Любовь, смерть и Гойда — Глава 12

Ну а как ты хотел — всё по чесноку.

OZON671GAMES3

Мицури сидела с прямой спиной, руки сложены на коленях, глаза — как у кошки, пойманной на лекции по бухгалтерии, которая длится уже третий час. Воздух в комнате был плотным, вязким, как тёплый сироп, наполненный запахом чая и безумием. За окном рассвело, но солнце будто стеснялось заглядывать внутрь — там всё ещё царил вечер одного человека, чья речь не знала остановки. А Нокито говорил, будто выговаривает из себя целый мир. — …и вот, представь: полубоги, древние армии, титаны, и в центре — Император, который буквально запер своего сына в золотом гробу из чистой воли! — он сделал театральную паузу, тыча палочкой в воздух. — Символично, да? Это как «неплохая семейная терапия», только с геноцидом и молотом на троне. Он говорил с тем вдохновением, что появляется у людей, давно сгоревших, но не потухших. Палочки для еды в его руках превратились в дирижёрскую палочку, рис — в притихшую аудиторию, а цикады за окном — в аплодирующих слушателей, не подозревающих, что концерт бесконечен. Каждое слово было куском мрамора, который он вырезал из собственного черепа. Мицури моргнула. Один раз. Второй. Потом третий — уже в панике. Попробовала вставить реплику — не смогла. Её голова дрожала от усилия держать выражение вежливого интереса, как лицо гейши, которая терпит пьяного клиента. — У-у-у… впечатляюще, — наконец выдавила она, вытянув губы в улыбку, хрупкую, как фарфор.Внутри у неё крик застрял между «остановись, пожалуйста» и «он ведь Столп, вдруг зарежет». Эмпатия: Она держится, как солдат под артобстрелом. Ты чувствуешь, как вежливость трещит у неё в голове, как потолочная балка перед обвалом. Ты — шторм, а она — девочка с бумажным зонтиком. Драма: Плевать! Если публика страдает — значит, спектакль удался!Гони дальше, артист. Нокито вдохнул, глаза вспыхнули тем безумным вдохновением, которое случается у людей, переживших слишком много — как будто внутри него включили прожектор. — Так и закончилась Ересь Хоруса, — объявил он, будто поставил последнюю миниатюру на пьедестал. — Предательство, кровь, молот, трон и вечное страдание. Всё красиво, как в плохой пьесе, где актёры уже сами забыли, за что дерутся. Он говорил с уверенностью лекторов, у которых умерла публика, но осталась потребность объяснять. — С каждым словом его лицо теряло усталость, становясь чем-то опасно живым. Мицури наконец решилась: — А… это уже всё? — осторожно спросила она, с надеждой в голосе, как человек, увидевший свет в конце тоннеля и молящийся, чтобы это не был поезд. — Её голос дрогнул, будто она умоляла Вселенную дать ей паузу хотя бы на чай. Нокито повернул голову, устало, но с искрой гордости.— Не-а, — спокойно ответил он. — Это только вступление.— Вступление? — повторила она почти безжизненно. — У этого есть… продолжение? Электрохимия: О да, брат. Она не уйдёт. Её держит воспитание, как верёвка удавку. А ты — готовый мясник из философского клуба. Самообладание: Ты чудовище. Остановись. Она не заслужила войну на сорок тысяч лет и постиронию впридачу. Риторика: Поздно. Она спросила. А вопрос — это триггер. Закон Драмы требует ответа. Ты теперь обязан говорить, пока сцена не рухнет. Он наклонился ближе, глаза блеснули азартом того, кто наконец почувствовал, что его слова хоть кто-то слушает. — Видишь ли, дальше начинается эпоха Империума. — Он помахал палочками, будто мечами. — Там уже веселье. Никаких демонов, только бюрократия, фанатизм и люди, которые горят от переработок. Прямо как мой бывший… а черт забыл прости.Он усмехнулся. — Там даже души выгорают, но начальство зовёт это «служением человечеству». Память не помнит но привычки всегда. Мицури открыла рот, но выдохнула только смешок — нервный, отчаянный, почти жалобный.Она прикрыла рот ладонью, но плечи дрожали.Потом уткнулась лицом в ладони, как будто спряталась от этой реальности. — …Нокито-кун, — прошептала она, — я не понимаю ни слова, но почему от этого хочется плакать?