонь превратился в пламя, горячее и яростнее. — Ты… грабишь мёртвых? — голос его сорвался. — Эти люди и так погибли, а ты обираешь их тела?! Нокито сделал глоток сакэ, запивая таблетки, и хмыкнул: —Факелок, не урчи. Им уже не пригодится. А мне — может спасти жизнь. Баланс, понимаешь? Ренгоку резко дёрнул бинт, затянув сильнее, словно хотел вбить свои слова в его плоть: — Это не баланс. Это позор. Ты позоришь звание Столпа. Нокито усмехнулся сквозь боль и посмотрел на часы в кармане, будто проверяя, сколько у него ещё осталось времени. — Тогда запиши меня в списки грешников. Там давно не хватало таракана, там. Ренгоку затягивал бинт — и улыбался. Чисто, спокойно, будто вокруг не было ни крови, ни криков. Эта улыбка была ножом. Нокито Я смотрел на него — и меня выворачивало. Как можно светиться в мире, где всё сгнило? Как можно улыбаться, когда твои руки по локоть в крови? Он верил, будто жизнь чего-то стоит. Я же знал: всё пустота. Я таракан, который глотает таблетки и ворует часы у мёртвых. А он — факел. Слишком красивый, чтобы быть правдой. В этом сиянии было что-то отвратительное. Потому что оно напоминало: я никогда так не смогу. Я не герой. Я ошибка, выброшенная на чужую сцену. Мы оба носим один титул — «Столп». Какая-то паршивая шутка небес. Я ненавидел его. За улыбку. За то, что он не ломается. Потому что если он прав — я просто мразь. А если я прав — его свет всего лишь маска, которая сгорит. Но пока она держится, мой мрак рядом с ним кажется ещё чернее. Он протянул ему бутылку, ухмыляясь сквозь кровь и усталость. — Ну, за выживание, — пробормотал Нокито. Пламенный не взял бутылку. Его ладонь осталась на бинтах, глаза светились упрямым пламенем. Он лишь качнул головой, и уголки губ дрогнули, будто в этом аду всё ещё оставалось место для улыбки. В этот миг за его спиной мелькнуло движение. Бандит, тот самый, которого Ренгоку вырубил на кухне, поднялся, шатаясь, но с револьвером в руке. Пальцы дрожали, однако ствол смотрел прямо в затылок столпа огня. Время словно остановилось. Нокито заметил, как палец лег на курок. Секунды не было — только инстинкт. Он толкнул Ренгоку в сторону и, сидя на ступени, выхватил револьвер. Тяжёлый, липкий от чужой крови, он дёрнул руку в тот же миг, как палец нашёл спуск. Выстрел расколол тишину. Бандита отбросило назад, как марионетку с обрезанными нитями, и он рухнул на каменные ступени. Треск костей, звон гильзы по полу. Нокито тяжело выдохнул, грудь горела, но на губах мелькнула ухмылка. — Вот так, — сказал он, глядя на Ренгоку. — Видишь, факелок? Иногда даже таракан вовремя подбирает мусор. Ренгоку сжал бинты сильнее, словно хотел вдавить свои слова прямо в его плоть. — Теперь я понимаю, почему тебя ненавидят, — сказал он. — Ты позоришь звание Столпа всё больше с каждым шагом. Ты убиваешь людей, грабишь мёртвых, пьёшь и травишь себя ядом. Это не путь охотника. Это путь падения. Нокито поднял взгляд. В глазах не было ни клоунской ухмылки, ни шутки. Только усталость и сталь. — Думаешь, я этого не знаю? — его голос звучал низко и глухо, как гробовой колокол. — Каждый мой шаг — трещина в титуле, каждое дыхание — плевок в вашу честь. Но вот в чём разница: вы все сияете, а я тону. И всё же… когда надо убирать мусор — у меня хотя бы яйца есть, чтобы сделать это. Он сделал глоток из бутылки, сжал револьвер в руке. — Они забирали жизни. Плевали в страх, нажимали на курок, ржали, пока кровь текла по полу. Так почему я не могу делать то же самое? Чем я хуже их? Тем, что не прячу убийство за красивыми словами? Каждый, кто держит оружие, уже сделал выбор. Демоны — когда жрут плоть. Люди — когда поднимают ствол. Они выбрали кровь. Я лишь ответил тем же. Ренгоку замер. Его пламя колебалось, впервые не находя готового ответа. Он привык к Нокито-насмешнику, но столкнулся с человеком, который говорил, как приговор. Ренгоку, после того как Нокито выдал свою тираду про «яйца» и «мусор», не отступает: — Это всё равно неправильно, — сказал Ренгоку, не повышая голоса. — Даже если ты называешь их мусором. Даже если у тебя «есть яйца». Ты говоришь, что не герой? Хорошо. Но и геройство не в том, чтобы резать людей, как