Туман лжи — Глава 8

Иногда тишина кричит громче слов

Твин Пикс, Дейл Купер

Ночь в лесу была тягучей и вязкой. В воздухе висели привычные звуки: стрекот сверчков, шелест листвы, редкое уханье совы. Всё это складывалось в ту самую однообразную симфонию, что Нокито ненавидел больше всего — тишину и скуку. Лес словно издевался над ним, каждое дерево шептало: «Иди быстрее, выполняй своё никому не нужное задание, и проваливай обратно». Его задание было до смешного простым: дойти и помочь какому-то другому Столпу. Имя он толком не запомнил — Ренгоку, кажется? Рыжий громила с вечной осанкой, глазами, горящими как факелы, и той странной энергией, от которой хотелось одновременно заорать и отвернуться с глазами, горящими, как факелы. Нокито мельком заметил его лишь на собрании, когда его отчитывали. Тогда тот особо не отсвечивал, да и в лицо Нокито никого из них не знал. Для него все они были чужими, а теперь вдруг оказалось, что надо кого-то из них выручать. Поручили это ему, Столпу Древесины. Словно хотели напомнить, что его ценят не больше, чем мусорщика. И вот он шёл по каменистой тропе один, без компании, без миссии, без пафоса. Просто шёл. Пока внутри что-то не щёлкнуло. — Come and get your looove… — протянул он с фальшивым фальцетом, вытянув перед собой палку, будто микрофон. В его воображении заиграли ударные, подсветка, зал полный фанатов. Он начал идти в такт — слегка раскачивая бёдрами, будто невидимый ритм вёл его по дороге. Шёл, как будто мир вокруг — это не лес, а сцена, и каждый шаг — па. Одной рукой он держал палку у рта, другой — отбивал удары воображаемых барабанов. Время от времени он делал нелепый «танцевальный шаг в сторону», будто заигрывал с фанатами, которых на самом деле не было. Под ногами оказался камень — он подпрыгнул на него, поднял руки и сделал вид, что кланяется толпе. Потом резко развернулся и спустился вниз, продолжая напевать, уже громче и увереннее. — Yeah, yeah, yeah, yeah! What's the matter with you feel right! — крикнул он, и звук разлетелся эхом по склону. Из кустов выскочила крыса и бросилась прямо под ноги. Нокито, не сбиваясь с ритма, лёгким пинком отшвырнул её прочь, словно репетиционный реквизит. Потом другую. И третью. Он ухмыльнулся и сделал круговое движение рукой, будто дирижировал оркестром. Каждое его нелепое действие казалось частью тщательно подготовленного номера. Он схватил свисающую лиану, покрутился на месте, сделал вид, что это шест для танцев, и с гордой улыбкой продолжил двигаться вперёд. Энциклопедия:Эта песня будет написана только в 1974 году американской группой Redbone. Ты не можешь её знать. Но ты её поёшь. Драма: Великолепно! Даже крысы и ветки становятся твоим реквизитом! Это не охота — это турне! Сумрак: …Заткнись. Ты орёшь, танцуешь и пинаешь всё живое. Лес слушает. Они уже слышат. Демоны. Они идут. Он подпрыгнул, сделал «пистолетики» пальцами в пустоту, подыграл на воображаемой гитаре, потом вдруг наклонился вперёд и стал топтать землю в такт, будто заводил публику на бис. Его волосы прилипли к лицу, дыхание сбилось, но улыбка только шире. Это был полный хаос, поданный с такой непоколебимой уверенностью, что превращался в стиль. В глазах у него появился блеск — концерт для одного. И пусть зрителей нет, он был артистом. Дотянул припев, выкрикнул финальное “Come and get your loooove!” и застыл. Эхо разлетелось по склону, отразилось от стволов, растворилось в ночи. Воздух снова стал тяжёлым и вязким. Снова осталась тишина. Скука. Лес. И одинокий человек на дороге. Только теперь с широкой ухмылкой, как будто он и правда выиграл свой собственный концерт.Он ещё долго шёл в темноте, насвистывая себе под нос обрывки припева. Иногда бросал камешки в кроны деревьев, иногда спотыкался и ругался, но идти становилось скучнее и скучнее. Лес снова накрывал его своей вязкой пустотой. И вдруг — впереди показался огонёк. Мягкий, тёплый, почти домашний. Нокито остановился. Прислушался. Лес молчал, но свет звал. — О, цивилизация, — усмехнулся он. — Может, нальют чего… Он подошёл ближе. Домик стоял криво, будто вросший в землю. Из трубы тянулся тонкий дым, в окне дрожало пламя очага. Нокито провёл рукой по лицу, сделал вид, что очень устал, и громко сказал: — Эй, хозяева! Путник просит ночлега! Хоть кружку воды и угол у печи! — его голос разлетелся по двору, нарушая тишину. Сначала никто не отвечал. Минутная пауза тянулась, как верёвка. Потом в дверях показалась женщина средних лет. Лицо усталое, но приветливое, и в её взгляде сквозила неохотная вежливость. — Странник? — спросила она тихо, кланяясь. — У нас скромно… но если нужно, проходите. Он лениво усмехнулся, чуть склоняя голову, будто соглашаясь с её условиями. — Благодарю. Ночь длинная, а я уже подустал. Нокито ввалился в дом, двухметровая туша едва пролезла в низкий проём, заставив татами жалобно скрипнуть. Изношенные кеды оставляли грязные следы, хаори с узором коры висело свободно, а под ним торчала выцветшая футболка — чужак, хоть вывеску вешай. Каштановые волосы торчали во все стороны, будто он вылез из-под скамейки после попойки. Карие глаза — мёртвые, пустые, иногда вспыхивающие циничной искрой. Драма: Пора устроить шоу, Нокито. Камера, мотор! Ширма