Голос сорвался, будто между смехом и усталостью. Нокито пожал плечами и криво усмехнулся: — Потому что это честно.— Что честно?— Всё. Мир, люди, я. Мы просто разные версии одной и той же ереси.Он сделал паузу, глядя в чашку, как будто искал там дно вселенной, и добавил тихо: — Кто-то молится, кто-то убивает, кто-то рассказывает истории, чтобы не умереть от тишины. Я выбираю последнее. Драма: Браво! Ты превратил лекцию по Вархаммеру в исповедь. Публика плачет. Занавес! Внутренняя Империя: Он говорил слишком много, но впервые — не в пустоту. Кто-то слушал. Пусть не понимала слов, но слышала смысл. И, возможно, именно это спасало его больше, чем меч или дыхание. Мицури подняла глаза, и в них дрогнуло что-то тёплое, не жалость — скорее понимание. Она ничего не понимала, но поняла главное: перед ней сидит человек, который просто устал быть человеком. И именно это делало его страшным и живым. А Нокито, не замечая, как её взгляд стал мягче, налил себе чай, шумно пригубил и пробормотал что-то о некронах и бумажной бюрократии.Он продолжал. Потому что театр его жизни не имел антракта — и публика, даже если бы сбежала, всё равно осталась бы в его голове. Шум кипятка в чайнике тихо затих, уступив место новой тишине — не уютной, а вязкой, словно комната наблюдала за ними.Мицури чуть шевельнулась, собираясь что-то сказать, но в этот момент за окном пронёсся ворон — низко, с сиплым карканьем, будто предвещая очередную дурь судьбы. Она вздрогнула, и это движение словно развеяло остатки тепла между ними. Восприятие: Шаги. За дверью. Резкие, размеренные, не терпящие задержек. Ты знаешь этот звук — он, как звон затвора, когда забываешь дышать. Дверь с треском раздвинулась, и на пороге выросла Шинобу. Без улыбки, без привычного яда в голосе — просто ледяное спокойствие, от которого мороз по спине. Свет из коридора очертил её силуэт, фиолетовое хаори дрогнуло от ветра. — Доброе утро, — сказала она тоном, от которого хотелось извиниться за сам факт существования. — Сладкий чай, философия и разговоры о гробах — мило. Но собирай свои вещички, Столп Древесины. Штаб вызывает. Срочно. Нокито не шевельнулся. Только вздохнул, медленно поставив чашку на татами. — Что, опять? — в голосе звенела усталость, сквозь которую пробивалась саркастическая нотка. — Да. — Шинобу скрестила руки. — И на этот раз — очень. — Может, хоть раз причина не в “ты опять кого-то прирезал”? — Я не уточняла, — холодно ответила она. — Но, зная тебя… могу предположить. Драма: Ах, вот она — новая сцена! Твоё утро, твоя каторга. Публика не меняется, но режиссёр явно зол. Нокито поднялся, лениво натягивая хаори, словно броню. Кеды заскрипели по татами. Он выглядел так, будто уже знает финал, но всё равно идёт — потому что сценарий не спросит разрешения. — Ладно, ладно, иду, — пробормотал он, застёгивая ремень с катаной. — Хотя чем дальше я тут, тем больше эта организация напоминает МаксТак. Шинобу приподняла бровь. — Что ещё за МаксТак? — Отряд зачистки. Киберпсихов выносят. Только у нас вместо психов — демоны, вместо неоновых вывесок — цикады.Он усмехнулся, криво, без радости. — Тоже “служим человечеству”, тоже “сгораем на работе”. Электрохимия: Йо, брат, сарказм вернулся. Всё, порядок. Ты снова дышишь ядом вместо воздуха. — Забавно, — Шинобу чуть наклонила голову. — Только не забудь, кто будет тушить, если ты загоришься. — Никто, — спокойно ответил он, проходя мимо неё. — Я — одноразовый. Как гандон. И, не оборачиваясь, добавил почти шёпотом: — Просто версия, которую система ещё не удалила. Дверь хлопнула. Мицури, всё ещё сидевшая на месте, проводила его взглядом, будто пыталась запомнить контуры. Потом посмотрела на Шинобу — та стояла молча, не двигаясь, только пальцы сжимались на рукаве. Эмпатия: Она зла не на него. На то, что опять приходится спасать того, кто сам себя уже похоронил. Тишина повисла. За дверью слышались шаги Нокито — тяжёлые, размеренные, будто метроном судьбы. И только где-то вдали всё ещё эхом звенело его.        Нокито: Мы просто разные версии одной и той же ереси.       