скот. Он не моргал, его взгляд был прямым и твёрдым. — Знаешь, что хуже всего? — продолжил он. — Я слышал… Мицури к тебе относится по-другому. Она верит, что под этим всем в тебе есть свет. Что ты способен на большее. Но если бы она увидела то, что вижу сейчас — бутылку, револьвер, часы, украденные у мёртвого, кровь на полу, — она бы отвернулась. Слова висели в воздухе, как приговор. Даже мёртвые на полу будто слушали их. Нокито резко дёрнулся, сжал зубы. Его ухмылка дрогнула, но глаза загорелись злостью, как угли под пеплом. — Ты не знаешь меня, — процедил он. — Ебаный идеалист. Сиди со своей улыбкой и верой в людей. А меня оставь в дерьме. Там моё место. Эмпатия Ты сам отталкиваешь его. И всё равно больно. Потому что часть тебя хотела, чтобы он ошибался. Логика Он ткнул в твою слабость — и ты вспыхнул, как всегда. Подниматься наверх одному? Это не смелость, это глупость. Я уже мысленно написала твоё надгробие. Остался только вопрос: что выбить на камне? Нокито Напиши: «Он пытался. Хоть раз». Или лучше так: «Здесь лежит тот, кто никогда не умел жить, но застрелился красиво». Драма Ах, какой спектакль! Герой отвергает товарища и уходит на бойню один. Крики публики гарантированы. Ренгоку сделал шаг, хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Он смотрел на спину Нокито, и в его взгляде впервые было не осуждение, а тень тревоги. Нокито вскочил. Кровь хлестнула из-под бинтов, горячая и липкая, оставляя багровый след на ступенях. Он рывком поднялся, оттолкнул ногой мёртвое тело и со злостью швырнул дробовик о стену. Дерево треснуло, металл глухо ударился, звон прокатился по лестнице, будто колокол, провозглашающий начало спектакля. Мир вокруг растворился. Осталась только ярость, что гнала его вперёд. На полу валялся ещё один труп. В его руке блестел револьвер — близнец того, что уже лип к ладони Нокито. Он нагнулся, вырвал оружие из застывших пальцев, провернул барабан, слушая сухие щелчки, похожие на удары сердца. Затем вскинул оба сразу. Два ствола, два выхода. Двойной свинцовый хор — грязный, отчаянный, без стиля и чести. Но именно это и было нужно. Электрохимия Вот оно! Вот твой настоящий танец! Две смерти в каждой руке! Дыши порохом, брат, пей его, как сакэ! Сумрак Да! Стреляй в упор! Рви их! Пусть их кровь станет твоей музыкой! Он поднялся на второй этаж. Здесь царил хаос: бандиты засели за баррикадами, перевёрнутые столы и выбитые стулья создавали изломанный лабиринт. Вино растекалось по полу густыми лужами, свечи валялись, коптя и гаснув, дым клубился в воздухе, тяжёлый и едкий. Нокито ворвался в зал, револьверы в обеих руках, пальцы дёргали спуски почти одновременно. Выстрелы сливались с криками, пули свистели, стекло разлеталось, картины срывались со стен. Одна пуля прошила горло якудзы, и он рухнул на стол, разливая кровь по белой скатерти, превращая её в жертвенный плат. Другая зацепила плечо второго, тот завопил, выронил оружие, осыпая пол латунными гильзами. В ответ ударил шквал свинца: штукатурка обрушивалась, как снег, колонны крошились, одна пуля прошла так близко, что каменная пыль осыпала лицо Нокито. Он не прятался. Он шагал вперёд, будто в замедленной съёмке. Его тело уже не слушалось, но ярость вела за собой, как дирижёр оркестр. Он двигался резко: то вскидывал руки, то нырял в сторону, стреляя вслепую, но хаос будто сам творил убийства. Одна пуля угодила в бутылку вина, брызги алого и осколки стекла залепили глаза противнику. Другая пробила фонарь, и зал погрузился в полумрак, где вспышки выстрелов стали единственным светом, как молнии в грозовой тьме. Нокито ломился наверх, как человек, которому плевать на собственное мясо. Пули рвали воздух, стены крошились, но он шёл — револьверы полыхали, гильзы звенели, запах пороха ел глаза. Он двигался так, будто его держал не разум, а сам хаос, и хаос вел его за руку. Тела падали одно за другим, кровь стекала по ковру, смешиваясь с вином, с каплями воска и пеплом от свечей. Это был не бой, а представление, и он был актёром, который играл единственную роль — умирать красиво, пока враги падают раньше него. Дверь на верхнем этаже выбило плечом. Он влетел