за его спиной дрогнула, пропуская холодный ночной ветер. Внутри пахло похлёбкой, дымом от очага и чем-то ещё — страхом, который витал в воздухе, как дым. Комната была скромной, но аккуратной: очаг тлел в углу, низкий стол блестел от чистоты, три глиняные миски ждали ужина. Хозяев — двое, мужчина и женщина, замерли с натянутыми улыбками, их кимоно были выглажены, но пальцы дрожали, выдавая напряжение. Нокито ухмыльнулся — лениво, с прищуром, обещающим неприятности. Восприятие: Три миски. Двое взрослых. И дыхание — рваное, тихое, где-то под крышей. Прячется. Воля: Соберись, Нокито. Ты не просто пьяный раздолбай. Ты Столп. Не дай слабости вылезти. [SKILL: Логика — Средне] → УСПЕХ Включи мозги, раздолбай! Ты не просто инфоцыган или “реплекант”, который вечно рефлексирует. Взгляни на факты: три миски на столе, а хозяев двое. Не для гостей, не для кого то еще — арифметика простая, как дважды два. Шорох под крышей? Это не балки скрипят, а кто-то дышит, рвано, как загнанный зверь. Запах гнили, что пробивается через похлёбку и дым? Это не тухлятина в погребе, а след твари. Декорация, чтобы дурить таких, как ты. Хозяева дрожат, их пальцы выдают страх, как у алкаша которому следует выпить срочно. Картина ясна: тут демон, и эти двое его покрывают. Твоя башка, привыкшая выкручиваться из косяков, сложила пазл. Ты на высоте, Столп. Следует усыпить их бдительность и сыграть в “игру” с ними. Не облажай главное. Он плюхнулся на циновку, едва не зацепив потолок макушкой, и швырнул меч в ножнах на пол, как старый мешок. Женщина, бледная и усталая, но ещё с проблеском красоты, протянула кружку. Руки её дрожали. Нокито повертел её в ладонях, словно кубок сакэ, и сделал глоток — смакуя страх хозяев, как дешёвое пойло. — Уют у вас, прямо загляденье, — протянул он, растягивая слова, как ленивый гитарный рифф. — Очаг, похлёбка… Будто в старой сказке, где волк стучится в дверь. — Он откинул волосы со лба, и его мёртвые карие глаза на миг ожили — лёгкой иронией. — Я ведь не волк, братаны? Драма: О, маэстро, ты уже настраиваешь их нервы, как струны перед соло! Ещё пара аккордов — и они сломаются! Мужчина за столом сжал кружку так, что костяшки побелели, его кимоно чуть смялось от напряжения. Женщина теребила подол, её пальцы путались в ткани, как в попытке удержать ускользающее самообладание. Нокито вытянул ноги, кеды заскрипели по татами. Пальцы застучали по кружке в такт внутреннему концерту: тук-тук-тук — «Come and get your love». [SKILL: Самообладание — Средне] → УСПЕХ Твоя ухмылка — как маска, ни один мускул не дрогнул, хотя ты уже просёк их игру. Три миски, шорох сверху, их дрожь — ты знаешь, что тут демон, но держишься, как на сцене: плечи расправлены, взгляд ленивый, будто тебе пох на их страх. Хозяева видят только циничного Столпа, а не охотника, который готов выхватить меч. — Позвольте еще по любопытсовать, тарелок три. Но я вижу только двоих, вы никого не ждете? Женщина теребила подол кимоно, бормоча: — Нет, нет… вы не спугнули… мы просто… — Её голос дрожал, глаза метались к потолку. Мужчина бросил на неё резкий взгляд, махнул рукой, будто велел замолчать, и откашлялся, отвечая увереннее: — Всё в порядке, путник. Гостей у нас мало. Садитесь, угощайтесь.— Вы очень заботливы — нацепил он улыбку и продолжил невинную беседу, но он уже все прекрасно понял — Урожай в этом году как? — спросил он, будто трындел с соседями у колодца. — Рис небось опять задрали в цене? Я в этом профан, братаны. — Он хмыкнул, почесав затылок, как усталый путник. — Зато за сакэ шарю. У вас, поди, такого не держите? Воля: Не отвлекайся на сакэ, Нокито. Фокус на задаче. Мужчина выдавил кивок, слишком резкий, слишком нервный. Женщина попыталась улыбнуться, но её губы дрогнули, как лист на ветру. Нокито наклонился ближе, чуть не задев стол макушкой, и его голос стал мягче, почти задушевным, но с ядовитым подтекстом: — Позвольте-ка полюбопытствовать, братаны… — он сделал паузу, медленно поставил кружку на стол, и звук её дна о дерево прозвучал как щелчок затвора в тишине. — У вас тут демоны не шалят? Слыхал, детишки иногда пропадают. Или это всё байки для деревенских? Сумрак: Они дрожат. Их секрет — как тень, что ползёт по стенам. Он дышит. Он близко. Женщина судорожно поправила волосы, её руки тряслись, как осенние листья. Мужчина кашлянул и выдавил, стараясь держать лицо: — Демоны? Это… выдумки. Сказки для детей. У нас тут тихо. Нокито приподнял бровь, будто услышал слабый кавер на любимую песню. Он откинулся назад, скрестил руки, и его кеды снова скрипнули по татами. Пальцы забарабанили по рукаву хаори — тук-тук-тук, отсчитывая их последние спокойные секунды. — Выдумки? — переспросил он, растягивая слово, как жвачку. — Люблю выдумки. Особенно те, где кто-то прячется… — Его взгляд скользнул к потолку, где скрипнула балка. — На чердаке, скажем. Или под полом. — Он ухмыльнулся, как парень, который знает, где ты спрятал сакэ. — Вы ведь никого не укрываете? Небось, не врагов какого-нибудь… Рейха? — Он хохотнул, махнув рукой. — Ой, бля, не та фраза! Шучу, шучу. Но демонов укрывать — это, братаны, не по-пацански, а? Электрохимия: Йо, Нокито, ты в ударе! Воздух трещит, как перед гитарным соло! Дави