***

Воздух был густой, вязкий, словно его можно было пить. Запах жареного лука, пролитого сакэ и старого пота висел над улицей, как низкая туча. Город шумел, жил, плевался словами и копотью. Нокито шёл между людьми, как между тенями, не глядя ни на кого. Кеды хлюпали по грязи, хаори липло к телу, в пальцах гудели отголоски последних ударов. Время стучало у запястья, как напоминание о долге, который никто не собирался платить. Тик-так. Тик-так. Всё тот же звук, въевшийся в мозг, ставший сердцебиением, ритмом его существования. Он свернул за угол, и перед ним возникло здание с облупленной вывеской: «Бар Утренняя Звезда». Никаких звёзд там, конечно, не было — только мутное окно, сквозь которое виднелся тусклый свет. Он толкнул дверь, и в лицо ударил запах дешёвого алкоголя и дыма. Бармен, мужчина с лицом, будто высеченным из старого бревна, кивнул. Ни слова, ни приветствия. Здесь все знали, кто он. Или делали вид, что не знают. — Сакэ, самое дешёвое, — сказал Нокито, усаживаясь на край стойки. Стул жалобно заскрипел под его весом, будто протестуя. Бармен налил, бесстрастно, как хирург, и поставил перед ним чашку. Пальцы дрожали. Не от усталости — от живучести. Внутри всё ныло, но тело не имело права на отдых. Электрохимия: Ты пьёшь не ради вкуса. Ты пьёшь ради момента, когда шум в голове становится частью города. Он сделал глоток. Горло обожгло, желудок взвыл. Он закашлялся, но усмехнулся.— Отличный яд. Сразу чувствуется, что для людей, уставших быть людьми.Бармен промолчал, протирая стойку. Где-то в дальнем углу хрипло смеялись трое пьяных охотников. Их речь была вязкой, как каша из яда и бахвальства. Нокито слушал краем уха, не потому что хотел — просто привычка. Восприятие: Слушай. В каждом слове шуршит страх. Они смеются, но зубы у них дрожат. Они недавно вернулись из рейда. И один из них — не вернулся целиком. — Говорят, вон того Столпа опять видели, — хрипло сказал один, махая рукой. — Того… в кедах. Мясника.— Да чтоб его. Опять он? — второй сплюнул на пол. — Слышал, что он не людей спасает, а их добивает.— Ага. А потом пьёт, будто невиновен.Третий заржал, но звук вышел глухим, будто из горла мертвеца. Эмпатия: Ты слышишь страх под их словами. Не ненависть. Страх. Они смеются, чтобы не вспомнить, как он смотрит, когда делает своё дело. Нокито допил чашку, поставил на стойку, и звук был громкий, как выстрел. В баре стало чуть тише. Бармен, не поднимая глаз, налил ещё. — Эй, мясник, — позвал кто-то из угла. — Ты ведь из тех, кто не умирает? Расскажи, каково это — жить вместо мёртвых? Он не повернулся. Просто медленно выдохнул, дым из сигареты смешался с воздухом.— Это просто, — ответил он тихо. — Нужно перестать ждать, что тебе разрешат умереть. Драма: Ах, публика снова нашлась! Ты не ищешь оваций, но сцена всё равно разгорается. В этот момент дверь хлопнула, и в бар ворвался холодный воздух. Ворон пролетел прямо под потолком, каркнул, уселся на стойку. Бармен тихо выругался. На лапе у ворона блестел свёрнутый пергамент с печатью штаба. — О, отлично, — выдохнул Нокито. — Даже здесь достали.Он развязал свиток. Слова были короткие, как приказ на расстрел: «Явиться в штаб немедленно.» Воля: Вот и всё. Пьеса снова продолжается. Ещё один акт. Ещё один выход на сцену. Он допил сакэ, встал, взял катану. Бармен молча отодвинул чашку. — Ты снова идёшь, — сказал он тихо. — А ведь ты мог бы просто остаться.— Остаться — это тоже смерть, — ответил Нокито, и голос его разлился мягкой горечью; — Только без зрителей. А я, — он ухмыльнулся, хрупко и горько, — хочу как террорист-смертник умереть в толпе: эффектно, с аплодисментами для тех, кто останется. Шутка вылетела ровно, как пуля — смешно и мерзко, и даже бармен чуть не усмехнулся, но не стал. Электрохимия: О, да, брат, ты шутник в рваном плаще — смех лечит кровотечение, пока не понял, что это внутренняя гниль. Воля: Держи лицо. Наблюдатель значит — будет взгляд сверху. Они смотрят, как оценивают вещь в магазине: попробуй не сломаться. Он надел хаори, кеды заскрипели по полу; ворон каркнул ещё раз, будто подтверждая расписание, и тик его часов — вмёрзший метроном внутри — забил ещё громче. Мир сжал плечи и приготовился к новому акту: ему — выход на сцену, им — спектакль под маркировкой «контроль». Улица дышала тяжело, будто город сам запыхался от усталости. Воздух тянулся густым дымом, в нём перемешались запахи жареной рыбы, дешёвого сакэ и людской тоски. Луна выглядела, как грязная монета — светила без толку. Нокито вышел из бара, застёгивая хаори; сигарета тлела в зубах, а во рту оставался терпкий привкус спирта и апатии. Кеды чавкали по лужам, и под кожей, словно чужое сердце, тикали часы — его внутренний метроном, отсчитывающий время до новой ошибки. Он свернул за угол, и вдруг почувствовал, как взгляд зацепился за что-то чужое в ритме улицы — будто сама тьма дрогнула и стала смотреть в ответ., уже думая о ночлеге, когда взгляд зацепился за силуэт. Богатая ткань, шёлковый пояс, и блеск — позолоченный М1911, дорогой, американский, как символ чужой войны. Не оружие — аксессуар тщеславия. Восприятие: Позолота, инкрустация. Не стреляет — только хвастается. Электрохимия: Брат, он прямо кричит: «Сними меня!» Логика: Ты не вор. Драма: Он не вор — он инструмент судьбы, а судьба любит шум. Воля: Ты только что получил приказ. Не начинай.