внутрь — и застыл. Комната была просторной, с высокими окнами, ещё пахло дорогим табаком и духами. В центре — заложница, богатая дама в дорогом кимоно, рот заткнут, руки связаны. У виска её револьвер, держащий его бандит в полосатом пиджаке. Лицо перекошено страхом и злостью. — Ни шагу! — визжал тот. — Я её прикончу! И впервые за эту ночь Нокито сделал шаг не в сторону хаоса. Он поднял руки. Револьверы всё ещё были в них, но стволы смотрели вниз. Он хотел сказать: «Я не хочу тебя убивать. Давай решим иначе». В голосе уже звучала не издёвка, не клоунада, а что-то человеческое. Бандит дёрнулся, палец соскользнул с курка. Грохнул выстрел — короткий, резкий, как хлыст. Пуля пробила висок женщины, шёлк кимоно взорвался алыми брызгами. Она рухнула, как кукла с перерезанными нитями: рот, заткнутый кляпом, ещё дёрнулся, глаза погасли мгновенно. По полу растекалась кровь, впитывалась в ковёр, смешиваясь с вином и пеплом. Запах палёного шёлка резанул воздух, будто сама комната задыхалась. — Я не хо… — бандит попытался выдавить оправдание, но горло перехватило. В этот миг мир встал на паузу. Нокито видел, как дрожит ствол, как струйка пота скользит по лицу врага, как пыль кружится в воздухе, освещённая пламенем свечей. Его пальцы сами нашли спуски. Два револьвера заговорили разом. Грохот взорвал комнату, окна разлетелись осколками, пули впились в тело бандита. Каждая пуля находила своё мясо: грудь, плечо, живот, челюсть. Он дёргался, как марионетка под чужой рукой, пока плоть не превратилась в решето. Стены окрасились мозгами и осколками зубов, обои срывались от ударов. Последние выстрелы утонули в сухих щелчках курков. Пустые барабаны вращались, как высохшее сердце. Дым заволок комнату, пахло порохом и палёной плотью. На полу два тела: она — обмякшая, прекрасное лицо навеки закрыто; он — груда костей и мяса, чья смерть была громче любых слов. Нокито стоял посреди этого ада. Его руки дрожали, револьверы тяжело свисали, гильзы катились по полу, звеня, как похоронные колокольчики. В горле горел вкус железа. Он не чувствовал победы. Только пустоту, которая стала ещё глубже. Нокито Я хотел её спасти, но мои руки снова превратили жизнь в труху. Даже когда выбираю свет — всё превращается в пепел. Я таракан, который мечтает быть факелом, и от этого только смешнее. Мир смеётся, а я иду дальше, потому что другого пути нет. Коридоры тянулись, как кишки здания. Потолки низкие, свет коптящих ламп дрожал, будто сам боялся смотреть на то, что творилось внутри. Под ногами хлюпала смесь вина и крови — не различить, что из этого дороже. Нокито шёл, револьверы пусты, но руки всё ещё держали их, как будто это не оружие, а костыли для мёртвого. На полу валялся бандит, стонал, тянулся за ножом. Нокито пнул его в лицо и подобрал винтовку, даже не проверив, заряжена ли. Оказалась заряжена: выстрел рванул коридор, и дальше шёл уже запах свежего пороха. Сумрак Дави их! Остались крохи, и крохи должны сдохнуть громче всех! Он двигался вперёд. Трое выскочили из-за двери, двое держали дробовики. Нокито выжал спуск, и один рухнул с дырой в груди. Второй метнулся вбок, но Нокито ударил прикладом — хруст челюсти, и кровь брызнула на обои. Третий, молодой, выронил ружьё и начал бормотать оправдания. Нокито всадил пулю в потолок рядом с его лицом. — Я клоун, брат, у меня нет времени слушать оправдания. Арена ждёт. — Пуля в живот поставила точку. Коридор стих. Только дым стелился по ковру, как туман на кладбище. И вот — двойные двери в конце. Тяжёлые, тёмные, с золотой фурнитурой. За ними слышалось нечто странное: не крики, не стрельба, а ритмичный гул, будто внутри шёл бал. Смех, хлопки, звон бокалов, чужие тосты. Всё звучало нереально, будто за дверью разверзся иной мир, чуждый этому горящему дому. Внутренняя Империя Ты ищешь ответ. Но ответ — это не дверь. Это то, что стоит за ней. И он ждёт тебя, таракан. Внутри — не просто враг. Внутри твой зеркальный зал. Нокито положил руку на створку. Хаори рваное, под ним футболка с выцветшим принтом, липкая от крови. Он выглядел как пьяный уборщик, случайно оказавшийся в аду. Усмехнулся, глубоко вдохнул, и толкнул дверь. Зал встретил его светом свечей и запахом дорогого табака, перебитым гнилью. По полу были раскиданы тела бандитов, но они не выглядели жертвами — скорее, декорацией.