их, рок-звезда! Женщина ахнула, прикрыв рот ладонью. Мужчина уставился в стол, его глаза бегали, как загнанные звери. Нокито взял со стола деревянную ложку — старую, потёртую, как его собственная жизнь, — и начал крутить её в пальцах, будто это был метательный нож. Его двухметровая фигура нависала над столом, хаори сползло с плеча, обнажая выцветшую футболку. — Вот что я вам скажу, — начал он, глядя на ложку, как на философский артефакт. — Я парень простой. Люблю похлёбку, тёплый угол, закинуть ноги на стол. — Он закинул одну ногу на другую, кеды скрипнули, как старый аккордеон. — Но знаете, что меня бесит? Когда в доме три миски, а хозяев двое. Это ведь не для мышей и случайно забредшего гостя, правда? — Он сделал паузу, глядя на них с лёгкой улыбкой. — Вы меня за идиота держите? Драма: О, их оправдания — как дешёвый спектакль! Пора сорвать маски! Женщина ахнула, хотела что то сказать, но мужчина снова махнул рукой и приказал ей заткнуться, его глаза сверкнули раздражением, голос стал твёрже: — Дом старый, скрипит. Миски — запасные. У нас всё просто, путник. Нокито замер. Его улыбка исчезла, будто кто-то выключил свет. Карие глаза сузились, и на секунду в них мелькнула холодная злость — редкий проблеск жизни в мертвом взгляде алкаша. — За идиота меня держите? Да? — Его голос был тихим, но резал, как катана. — Мыши с ложечки жрут, да? Похлёбку вашу трескают? — Он хмыкнул, и улыбка вернулась, но теперь острая, как лезвие. — Давайте без этого цирка, братаны. — Балки старые! Никого нет! Хватит болтать, путник! — внезапно взорвался мужик. Воля: Ты раскусил их ложь. Не дай им выкрутиться. Он медленно положил ложку на стол не обращая внимание на повышение голоса, выровнял её, как ритуал, и продолжил, будто делясь рецептом: — Позвольте предположить. У вас гость. С… особым аппетитом. Любит мясо. Свеженькое. — Его карие глаза сверкнули — редкий проблеск иронии. — Или я совсем сбился с ритма? Расскажите, я же свой. Похлёбкой угостили, считай, кореша. Сверху раздался скрип — громче, настойчивее, как шаги по старым балкам. Женщина вздрогнула, её глаза метнулись к потолку. Мужчина сжал кулаки, его голос дрожал: — Никого… никого нет. Просто… балки старые. Скрипят. — внезапно вымолвила дрожащим голосом женщина. — Балки? — Нокито рассмеялся, коротко, как гитарный рифф. — У вас, братаны, прям музыкальные балки. Целый оркестр. — Он постучал ложкой по столу — тук-тук-тук. — Давайте я облегчу вам жизнь. Тот, кто прячется, — он ведь не просто гость, да? Он… часть семьи. Скажете сами, или я позову его на сцену? Сумрак: Секрет бьётся о стены. Они знают. Ты знаешь. И оно знает. С потолка донёсся шорох, потом быстрые шаги. Хозяева замерли, их лица побелели, как сакура в лунном свете. Нокито не шевелился, только пальцы постукивали — тук-тук-тук, как метроном судьбы. Ширма на втором этаже дрогнула, и в проёме показался силуэт. Маленький. Хрупкий. Детский. Но кожа — мертвенно-бледная, глаза — жёлтые, хищные, пасть полна острых зубов. Демон. Ребёнок. Лет шести.— О, вот и финальный акт. Дамы и господа, приготовьтесь. Сейчас будет бис. И, поверьте, он кровавый. Он метнулся вниз, обогнув родителей, с дикой яростью. Нокито поймал его в прыжке, как рок-звезда ловит микрофон, сбил на пол и прижал кедом к горлу. Татами застонали, когти демона разодрали солому, но Нокито лишь наклонился, улыбка холодная, как ночной ветер. Сумрак: Зверь в теле ребёнка. Но ты — охотник. Его ненависть тонет под твоим кедом. Родители закричали, кинулись вперёд, но замерли под его взглядом. Нокито заметил в углу, у очага, кучку костей под рваной тканью. Слишком мелкие для скота. Слишком человеческие. Энцеклопедия: Бедренные кости. Рёбра. Взрослые. Много. Они кормили его. Гостей. Жертвы ради этого существа. — Вот это я называю гостеприимством, — сказал Нокито, его голос мягкий, но режущий, как лезвие. — Угощаете путников похлёбкой, а потом… угощаете их им. — Он хмыкнул. — Это, братаны, не по-пацански. Воля: Ты знаешь, что делать. Не колеблись. Это твой долг. Женщина упала на колени, слёзы катились по её лицу, пачкая кимоно. Мужчина схватился за голову, его руки дрожали. Демон под кедом захрипел, тянул когти к родителям. Нокито надавил сильнее и вытащил катану. Лезвие сверкнуло в свете очага, как молния в ночи. — Позвольте мне завершить наш маленький концерт, — сказал он, ухмыляясь, как рок-звезда перед финальным аккордом. — Это будет… чистый вайб. Клинок мелькнул. Голова ребёнка-демона покатилась по татами, оставляя кровавый след. Отец, обезумевший, схватил кухонный нож и бросился на Нокито с криком. Удар не дошёл — катана описала дугу, и его голова упала рядом с детской. Кровь брызнула на стены, на лицо женщины, смешиваясь с её слезами. Женщина закричала, её вопль разорвал тишину — боль, безумие, ненависть. Она вжалась в угол, слёзы и слюна текли по лицу, и она выкрикивала, задыхаясь: — Ты монстр! Я найду тебя! Зарежу во сне! Ты будешь корчиться в агонии, умолять о пощаде, твои друзья сдохнут в муках, а ты… ты сгниёшь заживо! Нокито посмотрел на неё, его улыбка дрогнула, но тут же вернулась, циничная и острая, как лезвие. — Извините, мадам, но я не тупой клишированный герой, — сказал он, почти лениво, и клинок