6.2

      Леви сидит в кресле, подобрав под себя ноги, и смотрит в экран. Точнее — не смотрит. Взгляд скользит по мерцающей картинке, не цепляясь за детали. Впрочем, это и не требуется — он видел этот фильм столько раз, что может пересказать его с любого кадра.       В ярком искусственном свете Том танцует посреди города. Оркестр играет его ликование, прохожие синхронно выбрасывают руки. Мир, придуманный режиссёром, где любовь — это мюзикл, а расставание — всего лишь смена декораций. Леви помнит этот эпизод наизусть. Когда-то он тоже верил, что всё будет именно так. Когда-то — целую вечность назад.       Он невольно переводит взгляд в сторону.       Савва и Марго устроились на диване, почти вплотную. Она — уютно, по-домашнему, прижавшись к его бедру в своей забавной пижаме. Он — расслабленно, вытянув ноги к журнальному столику. Его ладонь покоится на спинке дивана, за плечом Марго, и большой палец рассеянно постукивает по обивке — в такт музыке.       Они не касаются друг друга. Но расстояние между ними — ничтожно.       Леви наблюдает украдкой, как умеет: не поворачивая головы, краем глаза, пряча взгляд за стёклами очков. Савва наклоняется к уху Марго и что-то шепчет. Совсем тихо. Так тихо, что Леви не слышит слов, но видит, как подруга улыбается — мягко, почти застенчиво, как не улыбалась уже очень давно. Она запрокидывает голову, и её волосы, собранные в небрежный пучок, рассыпаются по плечу Саввы. А после поворачивается, касается губами его щеки — быстро, невесомо, словно это самая естественная вещь на свете, — и тихо смеётся.       Леви чувствует, как внутри что-то сжимается. Не ревность. Не злость. Хуже. Он узнаёт это чувство — тягучее, холодное, знакомое до боли, отравлявшее всю его юность. Словно он снова стоит на пороге чужой жизни и не решается войти.       Он с трудом отводит взгляд и смотрит на свои руки. Пальцы сами собой теребят наручные часы. Кожаный ремешок скользит под подушечками, и мягкое тиканье затягивает его в недавнее воспоминание. В тот вечер, который случился всего несколько дней назад, но, кажется — в другой жизни.

