50 оттенков фиолетового — Глава 11

Ты не красивая и не уникальная снежинка. Ты — такой же гниющий органический комок, как и всё остальное. Тайлер Дёрден, Бойцовский клуб.

Сначала был холод. Он впивался иглами, пробирался под кожу, растекался по венам. Лёд скрипел в костях, трещал в суставах. Потом пришла тяжесть — свинцовая, неумолимая, придавившая к сырому полу, как мешок падали. Каждая мышца ныла липкой болью, каждый сустав горел тихой пыткой. Звуки доходили приглушённо, будто через вату: шаги где-то за стеной, треск досок, писк насекомых, гул крови в висках. Нокито повёл запястьем, вслушиваясь в отсчёт часов, и нахмурился. На том «аукционе из трупов» можно было ухватить больше — перстни, цепи, серьги. Сколько добра осталось валяться в грязи? Улыбка скривила губы, но тут же погасла. Внутренняя Империя: Как падальщик и грабитель мёртвых оказался Столпом? Корпус превратился в балаган, если твоё лицо — на афише. — Кайфуха… идут, значит. Как выкарабкаюсь отсюда, сдам в ломбард и нажрусь. Он отвернулся к стене, но тиканье всё равно било в виски: тик-так, тик-так. Громче его «славы». — Сука… пытался уснуть, а выспался ни хера, — хрипло выдавил он. Голос шёл через мясорубку, рваный, с металлическим привкусом крови, будто он жевал стекло. Драма: О, как изысканно! Воскрешение нищего героя! Сны были достойны оваций или зрители сбежали ещё до антракта? Нокито: Как всегда. Сны считают себя выше: приходят, плюют и уходят. Футон был разворочен, словно по нему метался злой демон. На потолке тени сплелись в сеть, и он уставился в неё, как в паутину, надеясь выловить ответ. — Почему я всегда выживаю?.. — слова дрогнули и растаяли. — Как таракан. Упрямый. Как и я. Под бинтами кожа горела, каждое движение отзывалось тупой болью. Вкус железа не уходил. — Где моя, блядь, медсестра? — пробормотал он, и голос сорвался в шёпот. А медсестра уже стояла в углу. Тень неподвижная, как статуя. Восприятие: Слушай! Шорох ткани, скрип дерева. Чужое дыхание — холодное, как утренний туман, будто нож провели над ухом. Электрохимия: Запах… яд и фиалки. Она здесь. Голос её — скальпель. И тебе это нравится. Логика: Это ошибка. Эта сцена — твоё страдание. Но она всё равно пришла. Нокито: Я один. Даже эти голоса в голове — тоже один. Один хочет словесной порки, другой театр. Жизнь — чёрная комедия, а я в ней неизменно шут. Дверь скрипнула. Она вошла. Медленно, бесшумно. Шлейф холодного воздуха. Улыбка — тонкая, ядовитая. Взгляд скользнул чуть ниже пояса — кровь застыла. Каждое движение — шаг актрисы в театре власти. Свет из окна ударил в чёрный шёлк её волос, вытянул когтистые тени по стенам. Комната сузилась, воздух загустел, сладко-зловещий миндаль залил лёгкие. — Доброе утро, Столп Древесины, — её голос был мягким, но острым, как скальпель. — Ваш футон — будто после битвы. Даже сломанная рука не останавливает вас от самоудовлетворения. Как вам удаётся выживать? Стойкость: Я жив, потому что не сломался. Воля — всё. Выносливость: Ага, мистер «главный по страданиям». Не забудь, кто тащил твою тушу обратно, фашист несчастный. Эмпатия: Она помнит. Не прячься за маской. Ответь. Сумрак: Вырежь ей язык. Она дышит твоим унижением. Нокито: Ебаный рот… опять начинается. Она присела к низкому столику, раскладывая лекарства: бинты, мутные настои, пахнущие горечью. Движения — выверенные, словно накрывала не ужин, а приговор. — Дорогой Столп, язык проглотили? Или вас ударили так сильно, что мысли текут медленнее крови? — её смешок прозвучал почти детским, но в нём плеснул яд. — И всё же стоит признать: вы удивительно живучи для того, кого проще всего списать. Электрохимия: Да… унизь меня ещё. Моё тело дрожит, и это ей нравится. Мне тоже. В углу стоял резной комод, и зеркальная щель в нём отражала алый закат. Даже мебель, казалось, следила за ним. Внутренняя Империя: Смотри! Дух Борьбы здесь. Но ты его предал. Снова. КРАСНЫЙ КОМОД: Товарищ! Раб капитала! Я думал, ты сгниёшь в мясорубке истории, а ты снова валяешься, как буржуйская тряпка! Твои предки шли под