Часть 8

— Такой напряжённый, — насмешливый голос раздался из темноты. — Словно ты не ожидал меня. Джину встретил его взглядом, полным тихого вызова. — Ты рано. — Ах, возможно, потому что я сказал тебе играть свою роль, — ответил высокий силуэт, выходя из тени. Он был одет в безупречно сшитый чёрный костюм и идеально выглаженную рубашку. Ни одной складки, ни одного пятна. Он выглядел как воплощение совершенства, а осанка только усиливала впечатление уверенность, требующая уважения. — А не разрушать весь сценарий. Несмотря на себя, Джину скосил взгляд на значок, сверкавший на груди мужчины — серебряный перевёрнутый полумесяц. Безошибочный символ самого Гви-ма. Но в отличие от обаятельного мужчины из репетиционной студии, перед ним был настоящий он тот, кто не прятался за маской. — Играть? — Джину выплюнул слово и усмехнулся горьким смехом, гулко отозвавшимся в комнате. — Я сделал ровно то, что ты сказал. Пост, скандал — И ты всё равно жалко провалился! Гви-ма шагнул вперёд. Его кожа была прозрачной, словно фарфор, высокие скулы придавали лицу почти статуэтную форму. Холодное и бездушное. Его губы оскалились, обнажая заострённые зубы, угрожающие не только словами. — Я не марионетка. — Нет. Ты король без короны. А даже короли подчиняются. — Ты забрал всё мою корону, моё королевство, мою душу. Что осталось подчинять? — Меня. Я дал тебе сценарий. Если хочешь, чтобы она не увидела твой настоящий облик, мальчик, тебе лучше научиться играть свою роль. — Ты же хотел, чтобы она возненавидела меня, да? Я даю ей все причины! Джину провёл рукой по волосам и отвернулся, изо всех сил стараясь скрыть боль, отражённую в его глазах. Он ненавидел себя за это. За то, что приходилось притворяться, когда всё, чего он хотел обнять Иви и вернуть всё, как было раньше. Он просто хотел, чтобы она вспомнила его. Но не мог позволить себе этого. Пока нет. — Думаешь, это делает тебя благородным? — Гви-ма рассмеялся, как будто читал нотации ребёнку. — Это делает тебя слабым. Он не хотел больше слушать. Особенно потому, что в этих словах была правда. Повернувшись, Джину направился к окну во всю стену и прижал ладонь к стеклу. Его отражение смотрело на него в ответ, но это было лицо, которое он едва узнавал. Раньше оно принадлежало нищему эгоистичному, самодовольному человеку, выбравшему жадность вместо любви. Тем, кого он подвёл. В тишине комнаты, под гул далёкого городского движения, тяжесть сожалений не отпускала. Эти ошибки нельзя было исправить. Только с помощью Гви-ма. — Я делаю это ради неё. — Невежественный дурак, — презрительно бросил Гви-ма. — Не притворяйся, будто ты делаешь это ради себя, когда мы оба знаем, что ты просто трус, неспособный признать, кто ты есть на самом деле. — Хочешь, чтобы я признал, что я монстр? Хорошо. Но я не потеряю то малое, что осталось от моего человечества. Пока нет. Джину не мог сказать, что он особенно похож на других участников, он даже не был уверен, можно ли назвать их друзьями. Но их объединяло одно все они ненавидели Гви-ма. Он ясно видел это в их отражениях: Эбби больше не усмехался и сжал кулаки, будто готовясь к драке, Бэйби прижался к стене, губы оскалены в предупреждении, Романс переминался с ноги на ногу, напряжение в плечах было очевидным, а Мистери сидел абсолютно неподвижно, глаза сузились, как у зверя, оценивающего угрозу. — Ты говоришь о человечности, будто у тебя вдруг проснулась совесть. Но знаешь, что я увидел в той репетиционной студии, Джину? Одержимость. Не любовь, не вину. Одержимость. — Перестань говорить чушь. В голосе Джину появилось что-то первобытное. Опасное. Предупреждение. — Она единственная узнала мелодию твоей песни, потому что ты вплёл