За длинным столом сидел он. Бледная кожа, волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойное, как камень. Скулы острые, губы тонкие, глаза светлые, холодные — в них не было ни безумия, ни ярости. Лишь пустое равнодушие, от которого веяло чем-то опасным. Демон держал бокал так, будто был не в аду, а в зале дорогого ресторана. В пальцах вино игралось, как кровь на солнце. Он поднял взгляд, и этого взгляда было достаточно, чтобы понять: перед ним не очередная тварь. Это был человек, который перестал быть человеком, и чудовище, которое умело носить человеческую маску. Губы тронула едва заметная усмешка. — Ты пришёл, — сказал он спокойно. — Хотя я ждал, что ты останешься среди трупов внизу. Нокито усмехнулся криво, поправил револьвер в руке. — Трупы не против. Они всегда рады компании. Демон кивнул, словно отметил точность ответа. — Люди любят прятаться за словами. Но слова — пустые. Нокито сделал шаг ближе, кровь чавкнула под кедами. — Слова — пустые, зато патроны — нет. Ты кто вообще? Мне только пол-имени подкинули. «Дже…» — и всё. — Он развёл руками, ухмыльнулся шире. — Джек? Джон? Джованни? Джокер, блядь? Подскажи, а то неловко получается: убивать без представления — не по этикету. Энциклопедия СТОП. Это… это ж Райан Гослинг! «Драйв» — культ, «Бегущий по Лезвию» — легенда, «Барби» — свежак. Этот ублюдок — живой мем! Нокито, ты понимаешь, кто перед тобой стоит?! Внутренняя Империя Ты его знаешь. Лицо, застывшее в мраморе. Ты когда-то любил смотреть на него часами — в тех историях из другого мира, где он играл чужие жизни. Ты считал его «своим актёром». Воспоминания падают, как дождь по разбитому стеклу: свет неонового города, безмолвные поездки, нелепые комедии, от которых ты смеялся до хрипоты. И теперь это лицо — здесь. В чужой плоти. В чужом аду. Нокито моргнул, и вдруг расплылся в широченной ухмылке: — Ебать… я твой фанат! В «Бегущем по лезвию» ты блядь сыграл так, что у меня слёзы пошли! — он ткнул катаной в сторону демона. — А в «Барби»… чувак, это было искусство. Вот этот твоя роль Кента… я готов был встать и похлопать! Ты — легенда, брат! Жаль только, что сейчас ты не Кен, а ЕБУЧИЙ ДЕМОН! Он расхохотался сам себе, хлопнул ладонью по бедру. — Но у меня вопрос: автограф дашь? Или хотя бы спой куплет из «I’m Just Ken» перед смертью? Демон посмотрел прямо ему в глаза. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из холодного мрамора. Он медленно поставил бокал на стол, и в его голосе не дрогнуло ни одной ноты: — …О чём ты вообще говоришь? — Ну ну. Мистер Гослинг! Или вас зовут тут мистер Гослинг? Тишина рухнула между ними. Смех Нокито утонул в звуке потрескивающих свечей. Эмпатия Он не понимает твоих шуток. И это страшнее смеха. Ты кидаешься словами, как ножами, но они проваливаются в пустоту. А он — просто стена. Стена с лицом Райана Гослинга. Нокито Комната выглядела так, будто кто-то смешал маскарад и похороны. Белые скатерти, на которых вместо закусок — кишки. Золотые подсвечники, коптящие дымом от сгоревшего мяса. Вино разлито по полу так щедро, что даже рыбы бы утонули. Всё блестит, всё красиво — и всё воняет смертью. А он сидит, как хозяин бала. Не орёт, не скалится, не машет клыками. Нет. Он пьёт вино и рвёт плоть спокойно, будто за окнами не рушится мир, а играет оркестр. Это страшнее, чем любой рёв. Потому что я видел зверей, что кричат. Но таких — молчаливых — редко. Они не гонятся. Они ждут, пока ты сам подойдёшь ближе. Я смотрел на него и думал: вот он, главный номер. Не стрельба внизу. Не крики в коридорах. Не кровь на лестницах. Главный номер — это пир посреди кладбища. И мой любимый актёр оказался демоном, который меня сожрёт. Хорошая шутка. Очень в моём стиле. Демон наконец разжал губы. — Дже… Но договорить не успел. Нокито рванул вперёд, воздух свистнул в лёгких, мышцы взорвались от боли и адреналина. Катана вылетела, как молния из ножен. Драма АКТ ТРЕТИЙ! ДЫХАНИЕ ДРЕВЕСИНЫ! ПЯТАЯ КАТА — «РАСКАЛЕННЫЙ ДРЕВЕСНЫЙ КОРЕНЬ БУР, ПРОНИЗЫВАЮЩИЙ НЕБО»! Сталь пошла вниз, разрезая дым и свет свечей, как занавес сцены. Демон поднял руку. Просто поднял. Без рывка, без ярости. Металл встретил кожу — и остановился. Ни брызга крови, ни скрежета. Только сухой удар, будто клинок упёрся в каменную плиту. Лицо демона оставалось каменным, глаза холодные, спокойные. Нокито скривился, зубы стиснулись до скрипа. Катана дрожала в его руках, но дальше не шла. Нокито Я мастер идиотских идей. Других у меня не осталось. Когда слова не работают, я бросаюсь с мечом на стену и удивляюсь, что она не падает. Когда мир рушится, я лезу в пролом головой. Может, я и правда клоун. Только моё шоу всегда заканчивается одинаково: аплодисментов нет, есть только глухая тишина и очередная ошибка. Катана дрожала в его руках, но демон не шевелился. Потом — тихий треск. Словно трещала старая древесина. Лицо начало деформироваться. Гладкая кожа потекла, как воск на свече. Скулы расползлись, рот вытянулся и разорвался до ушей, а потом ещё шире, превращаясь в вязкую кашу из плоти и зубов. Запах ударил в нос — тухлое мясо, прелая земля, гниль, смешанная с дорогим вином. Воздух стал густым, липким, его хотелось выплюнуть. Демон оттолкнул Нокито одной рукой. Лёгкий жест, но тело швырнуло к стене так, что в ушах звякнуло, а лёгкие едва не вырвались через горло. Катана звякнула об пол, искры пробежали по камню. — Дже…— протянул он, но рот уже был не ртом. Он расползался, превращаясь в отверстие, где шевелились куски зубов и мяса. Звук стал глухим, нечленораздельным, словно язык говорил сам по себе, а слова рождались в гниющей яме. Логика Вот оно. Ты хотел имя — получи невнятный бред. Перед тобой не «Дже», не «Джон» и не «Джо». Перед тобой хаос, плоть без формы. И твой план? Ударить мечом и спросить имя? Гению конец. Я закажу тебе второе надгробие — первое ты уже заслужил. Нокито поднялся, качаясь. Грудь горела, воздух в лёгких был ядовитым, но он ухмыльнулся — в этом было больше боли, чем смеха. Нокито Если этот тип — будущее, то, может, я лучше прошлое. Потому что прошлое хотя бы умело складываться в слова. А эта мразь — просто месиво, которое думает, что оно человек. Нокито вытер кровь со щеки. Один зуб выбило, но, к счастью, не передний. Улыбка осталась кривой, но узнаваемой. Катана в руке дрожала, пальцы скользили по рукояти. Драма АКТ ЧЕТВЁРТЫЙ! КУЛЬМИНАЦИЯ! ДЫХАНИЕ ДРЕВЕСИНЫ! СЕДЬМАЯ КАТА — «КОРНИ, ПРОРЫВАЮЩИЕ МОГИЛУ»! Нокито рванул вперёд. Клинок рассёк воздух, свечи дрогнули от напора. Он бил снова и снова, как будто каждый удар был не против демона, а против себя самого. Демон двигался иначе. Его тело то вытягивалось, то вздувалось, руки превращались в мясные лезвия, потом снова собирались в человеческую форму. Каждая блокировка была точной, сухой, будто он просто отмахивался от назойливой мухи. Нокито Ренгоку бросил меня. И правильно сделал. Я слишком грязный даже для него. Всё честно: пламя идёт к свету, а я — в гниль. Так и должно быть. Демон ударил, кость прошла по коже, как клинок. Нокито отлетел назад, зубы хрустнули, один вылетел, кровь залила язык. Он сплюнул красное на пол, хмыкнул. Воля Встань. Не ной. У тебя ещё есть ноги и руки. Ты заканчиваешь этот бой, даже если ползком. Даже если зубы выплёвывать будешь один за другим. Прекрати самобичевание. Поднимайся и режь. Нокито поднялся. Улыбка уже не была ухмылкой — это было оскаливание зверя. Катана снова легла в ладонь. Нокито Хорошо. Если это финал — то я сыграю его молча. Пусть весь театр кричит во мне, я останусь тихим. Клоун без слов. Занавес всё равно скоро упадёт. Из виска демона что-то шевельнулось. Потом — треск, звук рвущейся кожи. Из его черепа вырвались мясные шупальца — склизкие, красные, с кусками зубов и ногтей на концах. Они метнулись вперёд, как змеи, ударили в колонну, камень треснул, стены брызнули пылью. Нокито пригнулся, катана вспорола один отросток, и из разреза брызнула вонь тухлой рыбы и гнилого мяса. Нокито Чёрт. Голова — это цель. Голова — это слабость. Так учили. Так всегда было. Но если у твари нет головы… то что мне рубить? Пустоту? Шупальца снова рванулись, одно обожгло плечо, оставив слизь, которая жгла кожу. Нокито зашипел, но