Электрохимия:Скука хуже смерти. Пора развлечься. Нокито выдохнул дым, щурясь. Его шаги были неторопливы, будто он шёл не к жертве, а на свидание.— Дядь, скажи, который час, а?— Девятнадцать без десяти пяти, — не глядя ответил тот, с ленцой человека, уверенного в безнаказанности. — Откуда пистолет такой? Генеральский, что ли?— Я ж генерал, — спокойно сказал он, не моргнув. Нокито засмеялся — коротко, сухо, будто внутри сорвалась пружина. Он хлопнул генерала по плечу. — АХАХА! Да ну тебя! — Чё, не веришь? Честное слово. — Дядь, не в масть тебе такой пистолет, давай, отдавай. Логика: Философский гоп-театр, великолепно. Электрохимия: Не мешай, дай насладиться зрелищем. Генерал вскинул подбородок, взгляд снисходительный. — А ты мне закурить. — и тут через секудную паузу генерал выпаливает звук, глядя в Нокито прямо ему в глаза — Паааа! — Мена? — Мена. — Я тебе папироску, ты мне пистолет? — Пошло? — Держи. Драма: Акт второй. Сделка на грани абсурда! Нокито поднёс папироску, задержал взгляд на лице генерала, отразившем огонь — глаза сузились, зрачки дрогнули, будто он сам понимал, что сейчас всё сломается. В воздухе повис хрустящий шёпот зажигалки, короткий треск пламени, и только после этого генерал щёлкнул зажигалкой. Огонь на секунду высветил их лица — один усталый, другой надменный. Запах табака смешался с потом и холодом улицы. — Спасибо, — сказал генерал. — Снимай, — ответил Нокито. Голос был спокойный, как у врача перед вскрытием. — Но перед этим, че не на фронте то генерал? — Слепой, бля, не видишь, что ли? — Да ну, — Нокито усмехнулся, — а я думал, у фронта хотя бы глаза есть. Видимо реформа новая. Скорость Реакции: Он двинется. Сейчас. Координация: Держи баланс, актёр. Генерал рванулся, и время будто замедлилось. В голове Нокито мелькнула мысль: «Вот он, момент истины». Где-то сбоку прохожие обернулись, один мальчишка выронил корзину с овощами — всё стихло, кроме звука сердца и тиканья часов.. Рука к кобуре — поздно. Нокито щёлкнул пальцами, дунул пепел прямо в глаза. Генерал зашипел, моргнул, и в этот миг кулак Нокито врезался в кадык. Хруст. Воздух вырвался сипом, как из проколотого меха. Выносливость:Приятный звук. Эмпатия:Он даже не успел ничего понять. Драма:Браво! Занавес падает! Генерал рухнул на колени, хватая воздух. Пистолет выпал. Нокито поймал его, осмотрел, как коллекционер реликвию. Где-то пискнул мальчишка и уронил корзину. Собака тявкнула — и сразу стихла, будто испугалась самой тишины. Город увидел и отвернулся.— Вот видишь, — спокойно сказал он, — я честный. Мена есть мена. Логика:А Абсурд оформлен идеально. Электрохимия: Запах крови к позолоте идёт лучше, чем парфюм. Воля: Ты псих. Драма: Он артист. Он сунул оружие за пояс, перешагнул через тело, бросив через плечо: — Слепой генерал — не новость. Новость в том, что он всё ещё дышит. Внутренняя Империя: Сцена закрыта. Время аплодисментов. Эмпатия: Ты опять оставил кого-то за спиной. Электрохимия: Да и хрен с ним. Он пошёл дальше — коротко, без паузы, как точка в предложении. Никаких размышлений, только шаг, только звук обуви по асфальту.. Улица снова приняла его в свои объятия — шум, гул, вонь. Ветер трепал волосы, часы били ровно. Тик-так. Каждый тик — как смешок. Тик-так. Каждый так — как строка из пьесы. Кто-то ругался, кто-то смеялся, но город звучал как оркестр, играющий на его похоронах. Сумрак: И снова ночь. И снова театр. И снова ты один — с оружием, дымом и часами. Тик-так. Тик-так. И тьма аплодировала стоя. Воздух города был как старая рубаха — пропитанный потом, страхом и чем-то ещё, что не поддавалось определению. Нокито брёл по переулку, где даже цикады казались уставшими. На плечах тяжело висело хаори, а в руке он лениво крутил позолоченный М1911, будто игрушку, купленную на распродаже судьбы. Металл холодил ладонь, но мысли плавились. Он не любил держать оружие, к которому не имел права. Оно всегда казалось чужим, даже если блестело, как меч из легенды. Логика: Ты сейчас пойдёшь и сдашь его. Честно, как приличный человек. Электрохимия: Ха-ха. Какой нахрен приличный человек? У тебя под ногтями пепел, а во рту вкус крови. Просто сдай и напейся. Эмпатия: Ты устал. И боишься. Не за оружие, за себя. На