её в неё, — прошипел Гви-ма. Ему было плевать на внутренние муки Джину и истину. Всё, чего он хотел утвердить своё превосходство, напомнить, кто здесь главный. — Думаешь, я дурак, мальчик? Ты всё такой же отчаянный и эгоистичный, как в тот день, когда бросил их. — Я сказал, хватит. — Почему? Боишься, что если признаешь это, она как-то — — ДОСТАТОЧНО! Терпение Джину лопнуло. Он рванулся вперёд, глаза сверкнули яростью демона. Он вцепился в рубашку Гви-ма и не колеблясь швырнул его через комнату стена треснула от удара, мраморный пол под ногами разлетелся на куски. Он был так поглощён гневом, что даже не заметил, как по его коже поползли узоры, переливающиеся иридисцентным светом, и как пальцы вытянулись в чёрные, как обсидиан, когти. — Скажешь ещё слово и пожалеешь. — Идиот, — расхохотался Гви-ма, наслаждаясь хаосом, как дирижёр, наблюдающий, как его симфония разрушения достигает кульминации. — Не угрожай тем, чего не можешь выполнить. Джину не успел среагировать холодная, беспощадная рука обхватила его шею и со всей силой врезала в противоположную стену. Весь удар пришёлся на поясницу, боль пронзила его позвоночник. Прежде чем он успел собраться, его подняли вверх ноги оторвались от пола, тело безвольно повисло, пальцы цеплялись за воздух в отчаянной попытке освободиться. Смех Гви-ма наполнил комнату низкий, глухой, жестокий. Он питался не просто весельем. Нет, он жил этим хаосом. Он наслаждался тем, как проникал в сознание Джину, обнажая ту уязвимость, которую тот годами прятал. Он чувствовал его страх, как пульс в собственных венах, слышал, как бешено билось сердце, как каждый сдавленный рык был для него музыкой. Но больше всего ему нравился взгляд Джину ненависть, конфликт, осознание, что он снова не смог защитить Иви. Это было то, что Джину не мог скрыть, как бы ни пытался. Он был слишком предсказуем. Это всё ради неё. — Такой огонь, — голос Гви-ма капал ядом. — И такая беспомощность у человека, который умолял отдать её душу. Джину испустил болезненный крик, когда его голова врезалась в стену по краям зрения поплыло от крови, сочившейся с лба. Было глупо думать, что он может противостоять Гви‑ма он никогда не был достаточно сильным, чтобы бросить вызов демону тысячелетнего возраста. Но он не мог отступиться, не сейчас. Вцепившись когтями в лицо старшего, он нажал, но в ответ его снова швырнули назад. — Отстань! Эбби бросился вперёд со всей мощью, мускулы дёргались, он собирался сбить этого монстра с ног человека, который причинял боль тому, кто был ему другом. Его сердце колотилось, но смелость горела ярче. Он не собирался стоять в стороне. Но он не успел далеко невидимая сила ударила в живот, от чего Эбби отлетел и рухнул. Романс успел подхватить его до удара о пол. — Сядь, мальчик, — приказал Гви‑ма хладнокровно. — Ты громкий. А не храбрый. Стул с визгом заскрипел по мрамору, прервав конфликт, и все взгляды обратились на Бэйби. Он стоял за стулом, чуть прижатый к нему, словно тот опора. Его глаз нервно дергался от злости, единственный проблеск в его обычно спокойном лице. Затем он повернулся к двери, и желание убежать поглотило его полностью. Даже если между ними были проблемы, Джину понял, почему. — Куда ты вздумал идти?! Бэйби не успел добраться до дверной ручки издал глухой стон и рухнул на пол. Его руки ухватились за синие волосы, прижимая их к лбу, пока боль прожигала разум. Он не мог это контролировать, не мог остановиться чем сильнее пытался заглушить, тем хуже становилось. Он скрючился на боку, вся спина выгнулась, словно та сила разрывала разума изнутри. — Не надо... — сквозь зубы прошептал он. — Не снова. — Очень громко, эти твои сны. Я вижу их, — Гви‑ма