красным знаменем, строили будущее, а ты — жалкая табуретка с руками! Даже мебель стоит прямо, а ты не умеешь! — ДА ПОШЁЛ ТЫ НАХУЙ, ЛЕВАК ЕБУЧИЙ! Нахуй твой коммунизм, нахуй классовую борьбу, нахуй твои лозунги! Ты, блядь, даже дверцу закрыть не можешь, а туда же — революцию строить! Комод-Ленин, сука, на кокаине! — Нокито выдохнул сквозь зубы. Шинобу перевела взгляд: сначала на него, потом на пустой угол, затем снова на него. Фиолетовые глаза сузились. — Хм. Хорошо ударили по голове, — её голос был сладким и ядовитым. — Опять разговариваете с мебелью? Или это новый способ спрятаться от реальности? Или это всё же ломка? Воздух сгустился, липкий, как патока. Сумрак: Не дай ей почувствовать слабость. Логика: Резкое движение — смерть. Держи лицо. Электрохимия: Сердце скачет, дыхание сбивается. И ей это нравится. И тебе тоже. Она встала, медленно поднялась из-за столика. Скрип циновки был едва слышен, но он ощутил его каждой клеткой. — Ах, Столп, — голос стал мягким, но резал кожу, — вы так упорно держитесь за жизнь. Но понимаете ли вы, насколько это жалко? Нокито сжал кулаки; пальцы дрожали. Драма: Ты актёр. Она — режиссёр. Зрителей нет. Улыбнись, шут. Внутренняя Империя: Ты раб своих реакций. Она держит ключ. Ты заперт. — Ещё один её взгляд — и я сдамся… — прошептал он. Она наклонилась ближе. Пространство сузилось, воздух накрыл миндальным облаком. — Ну что ж, — сказала она, дыхание коснулось его кожи, — посмотрим, насколько Столп Древесины силён… не только телом, но и разумом. Эмпатия: Попробуй честно. Не прячься. Голоса внутри гремели, как битва в черепе. Стены давили. Тело стало клеткой. И он понял: это только начало — игра, где ставка его психика, его лицо, его маска. Нокито прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус железа. Вены дрожали, сердце било рвано, дыхание срывалось, будто он выдыхал через ржавый клапан. Сумрак: СТОЙ! Не дай ей ещё шаг! Электрохимия: Поздно. Ты уже открылся. Тебе нравится. Шинобу склонилась ближе. Её фиолетовые глаза были как ножи в масле: скользнули по лицу и застыли прямо в зрачках. — Так вот ты какой, — сказала она холодно. — Столп, который сам просит, чтобы его резали словами. Нокито зажмурился. Её голос впивался под кожу, словно игла с ядом. Драма: Ах, трагический актёр! Ты сам подал реплику — и сцена превратилась в фарс. Логика: Это новый уровень провала. Но ты ещё дышишь. Значит, игра продолжается. Девушка разложила бинты, провела пальцами по стеклянным склянкам, будто выбирала инструмент пытки. Лёгкий смешок сорвался с её губ, и в нём не было ничего детского — только ядовитая игра. — Вы удивительны, Столп. Не каждый умудряется сам превращать свои слабости в оружие против себя. Вы делаете мою работу лёгкой. Её слова падали на него как удары палкой по голым нервам. Кулаки сжались до боли. Эмпатия: Скажи правду. Пусть услышит хоть один раз — иначе ты всегда будешь шутом в её театре. Сумрак: Молчи! Она глумится, и каждое твоё слово — новая петля. Электрохимия: Но сердце рвётся вперёд. Краснеешь, трясёшься, и от этого кайф. Нокито разжал губы и едва слышно прошептал: — …да… ещё… Слова рухнули в тишину, как камень в колодец. Шинобу моргнула. В её глазах мелькнул отблеск удивления, а потом тонкая, хищная улыбка. — Значит, так… — произнесла она тихо, будто констатируя медицинский факт. — Столп Древесины не только живуч, но и… добровольный пациент. Она наклонилась почти вплотную. Её дыхание коснулось его щеки, и холод отозвался в коже жаром. — Хорошо, — добавила она. — Если вы сами просите… я не откажу. Воздух в комнате стал вязким. Голоса внутри взвыли хором. Сумрак: Проклятье! Он сдался. Драма: Ах, синьор! Вот оно — дно. Поклон до пола! Электрохимия: Да… ирония. Она режет тебя, а ты дрожишь, как влюблённый подросток. Это и есть твои пятьдесят оттенков фиолетового. Логика: Сохрани лицо! Смотри на неё! Не падай в обморок! Эмпатия: Он же ничего не может с собой поделать… жалко до боли. Драма: Ах, бедняга! Каждый вздох — спектакль, каждая пауза — насмешка судьбы! Электрохимия: Каждое её слово — разряд по позвоночнику. Твоё тело само жаждет этих ударов. — Вы так и краснеете, когда я отмечаю ваши слабости, — произнесла Шинобу, склоняясь ближе. Голос тихий, будто ласковый, но каждое слово било по нервам. — Глаза выдают всё: страх, стыд, беспомощность. Больше похожи на бездомного, чем на Столпа… и всё ещё просите больше. Нокито сжал кулаки, прикусил губу до крови. Тело мелко дрожало, будто его прошивало сотней игл. Сумрак: НЕ ВЕРЮ… ЭТО ЖАЛКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК СНОВА ПРОСИТ! Логика: Держись! Хоть видимость! Драма: Комедия на двух ногах. И аплодисменты — только в твоей голове. — П…пожалуйста… ещё… — едва выдохнул он, краснея до корней волос. Шинобу склонила голову набок, фиолетовые глаза блеснули ледяным интересом. — Хорошо, — произнесла она спокойно, словно констатировала диагноз. — Посмотрим, сколько ещё вы выдержите, Столп ничтожности. Время сжалось в узкий миг. Комната сузилась, воздух стал густым. Её слова летели, как стрелы, — то мягкая насмешка, то холодный укол. Всё вокруг исчезло: осталась только она, и он — мишень. Нокито дрожал, как загнанный зверь. Каждое слово било током, каждая пауза превращалась в вихрь. Нокито: Ой бля… пиздец, я не могу. Почему именно от неё? Почему её оскорбления жгут сильнее всего? Концептуализм: Потому что это скальпель. Она режет твоё эго по живому. Ты дрожишь, потому что твоя гордость лежит на её операционном столе. Нокито: Да ну нахуй… это словно разряд из мозга в кончики пальцев… Концептуализм: Именно. Она проводит ток по твоему стыду. Каждое слово — нажим на нерв, каждый взгляд — удавка. Это не просто унижение. Это искусство твоей жалости. Нокито: Чёрт… я же жалкий! Даже сопротивляясь, остаюсь игрушкой! Концептуализм: Это твоя роль. Герой-неудачник, шут трагедии. Она лишь дирижирует хором унижения. Он зажмурился, но тело дрожало ещё сильнее. Шинобу, наблюдая его молчание, вдруг перевела взгляд к окну. Утро незаметно перетекло в день. Она мягко хлопнула ладонями по коленям, будто закрывала книгу. — Ах, я задержалась, — произнесла с той же сладкой улыбкой, но в голосе скользнуло равнодушие. — Думаю, пока хватит. Лечитесь, отдыхайте. Завтра… возможно, продолжим этот спектакль. Она поднялась легко, почти неслышно. Комната осталась тесной и душной, футон смят, бинты давили, тело дрожало. Концептуализм: Видишь? Для неё это была всего лишь репетиция. Маленький этюд. А ты — главный клоун на пустой сцене. Она уходит, оставляя тебя с эхо её слов. Нокито закрыл глаза, уткнувшись в подушку. Красный, разгорячённый, распластанный. И жалкий — ещё больше, чем минуту назад. Шинобу на пороге поправила рукава хаори. На лице скользнула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Пожалуй, хватит. Отдыхайте, Столп, — её голос мягкий, но глаза блеснули азартом. — Лечитесь. Завтра, возможно, продолжим. Она вышла легко, оставив после себя тень миндаля и холода. В дверях столкнулась с Аой. Девушка замерла, впервые видя наставницу в таком настроении. — …Кажется, я не вовремя, — пробормотала она, входя с тазиком. Её взгляд упал на Нокито. Красный, потный, губа прокушена, руки дрожат. Слов не понадобилось: его вид говорил сам за себя. Эмпатия: Она смотрит и думает одно: «пиздец». Но не говорит. Просто отмечает: да, этот человек поехавший. Раз даже Шинобу рядом с ним — в хорошем настроении. Нокито отвёл глаза, пытаясь удержать остатки маски. — Ну чё, красавица, застукала… Я тут, э-э… марафон по йоге страданий бегал. Новый тренд. Скоро вся Япония худеть так будет. Он поднял дрожащий кулак. Жалкий жест, похожий больше на скомканный платок. Эмпатия: В её глазах — не смех. Жалость, смешанная с раздражением. Для неё ты — циркач, упавший с арены в опилки. Он кашлянул, криво ухмыльнулся. — Главное, я ещё держусь на плаву. Хотя и больше похож на утонувшего клоуна. Но знаешь… клоуны всегда всплывают. Эмпатия: В её взгляде это звучит иначе. Не бравада. Жалость — но не к тебе, а к себе самой. Ей приходится возиться вот с этим. — Ты выглядишь не как