мелькнул. Её крик оборвался, как струна, а тело осело на татами, как сломанная кукла. — Новое лезвие режет мое почтение. Дом утонул в тишине. Только треск очага и тук-тук-тук крови, капающей на пол. Нокито вытер катану о рукав хаори, бросил взгляд на ложку на столе и хмыкнул. Его карие глаза снова стали мёртвыми, но внутри шевельнулась мысль: Опять грязная работа, Нокито. Ты — алкаш с катаной, спасающий мир. Лол, за что? Электрохимия: Финал, братан! Занавес падает, толпа орёт! Ты разнёс эту сцену, как на бис! Драма: Ты сделал, что должен. Никаких недобитков. Пора заканчивать. Нокито обвёл взглядом комнату, его взгляд задержался на низкой полке у очага, где под грудой тряпок что-то блеснуло. Он шагнул ближе, откинул ткань и вытащил глиняную бутылку сакэ, запечатанную пробкой. Его губы растянулись в кривой ухмылке. — Бонус за миссию, йо, — пробормотал он, сунув бутылку за пазуху хаори. В тени у стены мелькнула крыса — та самая, что он пинал в лесу. Её шерсть лоснилась от крови, тело было раздутым, жирным, будто она годами питалась отбросами этого дома — отбросами, которые были людьми. Глаза горели жёлтым, как у демона, которого он только что зарубил. Она метнулась к щели в стене, спасаясь от огня, но Нокито почувствовал холодок — не от дыма, а от тени зла, что всё ещё витала в этом доме. Он поднял бутылку сакэ, будто тостуя за её бегство, и крикнул, с театральной ухмылкой: — О ревуар, Шозанна! Пламя взревело, крыша обрушилась с треском, и дом начал рушиться, как карточный замок, изрыгая искры в ночное небо. Нокито вышел в лес, насвистывая что-то бесформенное, будто протестуя против вязкой тишины. Его кеды хрустели по тропе, хаори колыхалось на ветру, а за спиной полыхало зарево, освещая деревья. Он откупорил сакэ, сделал глоток, поморщился от резкого вкуса и пошёл дальше, ухмыляясь, как рок-звезда, отыгравшая концерт, который сам же ненавидел.Лес стелился впереди, вязкий лабиринт теней и шёпотов. Кеды хрустели по камням, оставляя грязь и засохшую кровь. Хаори с узором коры хлопало на ветру, а бутылка сакэ в руке тянула вниз, как якорь к реальности. Волосы прилипли к лбу от сырости, мёртвые карие глаза метались, пытаясь ухватить смысл. Чё за хрень щас была? в голове крутилось у него, сделав глоток. Горечь резала горло, но глушила хаос. Воля: Держись, Нокито. Ты Столп. Или кто ты там? Не дай панике взять верх. Ночь вязла, как сироп. Тишина давила: один, без подсказок, без памяти. Нокито пнул камень — тот глухо ушёл в кусты. Корпус Убийц Демонов… звучит круто, лол, но кого я вообще знаю? Ренгоку — обрывок сна: рыжий с глазами-факелами. Остальные? И взгляды — презрение, будто он тот лох, которого зовут на уборку после вечеринки. Факт: они меня не уважают. Но за что? Энциклопедия: Корпус Убийц Демонов: элита, мастера дыхания, борцы с ночью. Но твоя роль — чистильщик. Ты помнишь? Нет? Ну, тело помнит. Он привалился к кедру, кора холодила плечо сквозь хаори, удерживая в реальности. На горизонте багровело пламя сгоревшего дома. В голове — рваные кадры: кеды давят горло демона, тело перехватывает прыжок, катана ложится в ладонь сама. Удар — чистый, будто репетировал тысячу раз. Но разум пуст — старый дырявый рюкзак с обрывками: лес, имя рыжего столпа, чужая мелодия. Я не помню, как умею убивать. Но тело всё делает само. Ухмылка дрогнула: он был в ахуе от самого себя. Сумрак: Тело знает, что делать. Руки помнят хватку, ноги — шаг. Но голова? Голова — провал. Не думай об этом, или демоны учуют слабость. — Корпус, блин, — буркнул он вслух, отхлебнув сакэ и морщась от горечи. — Все такие: «Нокито, сходи, разберись, ты же у нас по помойкам спец». Нокито: Может, поэтому меня и послали. Никто не уважает, потому что я... что? Мусорщик для демонов? Чисто делаю то что не способны эти пафосные педики. А если честно, я даже фейсов их не помню. Ренгоку — рыжий, с энергией, как факел. А остальные? Ну там Шинобу.... Барак Обама, и конечно Мицуру. Так пусто. Он оттолкнулся от дерева, сделал шаг, и его тело само выровняло осанку — привычка, которую он не помнил, но чувствовал. Нокито: Тело знает. Оно перехватывает прыжки, давит демонов, чистит следы. А я? Я в ахуе от всего этого. Зарезал ребёнка-демона, родителей, поджёг дом — и что? Ни угрызений, ни ничего? Только... пустота. Его карие глаза на миг ожили — смесь шока и самоиронии. Может, я и правда создан для этой дерьмовой работы. Корпус меня не уважает, потому что я — их тёмная сторона. Тот, кто делает, что никто не хочет. Лол, звучит как суперсила для лузеров. Драма: О, маэстро, ты играешь свою роль даже в одиночестве! Лес — твоя сцена, а провалы в памяти — твой сюжетный твист. Продолжай, рок-звезда! Вдалеке мелькнула тень — быстрая, низкая, с жёлтым отблеском глаз. Нокито замер, рука инстинктивно легла на рукоять катаны, тело напряглось, готовое к прыжку. Но это была всего лишь крыса. Та самая, жирная, с шерстью, пропитанной кровью. Она замерла, глядя на него, будто помнила пинок в лесу. Нокито хмыкнул, его тело расслабилось само собой. — Сьюзана, ты всё ещё тут? — пробормотал он, махнув бутылкой в её сторону. — Беги, пока я добрый. Воспрятие: Она не просто крыса. Она жрала их жертвы. Её глаза — эхо демона. Но она не твоя