продолжал, словно наслаждаясь. — Жаль, что ты до сих пор их не понимаешь. — Я... не понимаю. — Жалок, — плюнул Гви‑ма, холодя взглядом Бэйби, измученного на полу, прежде чем повернуться к Джину, чтобы он не пропустил ни секунды этого мучения. — Я бы почти пожалел его... — голос стал игривым и лёгким, будто он размышлял с извращённой привязанностью. — Но слишком уж забавно наблюдать. — Хватит, — с трудом, но твёрдо произнёс Джину, пытаясь взять себя в руки. Гви‑ма отпустил его лицо — Джину прижался к стене, но не упал, пока старик не отмахнулся, вызволив Бэйби. Тот зацепился за пол, его крики постепенно стихали, переходя в стон. Но Джину был далеко не готов сдаваться взгляд его стал стальным, когда он поднял глаза на безупречно одетого мужчину. Его костюм был таким же безупречным, как и при входе ни складочки, ни пятнышка. Контраст между его спокойствием и их страданиями был почти комичным. — Чем раньше ты примешь, кем являешься, тем легче будет, — его голос стал тихим, как разговор с упрямым ребёнком. — Ты не победишь. Ни меня... ни себя. — Хочешь, чтобы я стал злодеем? — гнев закручивался внутри Джину, он встал на колени. — Тогда я стану её худшим кошмаром. Пусть она сомневается во всем, пусть я посею ложь но только если ты уничтожишь всё, что было после. Гви‑ма на миг остановился в дверях, его фигура отбрасывала тень на холодный свет коридора. — На одном условии. — Назови его. — Полудемон, — губы изогнулись в медленную зловещую улыбку; глаза засветились, как будто он получил последний жетон в своей древней игре. — Приведи её ко мне и получишь всё, о чём молился: свобода. Смертность. Больше ни боли, ни воспоминаний, ни лжи. — Сколько у нас времени? — До тех пор, пока чары не пройдут и они не узнают, кто ты на самом деле. На этом Гви‑ма оставил их напряжение, которое он вызвал, рассеялось в мгновение. Воцарилась тишина. Слишком гнетущая тишина. Мистери сидел на подоконнике, глаза полутенью отражались городом. Он всегда был наблюдателем, но даже он не смог скрыть напряжение, которое принес Гви‑ма. Он уже просчитал в голове десяток вариантов, но ни один не выглядел реальным. — Он хочет полудемона, — спокойно сказал он. — Он говорит о Руми, — поправил Романс, выдохнув сквозь нос и прикрыв руки на губах. — Ну и чего мы ждём? — усмехнулся Эбби, швырнув стакан с барной стойки. Он с грохотом уронил его, из стакана вылилась вода на мрамор. — Отдадим её, примем сделку, уйдём. Всё это не должно было затронуть эмоции. — Ты думаешь, что остальные не заметят, если она исчезнет? — И что? — Эбби пробежал рукой по спутанным волосам в раздражении. — Гви‑ма получит полудемона, а мы получим обратно свою жизнь. Станем снова людьми, без притворства. — Но ни одна из девочек Huntr/x не пострадает! — рявкнул Джину из угла. Романс поднялся с пола, челюсть сжалась от беспокойства. — Ты же сам заключил эту сделку, Джину! — И вы все согласились. Не делайте вид, что я протащил вас сюда насильно. Вы все хотели свободу. Вдруг тихо проговорил глубокий рык. По углу вошёл его тигр-демон синея шерсть светилась в полумраке зала. Его большие круглые глаза золотые, дикие внимательно сканировали пространство, оставляя за собой лёгкие огни хвостом. Дерпи опустился на пол, свернувшись у ног хозяина. Хвост один раз стукнул об пол, но этого хватило. Слов не требовалось. Джину медленно выдохнул, кисть провела по шерсти тигра. — Должен быть другой путь. — Его нет. — Эбби шагал взад-вперёд, напряжённо и быстро. — Я просто хочу нормальной жизни, и если за Руми можно получить это я согласен. — Ты совсем не туда смотришь. — И ты как будто у нас есть выбор. Джину усмехнулся почти невнятно, словно трещина в устоичившемся