клоун, а как пациент, которому пора заткнуться и лежать тихо, — сказала она сухо. И, прищурившись, добавила: — Лежи. Иначе скажу Шинобу, что ты снова бредишь, и тогда у тебя будет новый курс «лечения». Нокито попытался сострить, но голос застрял в горле. Губы дрогнули, глаза потухли. Он осел на футоне, тише воды, ниже травы. Эмпатия: И вот оно — падение маски. Ни шута, ни Столпа. Только мальчик, который притворялся взрослым. Смотреть на это больно. Потому что это не смешно. Аой задержалась ненадолго. Проверила бинты, поправила футон. — …Отдыхай, — бросила она, чуть мягче. В её глазах мелькнуло неясное — жалость или раздражение, а может, и то, и другое. Дверь закрылась. Коридор проглотил её шаги. Комната застыла в тишине. Нокито сидел, опустив голову. Внутри звучали отголоски слов Шинобу, перемешанные с её холодным «мешок костей». Ни ответа, ни мысли. Только пустота. Он сидел, как лох, и молчал. Тишина после ухода Аой вязла в комнате, будто паутина. За стенами стрекотали цикады, где-то хлопнула дверь, но всё это звучало так, будто происходило в другом мире. Нокито уставился в балки потолка и подумал: вот он — настоящий позор. Не в схватке, не в крови на поле боя. А здесь, в футоне. Под чужими словами, как под прессом. Скрипнула дверь. Лёгкий шаг — осторожный, но уверенный. Вошла девушка в белом хаори поверх формы. Лицо строгое, аккуратное, движения собранные. Словно каждая её пауза заранее отрепетирована. Нокито: Хм… Не Столп. Лицо чужое. В походке нет того осадка, что у ветеранов. Скорее — подстраховка. Каноэ? Канао? Чёрт, вечно путаю, вроде ее видел мельком, это как ее там, ученица садистки. Ну да и похуй: массовка. Та, кого можно послать за пивом. Он криво усмехнулся, приподнимаясь на локтях — рёбра заныли в ответ. — Ну привет, массовка… У вас там инструкция как выглядит? «Принеси, подай, стой не мешай»? Щёлкнул пальцами, будто придумал открытие: — Во! Может, сбегаешь за пивком? Чисто для статистики. Дверь раздвинулась шире. Девушка шагнула внутрь — тихая, прямая, с лицом фарфоровой статуэтки. Моргала реже, чем живой человек. Нокито оживился, даже приподнялся, хотя боль снова впилась в бок. — А вот и новенькая! Пришла взглянуть на самого странного Столпа? Ну правильно. Музей уродов работает круглосуточно. Внушение: Она молчит. Но лицо говорит само: стоит надавить — и сделает. Дай ей роль. Пусть сыграет исполнительницу твоей прихоти. Он перекатился на бок, как барин на подушках. — Квест для тебя. Сбегай за саке. Или за пивком. Ну не мне же, инвалиду, тащиться? Она моргнула. Один раз. Второй. Всё так же молча. — Ну давай! — бодро подтолкнул он, протянув ладонь, будто вручает печать. — Идёшь, приносишь бухло, я вручаю тебе табличку «герой дня». Экспа капает, квест закрыт. Девушка чуть наклонила голову. Потом медленно сунула руку в рукав. Металл блеснул. Монета. Нокито подался вперёд, глаза расширились. — Подожди… Ты что, блядь, Антон Чигур? Из «Старикам тут не место»? Сейчас скажешь: «Подбрось монетку»? Она молчала. Только щёлкнула пальцами. Монета взлетела, сверкнула в полосе света, закружилась слишком долго, словно сам мир затаил дыхание. Драма: Монета выше тебя. Выше всех твоих жалких ухмылок. И вот — приговор. Звяк. Ладонь. Взгляд. Решка. Она повернулась к выходу и пошла прочь. Ни слова. Нокито вскинул руку: — Эй! Ну хотя бы скажи что-то по-чигуровски! Типа «ты не знаешь, что поставлено на кон»! Или «ты родился, чтоб проспорить»! Ну хоть что-нибудь! Она остановилась на пороге. Повернула голову. Губы дрогнули, будто повторяя чужое слово, ещё незнакомое: — …К…квэст… отклонён. Словно заклинание на чужом языке. И ушла. Дверь мягко закрылась. Нокито рухнул обратно, прикрыв лицо ладонью. — Всё… даже массовка меня скипает. Это моя версия «Якудзы»: вместо Кирю-сан — жалкий алкаш, вместо побочных квестов — унижения, а вместо мини-игр — попытки не всхлипнуть при девушках. Концептуализм: Вот и финал. Шинобу — режиссёр, Аой — хмурый зритель, массовка — вышла из роли. А ты? Клоун. Герой пьесы, которую никто не хотел смотреть.