вжал катану глубже в мясо, отрубая куски, которые корчились и падали на пол, дёргаясь, как живые. Драма АКТ ПЯТЫЙ! ФИНАЛЬНЫЙ! ДЫХАНИЕ ДРЕВЕСИНЫ! ДЕВЯТАЯ КАТА — «РУБИ ВСЁ, ЧТО ДВИЖЕТСЯ»! Нокито вскинул клинок, отмахиваясь, отскакивал назад, а комната всё больше превращалась в мясной ад. Запах давил, в горле вставала тошнота. Нокито Это уже не бой. Это чистое безумие. Но если я остановлюсь — он меня сожрёт, как тех пиджаков. Так что… я буду резать, даже если сам не понимаю, что режу. Чертова судьба, она мастерица комедий. Выдать ведущую роль злодея Гослинга который теперь играет чудовище из Нечто. Смешно. Обхахочешься. Шупальца хлестали воздух, брызги крови летели во все стороны. И среди этого — звук. Нечленораздельный, глухой, будто кто-то пытался произнести слова, утонув ртом в болоте. — Джжж… жо… джеее… — захрипело мясо. Хлюпанье, треск, язык, превращённый в комок слизистой каши, бился в пустоте. Каждое «слово» звучало, как мокрый удар ножа по сырому куску мяса. Запах усилился — тухлая рыба, прелый хлеб, подвал с протухшими овощами. Воздух стал таким густым, что каждый вдох был как глоток грязной жижи. Нокито рубанул одно щупальце, и оно рухнуло, корчась в агонии. Но на его месте тут же вырвались два новых, тоньше и быстрее, как змеиные языки. Он ударил снова, и снова плоть только множилась, наполняя зал вязким шорохом и хлюпаньем. Каждая рана не убивала, а рождала новые отростки, будто сама гниющая масса жила собственной жизнью. Кожа демона уже не держалась формой. Она таяла, свисала кусками, под ней клубилось что-то бесформенное, как чан скисшего мяса, которому дали волю. Стены забрызгало слизью, и запах стал настолько тяжёлым, что хотелось вырвать прямо на месте. Нокито ударил снова — катана рассекла одно из шупалец, но оно метнуло его в сторону, и всё тело рвануло к окну напротив двери. Стекло разлетелось тысячью осколков, луна на миг сверкнула отражениями, и в этот миг он мельком увидел Ренгоку, стоявшего в коридоре. Их взгляды встретились — коротко, остро, как удар клинка. И тут тело вышибло наружу. Падение было быстрым, как пуля, но удар о каменную мостовую растянулся в вечность. Сначала грохнуло плечо, кости треснули, боль пронзила всё тело, как раскалённый прут. Потом ударились колени, голова врезалась в камень, и рот наполнился вкусом крови и каменной пыли. Пальцы хрустнули под весом, согнулись под неестественным углом. Каждое дыхание превращалось в пытку, лёгкие горели, как будто их наполнили стеклянной крошкой. Нокито корчился на мостовой, кашляя кровью. Рука нащупала карман, дрожащие пальцы выудили жестяную баночку. Таблетки высыпались прямо в ладонь, он закинул горсть сразу, даже не считая. Электрохимия Вот так, брат. Пусть яд станет твоей кровью, пусть он вольётся в каждую жилу. Это не слабость, это топливо. Подними себя ещё раз, оживи, хоть ценой последнего остатка здравого смысла. Воля Встань. Не смей валяться. Наркоман или нет — плевать. Ты обязан закончить это. Даже если на костях. Даже если на лжи. Нокито проглотил таблетки, не запивая, ибо не чем. Горечь смешалась с металлом крови, глаза защипало, мир заколебался, но мышцы загудели, словно в них влили огонь. Нокито Похуй. Если стану наркоманом — пусть. Если сдохну — тем более. Но это мясо должно лечь. Я впервые вижу демона, который не демон. Это не тварь, с которой я сражался раньше. Это что-то хуже. Просто живое мясо, которому захотелось стать богом. И если никто другой его не порубит — сделаю это я. Он поднялся, шатаясь, и вернулся внутрь через пролом в стене. Коридоры встречали его копотью и дымом, всё тело болело, как после пытки. Каждое ребро стонало, пальцы ныли, сломанные кости напоминали о себе при каждом шаге. Он хватал всё, что попадалось: бутылку крепкого вина, тряпку с пола, обломок свечи, где ещё тлел огонь. Намотал ткань, смочил её, встряхнул. Зубами выдрал пробку, поднёс к пламени. Огонь вспыхнул на краю ткани, треснул, как злой смех. Нокито Красиво. Трупы, кровь, и я с коктейлем в руке. Бармен из ада, который разливает только пламя. Может, хотя бы этот номер зрители оценят. Впереди раздавался грохот — треск плоти, удары, сдавленные