углу стояла облезшая вывеска с еле читаемыми иероглифами. Нокито задержал взгляд и криво усмехнулся: место незнакомое, но воздух тот же — дешёвый, подозрительный, пропитанный ожиданием. Он шагнул к двери. «Принимаем всё, что имеет хоть какую-то цену». Ломбард выглядел так, будто сам хотел сдаться в залог. Внутри горела одна тусклая лампа, под потолком висели цепи, на стенах — пыль и запах ржавчины. За прилавком сидел старик. Не просто старик — человек, который видел слишком многое и перестал удивляться. У него было лицо, изрезанное морщинами, как карта войны, и глаза — узкие, острые, без намёка на тепло. Когда Нокито вошёл, колокольчик на двери издал звук, похожий на вздох. Старик поднял взгляд, прищурился. — Хм, — старик хрипло прочистил горло, прищурился. — Первый раз вижу твою рожу. Что принёс? — Всё, что ещё хоть как-то живое, — ответил Нокито. Он снял часы с запястья. Тиканье продолжало греметь, словно сердце, не желавшее останавливаться. Он положил их на стойку. — Начнём с них. Старик взял часы осторожно, как хиромант, читающий линию жизни. Его пальцы дрожали, но движения оставались точными. — Откуда такие? — спросил он. — Подарок, — ответил Нокито спокойно, но взгляд остался холодным. Эмпатия: Он тебе не верит. Но и не хочет проверять. Ему просто интересно, где кончается ложь. Трепет: Он чувствует запах опасности, но не может понять, откуда. — Красивые, — пробормотал старик. — Дорогие. И слишком целые для твоих рук. — Поверь, — усмехнулся Нокито, — я берегу то, что бьётся чаще, чем я сам. Старик фыркнул, достал из ящика мешочек, положил пару монет.— За это немного. Часы хорошие, но старые. Нокито вздохнул, задержался на мгновение, ощущая тяжесть выбора. В голове мелькнуло: «Ещё не поздно просто уйти». Но пальцы уже дрогнули — и он достал пистолет. Блеск позолоты ослепил лампу, и на мгновение комната будто сузилась. Старик застыл. Его пальцы, лежащие на прилавке, чуть дрогнули.— И это, — спокойно сказал Нокито. Восприятие: Воздух стал тяжелее. Он тянется под стойку. Там металл. Пахнет оружием. Логика: Ты сейчас соврёшь, и это должно прозвучать естественно. Электрохимия: Скажи красиво, брат. Пусть поверит, даже если не хочет. — Откуда он у тебя? — спросил старик, голос стал ниже, как шаг по скрипучей лестнице. — Нашёл, — ответил Нокито. Улыбка была вежливая, как у человека, который знает, что вежливость иногда спасает жизнь. — У человека, который им пользоваться не умел. Молчание. Где-то под прилавком что-то щёлкнуло. Старик не двигался, но глаза сузились до щёлочек. — Нашёл, говоришь. — Ага, — сказал Нокито тихо, почти шёпотом. — Если бы краденое — разве пришёл бы я сюда? Я не идиот. Эмпатия: Он хочет тебе верить, но страх сильнее. Сумрак: Ты оба сейчас на сцене. Один с пистолетом, другой с сомнением. И только один выживет, если музыка сорвётся. — Хм, — пробормотал старик, не отводя взгляда. — На тебе висит запах беды. — Зато честно, — сказал Нокито. — Ты ведь не святой, старик. Мы оба торгуем остатками совести. Секунды тянулись. Воздух дрожал между ними, будто всё зависло в ожидании решения.. Воздух звенел. Старик медленно выдохнул и убрал руку из-под стойки. Пальцы дрожали. Он достал мешочек с деньгами и бросил его на прилавок. — Ладно. Возьму. Но половину цены. Больше не дам. Восприятие: Щёлк. Предохранитель? Нет — ноготь о металл. Трепет Он выбрал не умирать. Дай ему выбрать не бояться. — Идёт, — ответил Нокито. — Я не спорю. Монеты звякнули о дерево. Звук был чистым, как звон капли крови на клинке. Нокито собрал их, поднял взгляд. Старик уже снова казался каменным. Тишина растянулась, будто сама комната прислушивалась — вдруг ещё кто-то соврёт. Навыки притихли. Даже Электрохимия не шептала. Было просто — два человека, и воздух между ними, густой, как старое вино. — Видишь, никто не умер, — сказал Нокито. — Всё честно. Логика: Ты продал время и оружие. У тебя остались только сигареты. Электрохимия: И новая привычка — выживать, когда хочется исчезнуть. Он повернулся к двери, чувствуя, как напряжение сжимает плечи и будто тяжесть спадает с груди. Казалось, он выдохнул вместе с воздухом всей комнаты — и в этом выдохе было облегчение и усталость.. В спину дул холод. Часы на полке за спиной продолжали тикать, теперь уже без него. Тик-так. Тик-так. И только когда он вышел на улицу, понял — впервые за день воздух стал легче. Напряжение растворилось, как дым. Сумрак: Пока. Но ненадолго. Нокито шагнул в темноту. Улица ждала. И вместе с ней — его собственная, никому не нужная свобода. А где-то далеко, за горами и штабами, Мицури снова услышала, как за окном крикнул ворон. Она подняла глаза от чашки, будто сердце на миг дёрнулось. Не знала почему — просто почувствовала, что кто-то опять идёт навстречу беде, уставший, но живой.