цель. Пока. Нокито пожал плечами и двинулся дальше. Лес смыкался вокруг, но он уже не чувствовал его тяжести. Если Корпус его не уважает, то пусть. Если память проваливается, то тело вытащит. Он будет чистильщиком — рубить, жечь, забывать. Где-то впереди ждал Ренгоку, или кто там ещё, с их пафосными миссиями. А Нокито? Нокито шёл, чтобы закончить начатое. Как всегда. Тело знает. Лес расступился у старого храма с покосившейся крышей, где фонарь отбрасывал тени, похожие на когти. Нокито, двухметровый парень, вышел из темноты, его кеды Adidas, всё ещё в пятнах крови, хрустели по гравию. Хаори Столпа Древесины цеплялось за ветки, а выцветшая футболка под ним выдавала чужака. Короткие каштановые волосы торчали, как после ночного марафона фильмов, а карие глаза искрили смесью усталости и циничного веселья. В руке он сжимал глиняную бутылку сакэ, отхлебнув и поморщившись от резкого вкуса. Его разум был дырявым, как рюкзак курьера Яндекс Еды, но тело двигалось уверенно, будто знало, куда идти. Воля: Ты не помнишь, как стал Столпом, Нокито. Но тело знает дорогу. Двигайся. Долг зовёт. У храма стоял Ренгоку Кёджиро, Столп Пламени. Его огненные волосы сияли в лунном свете, хаори с узором пламени колыхалось, как живое, а глаза горели решимостью, которая могла бы разогнать тьму. Осанка прямая, как катана, он шагнул вперёд, увидев Нокито. — Нокито! Ты здесь! — Его голос прогремел, спугнув птиц. — Я — Ренгоку Кёджиро, Столп Пламени! Нам предстоит миссия, достойная воинов Корпуса! В торговом квартале, на аукционе гайдзинов, скрывается демон. Возможно, двое. Они маскируются среди богатых чужеземцев, торгующих подозрительными артефактами. Твоя задача — расколоть их, найти правду! Без крови, только ум и наблюдательность. Нокито моргнул, его двухметровая фигура нависла над Ренгоку, как над ребёнком. — Без крови, значит? — протянул он, его голос был ленивым, но с актёрской искрой. — Ну, я шарю за трындеж. В прошлой жизни я пиццу доставлял, знаешь, клиенты тоже врали, когда заказ терялся. — Он хохотнул, будто ломая невидимую стену между собой и миром. — Ладно, факел, слушай мой план. Это будет... — Он сделал театральную паузу, взмахнув бутылкой сакэ, как дирижёр. — Шедевр! Ренгоку нахмурился, его глаза сузились от недоумения. Ибо как этот с позволение сказать идиот стал Столпом? Не то что даже охотником. Да говорят что он целый город размотал, но глядя на него Ренгоку был другого мнение. Вера в людей глядя на него шаталась. — Говори, Нокито! Я верю в долг! Каков твой план? Нокито ухмыльнулся, поправил хаори, будто готовился к сцене в театре, и начал, размахивая руками, будто снимался в комедии: — Слушай, чувак. Мы — крутые купцы из Италии. Я — Антонио Маргерити, ты — Доминик Декоко. Заходим на аукцион, трындишь поменьше, я побольше. Я их расколю, как орехи, — Он щёлкнул пальцами, — найду демона по взгляду, по жесту, по вранью. Твоя роль — стоять и выглядеть... ну, как факел, короче. Главное — молчи, пока я веду шоу. — Он подмигнул, как один герой комикса в красном перед хохмой. Ренгоку выпрямился, его лицо пылало от возмущения. — Доминик Декоко?! — Его голос прогремел, спугнув птиц с ближайшего дерева. — Это недостойно Столпа Пламени! Я — Ренгоку Кёджиро, и моё имя — символ долга! Но... — Он выдохнул, сжав кулаки. — Ради людей я соглашусь. Твой план, Нокито... — Он сделал паузу, его глаза сверкнули, как солнце на рассвете. — Великолепный! Надёжный, как два факела в бурю, во имя долга! Нокито чуть не поперхнулся сакэ, его ухмылка стала шире. Этот парень был чисто если бы Капитан Америка родился в Японии в начале 20 века, ибо вдохновлять и расскидываться словами громкими он умел. Он хлопнул Ренгоку по спине. — Во, факел, это я понимаю! Держи легенду, но молчи. Погнали! Сумрак: Его энтузиазм — как пожар. Один неверный крик, и гайдзины учуют. Держи его, Нокито. Они пробирались по улочкам квартала, где толпа текла, как река, пропахшая благовониями и сыростью. Нокито шагал впереди, его двухметровая фигура расступала людей, как корабль волны, кеды скрипели по мокрым камням, а хаори цеплялось за прилавки с шелками. Ренгоку следовал за ним, его пламенная осанка привлекала взгляды, но он держался в тени, как обещал. Аукционный дом возвышался в конце улицы — деревянное здание с резными ставнями, где свет фонарей отбрасывал тени, похожие на когти. У входа стоял охранник, крепкий японец в кимоно, с подозрительным взглядом, проверяющий приглашения. Нокито замедлил шаг перед входом в аукционный дом, его двухметровая фигура возвышалась над толпой, как фонарь на базаре. Грязные кеды скрипели по камням, хаори с узором коры цеплялось за всё подряд, а каштановые волосы торчали, будто он только что встал с дивана после марафона фильмов. Он поправил хаори, ухмыльнулся и шагнул к охраннику, размахивая руками, как базарный торговец. Нокито поправил хаори, ухмыльнулся и шагнул к охраннику. — Буэно сера, синьор! — выдал он с пародийным акцентом, будто русский из оперы. — Антонио Маргерити, торговец редкостями! А это мой компаньон — Доминик Декоко! — ткнул локтем в Ренгоку. Ренгоку молчал, стиснув кулаки. Его волосы горели факелом, но он держал слово. Охранник смерил их взглядом: хаори, кеды, слишком японские