голосе. Мысль о сделке всё ещё не отпускала его: отдадут Руми дадут человечность, сотрут воспоминания. Возможность начать заново... Но настолько ли он отчаян, чтобы расстаться с тем, кого любил больше всего? Он провёл четыре сотни лет, пытаясь простить себя за то, что однажды выбрал себя, а не кого‑то другого. Четыре сотни лет, таща тяжесть вины через каждую жизнь, каждую бессонную ночь. И вот снова тот же выбор. Та же ошибка. — Ты так отчаянно хочешь снова стать человеком, что забыл, чего это стоит. Это значит вина. Ужас. Смыслов, которые легче забыть, чем пережить. — С чего ты вдруг заботишься? — голос Бэйби прорезал тишину позади, низкий и острый. Он всё ещё проводил пальцами по волосам, будто пытался стряхнуть навязчивые мысли. — Потому что я знаю, что значит принять решение, которое невозможно отменить. — А мы нет? Эбби шагнул вперёд, лицо его исказилось злостью: — Действительно? Как ты думаешь, почему мы оказались в этой ситуации, Джину? Ты не можешь вести себя так, будто только у тебя есть сожаления. — Я не один, — его голос дрогнул едва слышимо, — Я просто говорю: ты пожалеешь, если отдашь её. Бэйби резко встал: — Единственное, о чём я не пожалею это избавиться от этих снов. — Но твои сны ни при чём. — Как и её? Бэйби выдохнул, стиснув кулаки, ходя по залу. Он едва коснулся двери, но реакция Джину была ясна без слов. — Как Гви‑ма и сказал: что‑то вы от меня скрываете. Джину молчал. Бэйби приблизился, прижав лоб к его в знак вызова. Их взгляды встретились: тёмные, порой жёлтые, глаза Бэйби пылали едва сдерживаемым гневом. Его дыхание было горячим и прерывистым, шея обнажилась между ключиц, словно он боролся с чем‑то внутри. — Чего ты боишься, я узнаю? Вопрос прозвучал как угроза. Пальцы Джину дернулись, внутренний гнев требовал выхода. Он хотел толкнуть Бэйби, закричать, остановить всё. Но сдержался. Он почувствовал ту же боль в разуме Бэйби, что и у себя. — Нет ничего… Бэйби не дал договорить. Он толкнул Джину с такой силой, что тот отлетел, шлёпанувшись об диван. — Ты не ревнуешь, — тихо сказал Бэйби, голос резок. — Ты боишься. Каждый раз, когда я приближаюсь к ней, ты меня отодвигаешь. Каждый раз, когда у меня возникает что‑то ты рядом, прерываешь, контролируешь. Но это не ко мне. Это к тому, что ты боишься, что я вспомню. Все молчали. Напряжение висело в воздухе. Бэйби, обычно невозмутимый, сейчас был словно готов сгореть его глаза полыхали, он жаждал ответ. Джину наконец произнёс грубо: — В твоей голове нет ничего, что не было туда помещено. Это стало последней каплей. — Ладно, хватит, — вмешался Романс, спокойно, но решительно. — Оба перестаньте. Они не слушали. — Скажи мне правду. Что ты от меня скрываешь? Кто она?! — голос Бэйби стал требовательным. Джину дрожал голосом, слова давались с трудом: — Если любишь ты поймёшь. — Ну это не любовь, — Бэйби насмешливо ответил. — Это контроль. Если бы он успел увидеть, он бы заметил еле уловимую боль в глазах Джину, но тот тут же спрятал её, словно тень, скрывающая слабость. Уязвимость не для демонов, и не для него. Слова вроде «боль», «кара» или «вина» это не про них. Но это было про него. — Я пытаюсь её защитить. — Она не нуждается в защите от меня. Ей нужна защита от тебя. Раздражённо, Джину ударил ладонью по столу: — Ты позволяешь Гви‑ма играть с твоей головой! Всё, что он тебе показал, ложь. — Ты врёшь, — Бэйби зло отстранился, ему трудно было улыбаться. — То, что он показал не был сон. Ты заставил меня забыть. Разве нет? Джину молчал, но это было достаточным признанием он не мог допустить, чтобы Бэйби что-то вспомнил. Бэйби опустил взгляд, голос спокойный, но твёрдый: — Ладно. Тогда, похоже, мне придётся отдать ее Гви‑ма.