***

Ночь стояла вязкая, как густой мёд, только без сладости. Воздух тянулся плотным, тяжёлым полотном, пропитанным пылью, дымом и чем-то, что напоминало тоску в чистом виде. Дорога к штабу лежала перед ним, длинная, чёрная, пустая. Ни фонарей, ни звёзд — только мутный лунный свет, который не грел, а подчеркивал холод. Никто не ждал его там. Но он шёл. Потому что сценарий требовал, а актёр не спорит с текстом. Кеды чавкали по грязи, как будто шаги пытались выбраться из самого себя. В каждой луже отражалось его лицо — перекошенное, усталое, будто он сам себе надоел. Лужи дрожали от ветра, лицо искажалось, превращаясь в чужое. Может, и правда — чужое. Где-то впереди блестел штаб: ровный, безэмоциональный свет, холодный и безликий, как операционная, где лечат не тело, а остатки воли. Он шёл и думал, что уже не чувствует усталости. Она давно встроилась в него, как фоновый шум, как сердцебиение. Сначала она ломает, потом становится частью механизма. Так выживают машины и те, кто ими стал. Воля: Брат… в чём сила? Нокито: Ха. Опять ты. Сила… в том, чтобы не умереть раньше дедлайна, наверное. Воля: Не-а. Я думаю, сила — в терпении. Кто затерпел — тот и прав. Он усмехнулся, но без радости. Медленно, с какой-то странной нежностью к этому безумию. — Ага. Вот она, старая философия житейская покорности. Терпи, молчи, улыбайся — и, может, бог даст скидку на страдания. Драма: Браво! «В чём сила, брат?» — акт второй: герой страдает с пафосом и философией. Электрохимия: Пора издавать книгу — «Как терпеть и не заметить, что ты уже мебель». Ну или пафосней напишешь сагу о терпение. Воля: Не смейся. Терпение — путь. Кто выдержал — тот остался. Ты ведь сам выжил, не так ли? Нокито: Ха. Так я, выходит, терпила с опытом? Воля: Почти. Терпила профессиональная, с лицензией и внутренним дзеном. До конца, брат. До титров. Он рассмеялся — глухо, сипло, будто смех проходил через пепел.— А ты тогда кто, мой менеджер по страданиям? Воля: Можно и так. Терпи, брат. Главное — не выйди из образа раньше занавеса. Ты же не зря родился — тебе ж по жизни роль такая: терпеть. Вот и вся философия. Не Ницше, не хуитще — просто философия жизни. Иногда не надо умничать, не надо бежать. Надо просто... затерпеть. А теперь — руки в ноги, и пошёл терпеть. Потому что, если не ты — то кто? Нокито выдохнул дым, глядя на далёкие огни штаба. В глазах — отражение пепельных огней, в лице — усталость, ставшая естественной маской. — Да я и не выхожу. Просто спектакль давно идёт без зрителей. Он сделал ещё шаг, и ветер поднял пыль, как занавес перед последней сценой. Где-то в темноте звякнула банка, кошка шмыгнула под забор, а тишина снова сомкнулась, плотная, вязкая, будто сама ночь боялась шевелиться. Эмпатия: Ты устал настолько, что даже цикады кажутся тебе участниками пьесы. Трепет: Штаб ждёт. Но не тебя — твои объяснения. Он усмехнулся.— Конечно. Меня-то никто не ждёт. Зато проблемы — всегда к дверям первыми добегают. Шёл дальше. Сигарета тлела в пальцах, оставляя за ним дорожку дыма, как след самолёта, что падает. Каждый вдох был похож на усталый акт выживания. Штаб всё приближался. Высокие ворота, строгие линии стен, фонари, холодные, как взгляд следователя. Запах железа, масла, мокрого дерева. Воздух дрожал, будто пропитан приказами. Он остановился перед воротами, стряхнул пепел, посмотрел вверх. Небо нависло серой плитой.— Ну что, терпеть так терпеть, — пробормотал он. — Смотрим, сколько сцен осталось. Воля: До конца, брат. Терпи красиво. Он усмехнулся — устало, по-настоящему. Медленно втянул дым, позволил ему обжечь горло и вышел из темноты, шагнув в свет. Фонари резанули глаза, холод впился под кожу. Мир снова стал сценой — без публики, без аплодисментов. Только актёр и бесконечный текст. Он шёл через ворота, и ветер сорвал с него последнее тепло. Драма: Занавес поднят. Встречай новый акт, артист. Нокито шагнул вперёд. И тьма за его спиной захлопнулась, как дверь без ручки. Он просидел в коридоре, пока шаги стихли, пока даже воздух перестал двигаться. Лампы гудели над головой, ровно и монотонно, как дыхание живого зверя. Почти успокаивало — быть частью шума, не его источником. Дверь отворилась бесшумно. На пороге стоял Кагая Убуяшики — бинты на лице, лёгкий шаг, голос мягкий, будто ветер, но в этой мягкости было больше силы, чем в крике любого Столпа. За ним — двое: Санеми, хмурый, с вечным оттенком раздражения, и Гию Томиока — строгий, прямой, с тем холодом в глазах, от которого опускают взгляд даже старшие. Эмпатия: Ты чувствуешь. Не злобу, не ярость — усталость. Это суд из сострадания, и оттого он страшнее. Кагая сел напротив. Его взгляд не осуждал, но прожигал.