лица, но только у одного. — Приглашение? И что за обувь? Нокито не моргнул. Улыбка — наглая, как у курьера который спер заказ. — Приглашение? О, синьор, оно у меня в кармане души! — хлопнул себя по груди. — А кеды — венецианская мода. Чтоб по каналам скользить! Он сунул охраннику пустую бутылку сакэ. — Вот, редкий артефакт. Наш пропуск. Тот скривился, но запах алкоголя сделал своё. — Проходите, — буркнул он, отводя взгляд. Ренгоку выдохнул, пламя в глазах колебалось между шоком и восхищением. Нокито ухмыльнулся шире, кеды скрипнули по полу. — Видал, Доминик? Слова и бутылка решает. Ренгоку выдохнул, его глаза пылали шоком. Нокито ухмыльнулся, шагая внутрь, его кеды скрипели, а хаори цеплялось за дверной косяк. Два самурая на тусовке гайдзинов выглядели, как актёры на плохом кастинге, но фейсконтроль прошли. Аукционный дом гудел, как рынок перед праздником. Свет бумажных фонарей дрожал на резных деревянных стенах, где гайдзины в сюртуках, шляпах и тюрбанах шептались, потягивая сакэ и виски. Нокито, двухметровый точно не японец, возвышался над толпой, его грязные кеды Адидас скрипели по полу, а хаори Столпа Древесины с узором коры цеплялось за всё подряд. Его каштановые волосы торчали, как после марафона фильмов, а карие глаза искрили циничным весельем. Ренгоку стоял рядом, его огненные волосы и хаори с узором пламени сияли, как факел, выдавая японца, а не итальянца. Его осанка была прямой, как катана, но глаза пылали тревогой. Восприятие: Толпа гудела, но один гайдзин выделялся. Бледный, в сюртуке, с моноклем. Его глаза — жёлтые, неподвижные, как у зверя. Нокито допил остатки сакэ из бутылки, поставил её на поднос проходящего слуги и вскинул руку, как актёр перед сценой. — Бон жорно, синьоры! — прогремел он с пародийным итальянским акцентом, отдающим русским смесью японского напором. — Антонио Маргерити, торговец редкостями, к вашим услугам! А это мой компаньон, Доминик Декоко! — Он ткнул локтем Ренгоку, чьи глаза пылали, но он промолчал, стиснув кулаки. [SKILL: Риторика — Сложно] → УСПЕХ Эй, Нокито, ты плетёшь слова, как жонглёр на базаре, каждый жест и ухмылка продают твою ложь! Без единого слова на итальянском ты смешал русский акцент с японской энергией — и вот, твой блеф звучит, как дорогой коктейль. Толпа глотает твою байку, как сладкое сакэ, а гайдзин с моноклем, хоть и щурится, не видит трещин в твоей игре. Все годы вранья клиентам о потерянных заказах и вранья в дискорде отточили твой язык — ты в ударе, братан! Гайдзин с моноклем шагнул ближе, трость стукнула по полу. Кожа бледная, ледяная, воздух дрожал вокруг него, будто от жара. — Маргерити? — голос холодный, как ветер. — Из какого города? Полное имя? Нокито ухмыльнулся, ленивый охотник в роли торговца. — Полное имя? Антонио... Салямини! — раскинул руки, будто базарный шут. — Из славного города Салямино, где едят колбасу и носят... — он топнул кедой, поднимая пыль, — такие модные башмаки! Он наклонился ближе, глаза сузились: запах гнили резанул нос. — А вы что-то бледный, синьор. Солнца мало? Или... прячетесь по тёмным углам? Драма: Нокито балансировал на грани. Его хохма про кеды привлекла взгляды, но гайдзин дрогнул. Продолжай, но осторожно! Гайдзин замер, его жёлтые глаза сузились, а трость слегка задрожала. — Салямино? — переспросил он, его голос дрогнул. — Не слышал. И вы... слишком любопытны, Маргерити. Нокито размахивал руками, как дирижёр на пьяной свадьбе, заливая про Салямино и кеды. Толпа гудела, но Ренгоку вдруг шагнул вперёд, его хаори с узором пламени колыхнулось, как факел на ветру. — Синьоры! — прогремел он, голос чистый, как звон катаны, но с наигранным акцентом, который скрипел, как его гордость. — Мой друг Антонио говорит правду! В Салямино мы пьём вино и торгуем... э-э, оливками! — Он запнулся, глаза сверкнули паникой, но тут же загорелись снова. — И кумысом! За кумыс, синьоры! Толпа загоготала, кто-то поднял кружку. Нокито чуть не поперхнулся сакэ, бросив на Ренгоку взгляд: Чувак, ты серьёзно? Но ухмыльнулся и хлопнул его по спине: — Во, Доминик, жги! Только не пережги, факел. — затем наклонился и шепнул — Заткнись ты нас выдашь. Затем Нокито обернулся к гостям и сказал — Извините, мы с Домиником должны немного переговорить! Сами знаете в Японии недавно тут, для него тут все в новинку. Мы скоро будем никуда не уходите. Вместе с Ренгоку они отошли в туалет по пути Нокито быстро взял у официанта бутылку с сакэ что тот даже не заметил. Зайдя в туалет, Нокито вежливо всех прогнал. Оставшись на едине Ренгоку начал с улыбкой сдерживая свое раздражение. — Нокито, — начал он, голос низкий, но режущий, как пламя. — Твои шутки, твой... этот цирк с именами! Это недостойно Столпа. Мы несём долг, а не разыгрываем комедию! Как какие то… Клоуны. Нокито лениво отхлебнул сакэ облокотившись на край раковины. — Факел, расслабься. Долг — это круто, но демоны не боятся твоих речей. Они боятся, когда их раскалывают. А я? Я раскалываю, как орехи. — Он подмигнул, но в его карих глазах мелькнула тень. — Или ты хочешь, чтобы я пел про долг, как ты? И нас просто к хуям вышвырнут или нахуй будет пиздец. Ренгоку сжал кулаки, пар вырвался изо рта. — Ты не понимаешь, Нокито. Долг — это огонь, который... — Да-да, огонь, факелы, бла-бла, — перебил Нокито, махнув бутылкой. — Погнали, Доминик. Доверяй мне, или пиздец нашей легенде. А она и так очень шатка что достаточно просто задать один вопрос и все пиздец и молись чтобы эта шавка была не с Италии или хотя он умеет два плюс два слаживать.