***

В коридоре усадьбы стояла вязкая тишина. В комнате за дверью громко и прерывисто дышал человек, и это дыхание казалось громче треска цикад. Он лежал, не подозревая, что его обсуждают — как нелепый случай, свидетелем которого никто не хотел бы быть. Каноэ шагнула ближе к наставнице. Голос её был тихим, чуть неуверенным: — Госпожа… он странный. Совсем не как остальные Столпы. Шинобу слегка склонила голову, улыбка не исчезала. — Что именно ты заметила? Каноэ замялась, прикусила губу, но всё же выговорила: — Он… смеётся сам с собой. Говорит о странных вещах. Сегодня пытался отправить меня за пивом. Потом называл каким-то Антоном Чигуром… Я не поняла. Но остальные тоже… смотрят на него иначе. Не с уважением. Скорее с отвращением. Как будто… он вообще не должен быть Столпом. Шинобу перевела взгляд в комнату, где на футоне лежала неподвижная фигура. — Уважение — слишком громкое слово, — произнесла она негромко. — Его не уважают. И не боятся. Он вызывает смятение. Иногда раздражение. Но именно в этом и есть его сила. Каноэ опустила глаза. — Сила?.. Столп Насекомое поправила край хаори. Голос оставался мягким, но слова резали: — Он всегда делает то, что поручают. Как таракан, который пролезет даже в щель. Никто его не уважает, но задания выполняются. А иногда этого достаточно. Взгляд Каноэ снова скользнул на дверь. В груди мешались жалость и лёгкое отвращение. А цикады трещали, будто дразня: этот разговор ещё не раз повторится. Шинобу лишь сказала: «Жалкий, но полезный.»

***

Время текло вязко, как патока. Каждое утро было похоже на звон колокола, возвещающего казнь. Шинобу появлялась у его футона с неизменным подносом — лекарства и целый арсенал ядовитых слов. Уколы — для тела, колкости — для души. Три дня — и это стало рутиной. Метроном пытки: скрип двери, игла, саркастическая фраза, горький глоток порошка, тишина. Нокито уже не знал, что хуже — вкус порошков, похожий на землю после дождя, или её голос, протыкающий нервные окончания точнее, чем любая игла. Внушение: Ты сам просил. Ты любишь это. — Ага, люблю… как геморрой, — пробормотал он в потолок, дёрнув щекой так, словно хотел сплюнуть, но не хватило сил. — И вообще то я не сраный fucking slave какого карлана там!  К третьему дню он уже сидел полулёжа. Бинты перекосились, как пьяные, кожа зудела от липкого пота. Глаза налились красным — то ли от бессонницы, то ли от передозировки сарказма, впитавшегося в кровь вместо лекарств. И вдруг — дверь распахнулась с таким звоном, будто молния ударила прямо в стены. — Нокито-ооо! — голос звенел, как весенние колокольчики. — Я наконец смогла прийти! Прости, что задержалась! Она ворвалась вихрем. Мицури. Весна на ногах. Сияние, обрушившееся на него, словно после долгой зимы в комнату ворвалось тепло. Волосы — розово-зелёный водопад. Щёки — солнце в человеческом облике. От подноса, что она держала, тянуло специями, жаром и чем-то чудесно-живым, почти домашним. Она склонилась над ним, нахмурилась. Брови сошлись, губы поджались, дыхание сбилось — будто перед ней было преступление. — Ты чего такой… жалкий? — голос дрогнул, и в нём было больше боли, чем укора. Нокито тяжело вздохнул, уголки губ дёрнулись вверх в мёртвой ухмылке. — Три дня подряд словесный расстрел от Шинобу, — выдохнул он, словно дым. — Я думал, что уже вышел на стадию постиронии. Мицури всплеснула руками, глаза округлились, губы приоткрылись в искреннем ужасе. Поднос качнулся, и она едва не выронила его, но тут же прижала к груди, шумно втянув воздух. — Ну нельзя же так! — её голос сорвался на полувсхлип. — Ты же Столп! Ты должен держаться! А ведёшь себя… мягко говоря… странно. Нокито поднял палец, как философ на грани мудрости и бреда. Глаза прищурились, губы скривились в кривой усмешке. — Ага. Только скажи честно: я случайно не подписал контракт с самым громким оркестром? Потому что ощущения такие, будто прошёл курс подготовки в пыточном лагере. Концептуализация: Ты не воин, ты артист. Только сцена твоя — поле боя, а инструмент — собственное тело. Тебя бросают из миссии в миссию, будто на гастроли. Вчера один город, завтра другой. И каждый раз — одно и то же: шум, кровь, аплодисменты смерти. Это не служба. Это бесконечный