— Нобутака Нокито слегка поднял голову, встретив спокойный взгляд Кагаи., — произнёс он спокойно, словно читая молитву. — Ваши поступки вызывают беспокойство у всей организации. Он открыл свиток, провёл пальцем по строкам, и голос его стал чуть строже, но не холоднее: — Неподчинение на миссиях. Участие в несанкционированных схватках. Применение силы против гражданских. Нахождение в нетрезвом состоянии. Нарушение приказов штаба. Мародёрство на полях сражений. Вымогательство у граждан и младших охотников. Подрыв морального духа среди новобранцев. Кагая сделал паузу, позволив словам осесть в воздухе. Его голос звучал тихо, но от этого ещё тяжелее. — этот пункт задел его странно: не злость, а растерянное узнавание, будто вы слышите рассказ о себе, но не помните, когда именно стали тем, о ком говорят. — Кроме того — вы учинили резню в городе. Мы — строгая организация; наша цель — защищать людей, а не становиться судом вне закона. Если бы не личная рекомендация Кёджуро Ренгоку после вашей совместной миссии, вы были бы исключены из рядов Корпуса прямо здесь и сейчас. Даже еще учитывая ваше неуважение когда я вас вызывал, вы проигнорировали. К тому же вы среди некотрых жителей стали известный как "мясник" Логика: После драки с тем демоном, когда он был пьян вусмерть, память выжгло, как спиртом — теперь в этих провалах не отличить забытое от выдуманного. Эмпатия: Ты не врёшь — провалы. Опять те пустоты в памяти, как выжженные пятна. Логика: Если ты не помнишь — значит, либо это было под алкогольным опьянением или под наркотическим. Воля: Не спорь. Терпи. Но запомни: теперь ты не только враг системы, ты загадка для самого себя.. — Ваши способности в уничтожении демонов неоспоримы, — продолжил Кагая. — Вы эффективны. Безжалостны. Но вы превращаете каждое задание в пьесу без зрителей, и цена этого — люди вокруг. Драма: Ах, какая рецензия! Критик с бинтами, оценка: «Глубоко, но токсично.» Нокито усмехнулся — едва, устало.— Значит, я нужен, пока результат хороший. После — в утиль? Кагая тихо кивнул. — В этом мире никто не вечен, Нокито. Но некоторые уходят слишком рано. Я не хочу, чтобы вы были одним из них. Он перевёл взгляд на Гию.— С этого дня за вами будет закреплён наблюдатель. Гию Томиока. Тот шагнул вперёд, опустил взгляд, потом медленно поднял глаза на Кагаю. — Господин, с позволения сказать... — голос его был ровный, без возмущения, но в нём звенела жёсткость. — Почему именно я? Нокито Я ничего о нём не знал. Ни кто он, ни сколько раз видел смерть в упор. Только имя — Гию Томиока. Молчит, как будто боится услышать себя. На таких не кричат — в них отскакивает звук. Он будто вырезан из холода и приказов. Не пьёт, не говорит, не улыбается. Живёт по расписанию, умирает — по плану. Если в этом аду есть кто-то, кто ещё держится — это он. Может, потому что у него есть что терять. А у меня — только пепел на языке, вечное похмелье и чувство, что я уже умер, просто никто не оформил бумаги. Санеми молча покосился в сторону, а Кагая ответил с той же мягкой уверенностью: — Вы знаете, что значит быть вне коллектива. Вы сможете понять и удержать того, кто заблудился. — Простите, но этот человек нарушает приказы, пьёт во время миссий и ставит под угрозу младших. Его поведение — позор для всех нас. — Томиока сжал кулаки и лишь сдержано вставил. Кагая кивнул. — Потому и вы, Гию. Вы — тот, кто видит холодную правду и не отворачивается. Возможно, именно вы сможете напомнить ему, что значит долг. Эмпатия: Теперь в Гию чувствуется не растерянность — раздражение, почти презрение. Он не хочет быть рядом, но ослушаться не может. Хотя будем честны кто тебя терпит их единицы. Томиока выдохнул коротко, будто смирился с неизбежным.— Я не надзиратель, господин, но если он сорвётся — я остановлю его. Сколько потребуется.