Ренгоку стистнул зубы и сжал кулаки. Но миссия важнее пришлось проглотить, но факел не забывает. Но ответит после. Выйдя с туалета. Аукционист выкрикнул новый лот — «кровавый камень», тёмный, блестящий, как запёкшаяся кровь. Толпа загудела, но гайдзин с моноклем шагнул к сцене, его глаза сверкнули. Нокито поправил хаори, его движения оставались ленивыми, но точными. Он шагнул за гайдзином, его ухмылка стала острой. — Синьор, — продолжил Нокито, его голос стал мягче, но с намёком. — Такие глаза, как у вас... жёлтые, яркие. И кожа — холодная, как ночной воздух. Вы, верно, любите... редкие лоты? Те, что пахнут... чем-то особенным? — Он топнул кедой, будто подчёркивая слова, и толпа обернулась, думая, что это часть шоу. Восприятие: Запах гнили усилился. Дрожь воздуха вокруг гайдзина — намёк на нечеловеческую ауру. Он нервничает. Гайдзин отступил на шаг, его трость дрожала. — Вы... слишком много болтаете, — прошипел он, но его голос выдал лёгкий страх. Ренгоку судорожно выдохнул, но удержался. Ему хотелось взреветь своё «ЗА ДОЛГ!», и в итоге из горла вырвалось странное: — …До… мииии… Толпа обернулась. Нокито тут же хлопнул его по спине, перекрывая звук: — Доминииик! Да-да, Доминик Декоко! — выкрикнул он, размахивая руками. — Мой напарник, редкий молчун, но сердце у него огненное! Толпа загоготала, думая, что это часть номера. Но сам Нокито почувствовал, как нервяк поднимается к горлу, и вдруг вырвалось: — Я… Сукальбач! Все замолчали. Даже музыкант с бубном прикусил язык. Нокито застыл, глаза расширились, потом медленно ухмыльнулся и добавил: — …Сукальбач Скаракавучкака. Мой дядя из Монголии. Торгует кумысом. Легенда степей, все в Европе его знают! от Лондона до Москвы! Толпа разразилась смехом, а Нокито подыграл: поднял руку с бутылкой сакэ, будто это чаша кумыса, и сделал вид, что провозглашает тост: — За кумыс, за любовь, за бизнес! Хохот усилился, кто-то хлопал в ладоши, кто-то свистнул. Ренгоку стоял красный, как своё хаори, но толпа восприняла всё как фарс. Гайдзин с моноклем прищурился. Его улыбка стала тонкой, как лезвие. — Скаракавучкака, говорите? Очень… по-итальянски, даже не сказал что монгольское имя— протянул он, и в зале послышались смешки. — А ваш молчаливый друг, должно быть, тоже родственник? Ренгоку вздрогнул, горло напряглось, и он чуть не ляпнул «Я — Ренгоку Кёджиро, Столп Пламени!». Но Нокито не дал ему слова сказать — подался вперёд, ухмылка острая, голос ленивый, но громкий: — А это мой кузен Доминик. Лучший дегустатор кумыса в Италии. Три кружки — и он поёт оперу, пять — и женится на любой женщине в зале. Проверено. Толпа снова разразилась смехом, напряжение будто спало, но только для них, как же этот капитан Япония, хочет испортить все операцию, и поэтому приходиться по несколько раз представлять его и выглядеть как даун. Для Нокито же воздух густел, как дым. Он видел, как монокль блеснул, как взгляд жёлтых глаз пронзал Ренгоку, пришлось еще раз представить его толпе или иначе все рухнет как карточный домик. И чувствовал — этот хищник уловил трещину. Сумрак: Ты перевёл удар на себя, но факел всё равно дрожит. Если его прожмут ещё раз — легенда рухнет. Толпа снова заржала, кто-то хлопнул в ладоши, но смех звучал всё более нервно — будто публика уже сама не понимала, где кончается шутка и начинается угроза. Нокито наклонился ближе, его карие глаза прищурились, и ухмылка стала хищной: — Знаете, синьор, вы мне нравитесь. У вас глаза красивые — жёлтые, прям как у крысы, которую я пинал по дороге сюда. Блестят, но слишком уж подозрительно. И кожа такая белая… будто вы никогда не видели солнца. Толпа прыснула от смеха, кто-то даже повторил: «Глаза как у крысы!» — и за столом раздались смешки. Но сам монокль перестал улыбаться. Эмпатия: Он понял, что ты видишь больше, чем должен. Он чувствует угрозу. Монокль сделал паузу, потом ответил с ледяной вежливостью: — Очень… колоритные наблюдения, синьор Маргарети. Но такие вещи лучше обсуждать не здесь, не при публике. — Его взгляд скользнул по толпе, потом вернулся к Нокито. — Что скажете, выйдем на воздух? Толпа зашумела, кто-то зааплодировал, решив, что это часть представления. Нокито хмыкнул, поднялся, кеды скрипнули по полу. Он хлопнул Ренгоку по плечу, как будто прощаясь: — Сиди, Доминик. Публика твоя. Пой им что-нибудь про долг. Толпа снова разразилась смехом, а Нокито, слегка пошатываясь, направился за гайдзином к выходу. Внутренний хор загудел, как оркестр перед бурей. Сумрак: Осторожно. Он хочет изолировать тебя. Наедине он покажет зубы. Драма: Нет, маэстро, это твой шанс! Сцена меняется, зрителей нет. Только ты и он. Время для сольного акта. Дверь хлопнула, и шум аукциона остался позади. Луна светила тускло, воздух пах сыростью и кровью, а впереди жёлтые глаза в темноте блеснули, как два фонаря.