крики. Он рванул туда, к свету, что пробивался сквозь дыру в стене. Демон-гаидзин держал Ренгоку, его тело уже обрастало новыми слоями мяса, щупальца тянулись, ломали колонны и душили всё вокруг. Воздух был густым, как кисель, запах гнили и крови давил на грудь. Нокито не остановился. Он бежал прямо в адскую вонь, волосы липли к лбу, зубы скалились от боли. В руках — горящий коктейль. Огонь плясал, отражался в его глазах. Воля Беги. Даже если упадёшь — упади с огнём в руках. Практика. Мы закончим, пока есть чем гореть. Нокито влетел в зал, спотыкаясь на каждом шаге, кровь с бинтов уже не текла — она хлестала. В нос ударил запах тухлого мяса и гари, а в ушах стоял треск, будто кто-то выворачивал скрипку из жил и костей. Демон уже не был человеком. Его силуэт растворился в мясной массе, из которой рвались десятки шупалец. Они били, хватали, цепляли колонны. Тварь прыгала по потолку, оставляя за собой кровавые разводы, и спускалась вниз лишь для того, чтобы ударить с новой силы. Ренгоку стоял в центре, дыхание огня сверкало в каждом его ударе. Его клинок вспыхивал, словно солнце, но даже это сияние терялось в месиве, которое не умиралo, а делилось. Щупальце отсекал — вырастали два. Колонна рушилась — тварь перескакивала на стену. — Что это за мерзость?.. — выдохнул Ренгоку, впервые позволяя себе тень сомнения. Его глаза горели огнём, но в них отражалось что-то новое — непонимание. — Это, блядь… Райан Гослинг. — Он вытер кровь с губ и ухмыльнулся. — Так что уважение при нём держи, факелок. Человек в «Драйве» руль держал лучше, чем ты клинок. Только тут его карьера не туда завела и он решил в фильме ужасов сыграть. Логика Это не демон в привычном смысле. Его тело нестабильно, будто сама плоть не знает, какой должна быть. Нет головы. Нет сердца. Только масса, которая делится и течёт, пока её не сожгут дотла. Нокито скривился, дыхание рвалось на части, но он поднял коктейль выше. Нокито Я нихуя не понимаю, что это за дрянь. Но если горит — значит, всё ещё живое. А живое всегда можно убить. Тварь металась по залу, и щупальца её хватали всё подряд. Трупы бандитов и гостей поднимались с пола, исчезая в мясной массе, словно камни, брошенные в болото. Плоть втягивала их, глотала, и новые отростки рождались из этой гнили. Демон уже не был существом — лишь клубком живого мяса, шевелящегося и пульсирующего. Из зияющего разрыва там, где раньше было подобие рта, раздалось что-то, похожее на слова. Хрип, хлюпанье, слюна и кровь. — Жжж… п-план… вы… испор… — и дальше только захлёбывающийся кашель, мокрый и жалкий. Смысл тонул в чавканье, будто сама тварь злилась, что её голос больше не принадлежит ей. Нокито Он ещё и болтать пытается? Как будто это фарш с мозгами. Пиздец. Умер бы — и молчал. Но нет, ему надо ныть. Живое мясо, которое жалуется на жизнь. — Ренгоку! Отойди! — голос Нокито прорезал гул хлюпанья. Он метнул горящую бутылку. Она описала дугу в воздухе, оставив огненный след, и врезалась в мясную массу. Вспышка взорвала зал — пламя рвануло, облизало стены, обуглило балки. Демон завыл, и это был не крик, а вой разрывающегося мяса: каждый кусок вопил отдельно. Запах горелой плоти впитался в лёгкие, будто Нокито вдохнул расплавленную смолу. Ренгоку шагнул вперёд. Его клинок сиял, как факел в бурю. Каждое движение было ударом молнии — щупальца вспыхивали и гасли, рассыпаясь пеплом. Его дыхание превращало зал в чистилище, и даже сквозь треск огня слышался его голос: — Мы должны сжечь его до конца! Сердце у него не в голове. Оно глубже! Ищи! Нокито Сердце вместо головы. Отличный финал для мясного цирка. Ладно, будем копать. Даже если придётся утонуть в этой гнили. Они переглянулись — и больше слов не понадобилось. Ренгоку шагнул вперёд, его дыхание обожгло воздух, клинок запылал, как рассвет, и врезался в мясную массу. Каждое рассечение оставляло за собой шлейф пламени, и щупальца отлетали, взрываясь огненными искрами. Демон взревел, выгнулся, но пламя уже цеплялось к его телу, обугливая и сжигая гниющую плоть. Нокито же бросился в сторону, перескакивая через перевёрнутые столы и тела. Его взгляд метался, как у вора в горящем доме: он искал не