— Сурово. Пожалуй, даже утешительно. — Нокито усмехнулся и постулился. Гию глянул на него холодно, без тени эмоций. В груди Нокито что-то дрогнуло — не страх, а смутное раздражение, будто холод коснулся старого шрама., без тени эмоций:— Не воспринимай это как утешение. Я делаю это не ради тебя. Ради порядка. Его взгляд задержался на Нокито — короткий, режущий, как шрам. Между ними витала старая вражда. Санеми фыркнул, прищурился, в его взгляде мелькнула старая, едкая ненависть. Он помнил ту драку — как Нокито, ударил его прямо в лицо. С тех пор он не забыл, не простил. — Ещё одна попытка дать ему шанс? — спросил Санеми холодно, с усмешкой. — Лучше бы я тогда добил его, пока мог. Кагая медленно повернул к нему голову, взгляд мягкий, но твёрдый: — Санеми, я не одобряю насилие между братьями. Всё, что было, должно остаться в прошлом. Санеми скривился, отводя глаза: — В прошлом? Для него, может быть. Не для меня. Эмпатия: О, да. Этот помнит. И зуб точит до сих пор. Санеми фыркнул: — Вот и новая пара. Один не говорит, второй не слушает. Идеальное равновесие. Кагая поднял ладонь, останавливая их: — Хватит. — Его голос снова стал тихим, почти печальным. — Вы оба сильны. И оба одиноки. Возможно, именно поэтому вы способны друг друга понять. Он встал, сложил руки перед собой. — Запомните: сила без равновесия — проклятие. Если вы снова переступите черту, я не смогу вас защитить. Нокито поднялся. — Не утруждайте себя, господин Кагая. Меня давно никто не защищает. Электрохимия: Слова мягкие, как яд в чае. Но внутри — железо. Кагая обернулся к выходу.— Надеюсь, вы вспомните, ради чего начали этот путь. Не ради боли. Ради тех, кто ещё не научился терпеть. Он ушёл, оставив запах ладана и ощущение вины.Гию остался стоять у стены, холодный и собранный, как лезвие катаны. Нокито взглянул на него, усмехнулся: — Ну что, наблюдатель, не рад назначению? Гию ответил сухо, без намёка на мягкость: — Радость — не чувство, которое я себе позволяю. Просто делаю то, что должен. Нокито глянул на него чуть дольше, чем стоило. В этом взгляде не было вражды — только усталое узнавание. Два человека, которых мир заставил быть холодными, просто потому что иначе не выживают. Драма: Занавес приподнят. Два актёра на одной сцене: один — выгорает, другой — исполняет долг, не веря в исход. Нокито прошёл мимо него, в коридор. В коридоре пахло железом и дождём, и этот запах был честнее любых слов.. — Терплю, — бросил он. — По уставу. Воля: Терпи красиво, брат. Это ведь всё, что у нас осталось. ???: А может, хватит терпеть, а? Внезапно вспыхнул до силе неизвестный голос. Он был незнаком но бил он словно ты на концерте металл группы. Но голос не останавливался Слушай, брат, ты реально поверил всей этой “высокой” философии? "Терпение — путь", "держись красиво" — да это ж такая же хуйня, как корпоративные лозунги про "служение человечеству". Ты не герой, ты просто ещё один выгоревший статист, который сам себе продаёт страдания под видом смысла. Ты живёшь, будто контракт подписал — страдать без выходных, пить без счёта и верить, что это благородно. Новость, брат: это не путь. Это “смерть на замедленной перемотке”. Ты называешь это “терпением”? Да ты просто боишься. Боишься пошуметь. Боишься, что, если начнёшь жить по-настоящему, все увидят, что ты не воин света, а обычный уставший пидормон, который запутался между болью и удобством. Хватит быть актёром в чужом спектакле. Хватит “по уставу”. Сожги сценарий. И, чёрт возьми, сделай шум. И запомни ты не в блядском шоу трумана так что завали ебало и возьми себя в руки наконец. Сука заебал ныть, просто вспомни как ты отстоял себя когда это бешеная псина на тебя бросилась с укорами а ты взял и отпиздил ее. Вот это и есть путь стой до конца Начата иследоваться новая мысль: Йльшътьоь — Ытхёлоъяочнтсйати Ье ыхтвфшц ншхмш цшхбйх, ыхэвйи бэрто щътфйсе, бэрто цшъйхт, бэрто мшхшый, щшфй лчэьът чо щшилтхшыё бьш-ьш, бьш мшлшъть мъшцбо. Чо ъйсэц — тцщэхёы. Чо ышлоь — йффшън. Шч ъороь лып ыьйъшо, фйф цонтйьшъ щш ыьъэчйц. Шч чо щъшыть ьоъщоьё. Шч ьъокэоь — ртьё. Жьш чо чшлеу чйлеф. Жьш щшкшбчеу жююофь лертлйчти, фшмнй лцоыьш цшхтьле л мшхшло лфхзбйоьыи вэц. Т л жьшц вэцо оыьё щъйлнй. “Оыхт ыхевтвё мтьйъэ — чо лефхзбйу.”