Они вышли в подворотню. Здесь было тихо: тусклый фонарь качался на ветру, луна выглядывала сквозь тучи. За стеной слышался смех толпы и музыка, но здесь звук был глухой, как в могиле. [SKILL: Риторика — Средне] → ПРОВАЛ Слова Нокито путались, как провода в старом рюкзаке. Песто? Оливковое масло? Его враньё трещало, как дешёвый радиоприёмник. Гайдзин прищурился, его жёлтые глаза сверкнули в полумраке, уловив трещину в легенде. Нокито почувствовал, как горло сжалось, будто он проглотил собственную ложь. Его голос ускользал, как сакэ из треснувшей кружки, а слова — просто шум, неубедительный, как пьяный тост на пустой вечеринке. Нокито облокотился на облупленную стену подворотни, его кеды хлюпнули в луже, отражавшей бледную луну, что висела, как череп за рваными тучами. Воздух был тяжёлым — сырость, угольный дым и едкий запах гнили, исходящий от гайдзина. Тусклый фонарь качался на ветру, отбрасывая тени, похожие на когти. Нокито, с хаори, цепляющимся за ржавый гвоздь, заговорил слишком быстро, его голос дрожал, как у кассира, которого застукали как он берет с кассы. — Знаете, синьор… мы с Домиником… то есть, э-э, Антонино… — Он запнулся, махнул рукой, будто разливая вино, но жест вышел дёрганым. — В общем, в Песто… да, Песто, Италия, прекрасная Италия! Там мы торгуем… э-э, оливковым маслом! На ура идёт, синьор, особенно с хлебом! — Его карие глаза метнулись в сторону, волосы прилипли к потному лбу. — Сначала масло, потом паста… и всё, бизнес прёт, синьоры в очередь за мной бегают! А я рассказывал вам про моего дядю? Про Сукальбача или про то как дядя Доминика однажда изобрел новый сыр? Драма: Маэстро, вы же сами себя сожгли. Слишком много ролей, слишком много «дядей». Публика бы вас освистала, но здесь публика — это хищник с ножом. Нокито отвернулся, будто сплюнул в сторону, его кеды скрипнули по мокрым камням подворотни. Луна, бледная, как череп, выглядывала из-за рваных туч, отбрасывая зыбкие тени, что извивались, как живые. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью, угольным дымом и чем-то едким — запахом гнили, исходившим от гайдзина. Внезапно воздух за спиной Нокито дрогнул, словно от невидимого жара. Трость гайдзина с глухим стуком упёрлась в облупленную стену, а его другая рука уже сжимала длинный, узкий нож. Лезвие поймало лунный свет, мерцая ядовито-зелёным, будто пропитанное кровью демона. — Слишком много болтаете, синьор, — прошипел гайдзин, его голос резал, как ледяной ветер. Жёлтые глаза, неподвижные, как у змеи, сверкнули в полумраке. — Настоящие торговцы знают, когда молчать. Нож метнулся вперёд, быстрый, как тень, но Нокито был быстрее. Его двухметровая фигура развернулась с кошачьей грацией, хаори с узором коры взметнулось, как крыло. Руки выхватили катану из-под ткани, металл пропел — коротко, резко, как лопнувшая струна. Удар был молниеносным: лезвие рассекло воздух, и алая кровь брызнула фонтаном, оросив мокрые камни и грязную ткань стены. Капли, тёмные в лунном свете, отразились в луже под ногами, будто россыпь рубинов. Гайдзин захрипел, его крик утонул в булькающей крови. Лезвие катаны разрубило его грудь, ткань сюртука лопнула, обнажая рваную рану, из которой хлынули тёмные сгустки, словно Нокито вскрыл бурдюк с прокисшим вином. Трость выпала из его руки, звякнув о камни, а тело качнулось, как марионетка с обрезанными нитями. Нокито, с катаной, всё ещё капавшей кровью, шагнул вперёд, его карие глаза пылали яростью, смешанной с циничной искрой. Он схватил гайдзина за воротник сюртука, прижал к стене, от которой пахло плесенью и сыростью. Лунный свет скользнул по его лицу, высветив пот, прилипшие к виску волосы и острую ухмылку. — Кто твой хозяин? — прохрипел Нокито, встряхивая умирающего. Его голос был низким, как рокот далёкого грома. — Говори, синьор, пока язык шевелится! Гайдзин задёргался, его жёлтые глаза, мутнеющие, как стоячая вода, метались в панике. Кровь пузырилась на губах, смешиваясь с запахом гнили, что теперь бил в нос, как ядовитый дым. — Он… обещал… силу… — выдавил он, его голос ломался, как сухая ветка. — Вечную… жизнь… сказал, я стану… как они… Нокито наклонился ближе, его хаори зацепилось за ржавый гвоздь в стене, а кеды хлюпнули в луже крови. — Кто?! — рявкнул он, его лицо было в дюйме от бледной маски гайдзина. — Имя, синьор, или я вырежу его из тебя! Губы слуги дёрнулись, пытаясь сложить слово. — Дже… — выдохнул он, и в этот миг его тело содрогнулось, как от удара молнии. Глаза закатились, изо рта хлынула чёрная пена, шипящая, как кислота, прожигая ткань сюртука. Его грудь выгнулась, кости хрустнули, будто кто-то невидимый вырвал сердце изнутри. Хрип оборвался, тело обмякло, повиснув в руках Нокито, как тряпичная кукла. Нокито замер, всё ещё сжимая воротник. Кровь капала с его катаны, смешиваясь с лужей на камнях, где лунный свет рисовал зловещие узоры. Подворотня пахла железом, гнилью и смертью, а далёкий шум аукциона доносился, как эхо чужого мира. Его кеды скрипнули, когда он отступил, отпустив тело, которое с глухим стуком осело на землю. Нокито вытер катану о край хаори, его ухмылка дрогнула, но он пробормотал, как будто для себя: — Похоже, твой хозяин не любит болтливых, синьор. — Он сплюнул в сторону, лунный свет поймал слюну, блеснувшую, как звезда, и шагнул в тень, где ночь ждала новых актов.