концерт. И билет у тебя всегда в один конец. Но знаешь, что самое страшное? На афише этого оркестра всегда одна и та же надпись: «Лучшие — в аду». Нокито шумно выдохнул, закатив глаза. — Ну да… башка опять всё мешает в одну кашу. Мицури нахмурилась ещё сильнее, потом вдруг резко улыбнулась — так, что глаза засияли, а щеки вспыхнули. — Ты дурак, — сказала она с облегчённым вздохом, и в её голосе было больше тепла, чем у всех лекарств Шинобу вместе взятых. — Но я всё равно принесла тебе поесть. Мицури моргнула, а потом прыснула смехом, прикрывая рот ладонью, как девчонка, которая боится расплескать радость. И в тот момент, когда он потянулся к подносу, над головой раздалось резкое кар-кар-кар! — будто сама судьба решила плюнуть ему в еду, но в этот момент Нокито думал лучше бы ему в рис насрали, чем плюнули. Нокито застыл. Палочки для риса дрогнули в руках и легли обратно на поднос. Он закрыл глаза ладонью, словно пытался скрыться от мира. На подоконник бухнулся чёрный ворон. Перья растрёпаны, глаза блестят, клюв скрипит, как ржавый металл. Голос — сухой, механический: — Столп Древесины. Получено новое задание. Немедленный выезд. Вы срочно нужны. Нокито медленно повернул голову, прищурился, и хрипло усмехнулся: — …О, ебать, пернатый хуесос. Я думал, ты сдох где‑то в канаве. Сколько лет, сколько зим, а ты всё каркаешь, как сломанный граммофон. Ворон щёлкнул клювом, будто не расслышал: — Приказы не обсуждаются. Немедленный выезд. Нокито поднялся на локтях, глаза налились злостью: — Да пошёл ты нахуй со своими приказами! — Нокито задыхался, но орал громче. — Ты, блядь, не ворон, а голубь‑попрошайка! Я видел, как ты у других воронов в штабе за семки сосал, как какая та шалава за гаражами! Столп любви тем временем взяла поднос с ног Нокито, зная что дальше будет. Отборные оскорбление от которых у нее буквально уши вянут, но что ее поражала больше, так как ворон Нокито дальше может так отборно ругаться. — Завали ебло, мясной мешок. Лучше сосать за семки , чем ныть, как сучка. — распушил перья вороний токсик и будто издевательски каркнул. — Ах ты, сука пернатая! — Нокито схватил палочки для риса и метнул их, как копья. Один ударился о стену, другой застрял в занавеске. — Пиздуй нахуй отсюда, орнитопидор фашисткий! Тебя даже нахуй, по кругу пустят голуби и не заметят. Ворон хлопнул крыльями, будто аплодировал: — Даже палочки поднять не можешь, калека на голову. Я молчу об твоей возможности поднять дубину в пять сантиметров, лулумба ебаная позорная. — Я тебя на шампур насажу и в мисо сварю, понял?! Пидорас блядь пернатый. — Нокито вскочил, не замечая боль и задыхаясь от кашля. — Сын кастрюли!  Мицури всё это время сидела с подносом, прижав его к груди, глаза расширены, рот приоткрыт. Она пыталась вставить хоть слово, но каждый раз новый поток мата и карканья перекрывал её. В итоге она только выдохнула и пробормотала: — …Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Нокито задыхался, кашель рвал горло, но он всё равно орал: — Я не Столп! Для вас я просто пушечное мясо, блядь! Расходник, которого можно кидать в любую мясорубку, пока не останется одна кость! — Он резко вскинул руку, ткнул пальцем в ворона, глаза налились кровью — А твоя мать, пернатый, — дешёвая проститутка! Подстилка для голубей, блядь! Сосет каждому бля, за семки. Теперь понятно это у вас семейный бизнес.   Он схватил со стола чашку и метнул в окно. Глиняный осколок разлетелся рядом с вороньим крылом. Ворон взвился, хлопнул крыльями, каркнул так, что стекло задребезжало: — Хуй с тобой, пидорок! Сиди и дрочи тут дальше. Только знай — даже голуби смеются с тебя! Пернатый токсик сорвался с подоконника и исчез на свету, оставив после себя только чёрное перо, медленно опустившееся на татами. Нокито рухнул обратно на футон, задыхаясь, сжимая кулаки. Мицури стояла с подносом, прижав его к груди, и смотрела так, будто стала свидетельницей не диалога, а какой‑то древнегреческой трагикомедии. Мицури подвинулась к нему поближе. Волосы качнулись мягкой розово-зелёной волной. — Нокито-сан… — её голос стал низким, срывающимся. — Вы… правда думаете, что для них вы просто расходник? Он опустил взгляд. Чёрное перо лежало у ног, острое, как