золото и не спасение, а новые ингредиенты для огня. На полу валялись бутылки вина, склянки с сакэ, пропитанные кровью скатерти. Он хватал всё, что могло гореть, обматывал тканью, тряс, проверял, как вспыхнет. Нокито Ренгоку жжёт его клинком. Я — бармен с адской стойкой. Каждая бутылка — новый коктейль, каждая тряпка — фитиль. Если эта мясная падаль делится от ударов, значит, надо топить её в огне, пока не останется только пепел. Пламя вспыхивало всё ярче, зал превращался в печь. Демон метался, хлюпал, отростки тянулись к потолку, но Ренгоку крушил их ударами, а Нокито швырял бутылки, и огонь охватывал зал, будто само здание восстало против твари. Огонь пожирал зал, превращая аукцион в печь. Стены чернели, балки трещали, потолок сочился дымом. Ренгоку крушил мясные щупальца, каждое его дыхание оставляло за собой шлейф пламени, будто он сам стал воплощением костра. Нокито же метался, словно пьяный жонглёр, швыряя самодельные коктейли. Каждая бутылка взрывалась огнём, разбрызгивая пламя, и тварь визжала, выгибаясь, но всё ещё держалась, всё ещё множилась. Мясо хлюпало, тянулось к потолку, но пламя обжигало его, превращало в уголь. Демон пытался вырваться, протиснуться через пролом, но в этот миг крыша, подгнившая от жара, рухнула. Горящие балки обрушились сверху, вдавили тварь в пол. Её вой был не крик — а рев расплавленного железа, которому некуда больше течь.Пламя обвило мясную массу, и на миг она будто взбесилась. Щупальца хлестали стены, оставляя клейкие следы, мясо раздувалось пузырями и трескалось, как перегретый котёл. Из-под обугленных слоёв пробивались новые куски — но огонь сжигал их быстрее, чем они успевали родиться. Рухнувшая крыша вдавила тушу в пол. Балки заскрипели, вогнав тварь в собственный ад. Она дёргалась, распластавшись по камням, и каждый её вздох был похож на рев расплавленного железа, которому некуда больше течь. Нокито стоял, дрожа, в руках последняя бутылка. Пальцы скользили в крови и пепле. Огонь отражался в его глазах. Драма Вот он, твой финал, актёр! Зал полон огня, публика — тени на стенах. Скажи! Крикни что-то, чтобы пламя помнило твой голос! Он усмехнулся, обнажая окровавленные зубы. Метнул бутылку прямо в центр мясной туши. Взрыв пламени разорвал воздух, и в этот момент Нокито прохрипел сквозь дым: — Yippee-ki-yay, ублюдок. Демон завыл, и его голос утонул в огне. Плоть трещала, шипела, обугливалась. Всё здание ревело, как единый костёр, а крыша окончательно рухнула, похоронив тварь под горящими обломками. Огненная печь разрывала зал на части. Балки рушились, стены дымились, и в центре этого ада ещё дёргалась тварь. Она уже не имела лица, не имела формы — только мясо, которое горело и всё же пыталось цепляться за жизнь. И даже под слоем огня тварь пыталась говорить. Звуки вырывались сквозь кровь и слизь — то ли слова, то ли судороги языка. — Ввы… дум… аете… сожгли… — хрип, треск, мокрый кашель. — Я… уже… в вас… во сне… в кро-о-ови… встретимся… в аду-у-у… Последние «слова» утонули в пламени. Масса содрогнулась и с треском осела, распадаясь на уголь и пепел. Горящие балки придавили мясо к полу, и то, что ещё секунду назад рвалось наружу, стало кучей углей и дыма. Пламя пожрало его до конца, и зал аукциона обратился в кострище.Ренгоку стоял среди огня, клинок всё ещё пылал, дыхание было тяжёлым, но глаза горели так же, как в начале. Он посмотрел на Нокито, и в голосе прозвучала суровая прямота: — Ты пролил кровь. Ты мародёрил. Ты позорил звание. Но здесь… в этом огне… ты бился, как настоящий Столп. Пусть даже в твоём пламени больше тьмы, чем света. Нокито рассмеялся хрипло, как будто кашель стал шуткой. Он присел прямо в пепел, плечо скосилось набок. — Значит, выходит, я всё-таки кое-что умею… Он откинулся, бутылка выскользнула из пальцев, катана с глухим звоном ударилась о пол. Мир качнулся. Внутренняя Империя Опять. Всегда одно и то же. Ты дерёшься, пока не рухнешь. Финал спектакля — твой обморок. Ты не герой. Ты не клоун. Ты вечный актёр, который засыпает в антракте. Логика Забавно. Твои отключки это единственное что у тебя стабильно. Нокито успел пробормотать: — Ну и пусть… занавес упал. И отключился.