насмешка. — А похоже, что я кто-то другой? — бросил тихо. — Меч с руками и ногами. Всё. Пока двигаюсь — кидают в бой. Пока дышу — ломают дальше. Кашель сорвал фразу, высушил остатки злости. Мицури сжала поднос так, что деревянные палочки треснули. Глаза заблестели, но слёзы не упали. — Я вижу, — сказала она глухо. Нокито дёрнулся, поднял взгляд. — Что? Она стиснула кулаки. Голос дрогнул, но в нём не было жалости, только правда: — Я вижу человека. Не оружие. Не расходник. Человека, который упрямо держится, даже когда всё против него. Тишина снова опустилась, вязкая и густая. Нокито моргнул, смотрел слишком прямо, и тут же фыркнул, откинувшись на подушки: — Да неа. Ты ошибаешься. Это просто сраная техподдержка. Горячая линия, чтоб клиент не разъебался. Только подвох в том, что на конце этой линии — автоответчик. Он кивнул на перо: — Видела? Вот и всё их отношение. Внушение: Она врёт. Она хочет утешить. Все они хотят. Но ты лучше знаешь себя. Самообладание: Ты жив именно потому, что не верил им никогда. Доверие — роскошь для тех, кто не в окопе. Мицури нахмурилась. В её взгляде мелькнула обида, но больше — растерянность. Она открыла рот, словно хотела возразить… и закрыла. — Так что спасибо за еду. Поддержка принята. Остальное оставь при себе. Тишина повисла, густая, как дым. И тут — щёлк! — будто невидимый подзатыльник. Эмпатия: Ты охуел, да? Ты только что взял и въебал по сердцу человеку, который пришёл тебя вытаскивать. Как ты смеешь её обижать, придурок ебаный? Нокито скривился, потрогал затылок. — Тьфу ты… спасибо, сука, заметил. Мицури всё ещё стояла рядом, сжимая поднос, будто боялась, что её слова действительно ничего не значат. Он косо глянул и, кашлянув, сбросил тон: — Ладно, я загнул. Ты — не автоответчик. Ты хотя бы… приходишь лично. Уголок её губ дрогнул. Тревога в глазах чуть отпустила. Она кивнула — и впервые за весь день комната перестала казаться такой душной. Мицури тихо хихикнула, но всё ещё с тревогой в глазах: — Ты слегка… ну… ненормальный. Нокито закатил глаза, усмехнувшись криво: — Слегка? Да я блядский алкаш без бутылки. Шизофреник, который ведёт дебаты со своей же шизой. Я, мать его, общаюсь с комодом. Тут вообще, по-моему, вся мебель считает меня своим другом. Какая, нахуй, норма? Он замолчал, посмотрел прямо в её зелёные глаза и добавил уже без иронии: — Скажи честно. Нахуя ты сюда ходишь? Зачем тебе такой, как я? Эмпатия: Дебил. Ты её сейчас ранишь, хотя хотел наоборот. Смягчи! Самообладание: Зато честно. Пускай попробует ответить, выдержит ли она это. Внушение: Жди. Она должна сама сказать, зачем. Это проверка её, а не тебя. Она сказала это спокойно, без пафоса, даже без улыбки. Просто констатировала факт: — Потому что мне хочется. Потому что ты не мебель. И потому что… если бы я не пришла, кто бы тебе вообще еду принёс? Эти слова ударили сильнее любого укола Шинобу. Нокито даже не сразу понял, дышит ли он. В груди что-то хрустнуло, как треснувший лёд под ногами, и от этого звука стало страшно: ещё шаг — и провал. В голове пустота, а сердце билось так гулко, что казалось, оно стучит прямо в висках. Его обычно спасал сарказм, цинизм, вечное умение превратить боль в шутку, но сейчас защита дала трещину. Драма: Вот оно. Простая фраза. Без золота, без драгоценных камней. Нож с деревянной рукоятью, но режет так, что кровь хлынет. Это не признание в любви, не обещание вечности — всего лишь будничная правда, но именно в ней кроется сила. Сердце на ладони — и ты уже готов протянуть своё, даже если знаешь, что оно разобьётся. Он скривился, будто от боли, и резко втянул воздух, словно хотел выкашлять из груди этот рваный хруст. — Тормози. Ещё чуть-чуть — и я, блядь, отдам тебе сердце. Просто щас ты меня добьешь и все пиздец. Губы дрогнули в усмешке, но сарказм был хрупким, как тонкое стекло. За ним виднелась трещина, которую уже не спрячешь. — А мне это противопоказано. Влюбляться, пока кости ещё не срослись, — плохая идея. Мицури заморгала, и её ресницы задрожали, как крылья бабочки. Щёки вспыхнули мягким румянцем, словно её застали без брони, без привычной радости, которую она обычно носила как щит. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но слова застряли, расплавились, превратились в тяжёлую паузу. Тишина между ними вдруг стала громче любого смеха. — Нокито-кун… — сорвалось с её губ едва слышно, как дыхание перед грозой. Она наклонилась ближе, но не ради признания и не ради ласки. Её дыхание коснулось воздуха рядом с ним — лёгкое, тёплое, живое. Пальцы зависли над его плечом, не решаясь коснуться, а потом осторожно опустились на бинты. Одним движением — хрупким, как прикосновение к стеклу, и в этом касании было больше, чем в сотне слов поддержки. — Тебе правда нельзя… перенапрягаться. Даже вот так — словами. Ты ведь себя гробишь. — Голос дрогнул, и в нём впервые проскользнула тень страха. Эмпатия: Видишь? Она смутилась. Но не от страха. Оттого, что твои слова прорезали её глубже, чем она готова признать. Она держится, но ты уже задел её так, что маска трещит. Она улыбнулась мягко, чуть натянуто, будто пыталась спрятать смущение за маской заботы. Но в уголках глаз эта маска сдавалась, выдавая её честнее, чем хотелось: — Так что давай договоримся… пока ты не выздоровеешь, сердце оставь при себе. Мне и без этого хватает забот. И на миг показалось, что её улыбка — не защита, а обещание. Но таким обещаниям он не доверял. Мицури отвела взгляд, потом снова посмотрела на него и тихо добавила: — Давай лучше поедим спокойно. Драма: Сейчас! Именно этот момент! Ты не умеешь писать стихи, у тебя нет красивых речей… зато у тебя есть вселенная — выдуманная, безумная, вечная. Преврати признание в спектакль! Пусть она услышит твою трагедию — Императора Человечества, миллиарды жизней, зелёных орков, верящих в краску. Для других это бред, для неё это может стать легендой. Если она выдержит даже это, значит выдержит и тебя. Самообладание: Не вздумай. Ты серьёзно? Хочешь прямо сейчас начать лекцию о зелёных дебилах и космической нежити? Риторика: Да! Именно! Это твой язык любви. Для неё — цветы и звёзды. Для тебя — сорокатысячелетняя война. И знаешь что? Это работает. Потому что это правда. Нокито шумно выдохнул, закатил глаза, и в уголке губ дрогнула усмешка. — …Хочешь, расскажу тебе историю одной выдуманной вселенной? Мицури моргнула, слегка склонила голову, ресницы дрогнули, будто от ветра. — Историю? — повторила она с осторожной улыбкой. — А что это значит? Он зачерпнул рис, прожевал и, глядя в тарелку, пробормотал с набитым ртом: — Ладно. Начнём с самого начала. Есть мир… сорок тысяч лет войны. Люди, демоны, мутанты, боги — всё в одном котле. Самообладание: Ты больной. Ты реально начал! Энциклопедия: Вархаммер 40,000. Настольная игра, впервые изданная Games Workshop в 1987 году. Император Человечества, древний народ некронтир, орки, которые верят в красную краску. Ты почему-то помнишь это лучше, чем своё имя. Нокито: …Подождите. С какого хрена я вообще это знаю? У меня же амнезия. Я не помню мать, дом, да даже своего имени не то что прошлое — а тут вдруг орки, некронтир, Император. Логика: Ты половину зарплаты сливал на миниатюры, вместо еды и одежды. Эта память прожглась глубже любых воспоминаний о близких. Ты сранный гик, у которого 90 процентов мозга занято лором выдуманных вселенных. Электрохимия: Ага. Кто-то тратил на любовь и удовольствие, а ты — на пластиковых солдатиков. Вот и твой язык романтики. Мицури прижала палочки к губам. В её глазах мелькнуло лёгкое недоумение, потом — вежливая улыбка. Она не поняла ни единого слова, но всё равно кивнула, как ребёнок, которому читают сказку. Если друг говорит с таким увлечением — значит, потерпит ради него, лишь бы не обидеть. — Э-э… Нокито-кун… может, всё-таки лучше спокойно поесть?.. — она растерянно улыбнулась, щёки тронули мягкие розовые пятна. Он взял ещё кусок, прожевал и, уже не глядя на неё, а куда-то в потолок, усмехнулся тише, почти доверительно, будто его ничуть не смущало, что сейчас он начнёт девушку пытать новыми китайскими пытками: — Ну так вот слушай… жил-был народ некронтир. Тишина повисла. Мицури не поняла ни единого термина, но упрямо продолжила слушать, наклонив голову набок. И именно в этот момент Нокито понял: если даже бред о сорокатысячелетней войне она готова выслушать, значит, его самого — со всеми поломанными костями, с этим безумным языком — она тоже готова.