___________________________________

      Леви предсказуемо не пришёл на обещанный воскресный ужин к Эдуарду. Однако мог ли он надеяться, что Айелета Исааковна так просто оставит его в покое? Вот же глупости. Спустя два дня она позвонила ему лично, что случалось крайне редко и не сулило ничего хорошего.       — Леви, мальчик мой, — произнесла она в трубку с той особенной интонацией, которую он научился распознавать за годы знакомства, — в субботу ты ужинаешь у нас. И не надо мне говорить, что ты работаешь допоздна. И не вздумай отказываться, я уже всё приготовила. Если ты не придёшь, мой сын съест всё сам, а ему нельзя, он и так поправился на два килограмма за последний месяц. Так что ты придёшь, и это не обсуждается.       Леви тяжело вздохнул, но спорить не стал. С Айелетой Исааковной спорить было бесполезно — он знал это по многолетнему опыту общения с матерью своего единственного друга.       Когда он переступает порог их квартиры, его встречает густой, обволакивающий запах корицы, яблочного пирога и ещё чего-то — неуловимого, домашнего, того самого, чего он никогда не мог воссоздать в собственном доме. Айелета Исааковна всплескивает руками, заключает его в объятия — крепкие, не терпящие возражений, — и расцеловывает в обе щеки, оставив на коже след помады.       — Ой, Леви, Леви, — причитает она, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы с особой придирчивостью, — что ты стал такой бледный? Что ты стал такой худой? Ты кушаешь вообще? Эдик! — кричит она вглубь квартиры, не дожидаясь ответа от самого Леви. — Эдик, посмотри на него! Он же прозрачный! Как стекло!       Эдуард выглядывает из гостиной, окидывает Леви скептическим взглядом и философски замечает:       — Выглядит как обычно. Как человек, который живёт на кофеине и чувстве вины.       — Иди уже, иди, — отмахивается Айелета Исааковна, подталкивая Леви в спину. — Тебя там ждут.       Леви замирает на полпути.       — Ждут? Танте?       Но она уже упорхнула на кухню, сделав вид, что не расслышала вопроса, и ответ приходится получать у Эдуарда. Тот стоит в дверях гостиной с выражением глубочайшего сожаления на лице — так, словно ему предстоит сообщить о неоперабельной опухоли. — Мама пригласила Ронит, — произносит он почти шёпотом и грубо проводит костяшками пальцев по щеке Леви, стирая след от помады. — Дочь своей подруги из Хайфы. Архитектор. Интеллигентная. Хорошая. Всё, как ты заказывал, — пытается пошутить Эдуард, но почти мгновенно теряет весь запал. — Я пытался её отговорить, но… сам понимаешь. Аргументы против моей мамы не работают. Это аксиома.       Леви не спорит. С тяжёлым вздохом он снимает пальто, вешает на вешалку в прихожей и проходит в гостиную, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение — не на Айелету Исааковну, которая, в этом Леви уверен, хочет как лучше, не на Эдуарда, который вообще ни при чём, а на самого себя. На свою неспособность сказать «нет».       Ронит оказывается приятной неожиданностью. Мягкие черты лица, тёплые карие глаза, тихий голос с чуть заметной гортанной ноткой. Она не выглядит смущённой или скованной — скорее, сдержанной. Недавно вернулась из Тель-Авива, проектирует общественные пространства для людей с ограниченными возможностями. Умная. Интересная. Красивая — обладает той спокойной, уверенной красотой, которая не требует подтверждения.       Айелета Исааковна сияет, как отполированная золотая монета. Усаживает их рядом, заботливо подкладывает еду с настойчивостью, граничащей с деспотизмом, без конца наполняет бокалы гранатовым вином и бросает на Эдуарда выразительные взгляды, которые тот упорно игнорирует, уткнувшись в тарелку с хумусом так, словно ищет там ответы на вопросы о вечном. Леви старается быть безупречно вежливым: задаёт вопросы о работе Ронит, поддерживает разговор, даже улыбается в нужных местах. Но что-то не так — Леви нестерпимо хочется уйти.       Она ему нравится — объективно, рационально, как может нравиться, например, хорошо написанная книга. Но между ними не возникает искры. Даже намёка на искру. Леви смотрит на неё и не чувствует ничего, кроме вежливого интереса. Он отбывает повинность, и оба это прекрасно понимают.       В какой-то момент он ловит себя на том, что сравнивает. Сравнивает её смех — с другим, более громким, беспечным, от которого хочется смеяться в ответ. Сравнивает её глаза — с другими, глубокими, янтарными, с золотыми искорками у самого зрачка. Сравнивает то, как она поправляет волосы, — с тем, как другая, запрокидывая голову, рассыпает рыжие пряди по плечам.       Он одёргивает себя. Эти мысли почти омерзительны. До тошноты неправильные. Думать о подобном нечестно по отношению к Ронит. И бессмысленно по отношению к нему самому.       После ужина Эдуард, проявив чудеса изобретательности, граничащей с социальным самоубийством, вызывается показать Ронит свою «потрясающую коллекцию патологоанатомических зарисовок» — «очень вдохновляющих, уверяю тебя, особенно после хорошего ужина». Ронит воспринимает это с неожиданным юмором, Леви — с тихим ужасом за друга. Но предложение срабатывает идеально: они остаются вдвоём с Айелетой Исааковной в столовой, среди грязной посуды, остывающего чая и звенящей тишины.       Айелета Исааковна подходит бесшумно. Встаёт рядом, вытирая тарелки льняным полотенцем, и долго молчит. Леви чувствует, как она собирается с мыслями, — и ждёт. Он знает: этот разговор неизбежен.       — Ну что, Леви? — наконец произносит она, не поднимая глаз.       Он не притворяется, что не понимает.       — Она замечательная, танте. Правда. Умная, красивая, интересная. Но…       — Ой, не надо мне это «но», — она откладывает полотенце и поворачивается к нему всем телом. Тёмные, живые, всё понимающие глаза смотрят с грустью, а не с осуждением. — Ты думаешь, я глупая? Ты даже не представляешь, сколько всего я вижу за свою жизнь. Ты сидел рядом с красивой, умной, свободной женщиной, которая могла бы тебя осчастливить, но ты смотрел не на неё. Ты смотрел куда-то… — она неопределённо ведёт рукой в воздухе, — туда, где тебя нет.       Леви опускает взгляд. Ему нечего возразить.       — Ты не можешь никого рассмотреть, — продолжает она тише, без привычного напора, почти ласково. — Потому что твоё сердце уже занято. Занято, Леви. Уже очень и очень давно. Я поняла это сразу. С самого первого дня, когда Эдик привёл тебя к нам. Ты был такой молодой, такой серьёзный, зажатый, в этом костюме, который был тебе великоват, и я посмотрела на тебя и подумала: «Ой, у этого мальчика уже есть кто-то». Не здесь — а вот тут. — Она касается пальцами его груди, чуть выше сердца, и слегка надавливает, словно ставит невидимую печать. — И всё. Другим здесь места нет.       Леви долго молчит. Тишина в кухне становится почти осязаемой — плотной.       — Я знаю, — говорит он наконец, и собственный голос кажется ему чужим.       Айелета Исааковна замирает. Такого ответа она явно не ожидала.       — Знаешь? — переспрашивает она с искренним, неподдельным удивлением. — И что же ты делаешь с этим знанием, мальчик мой?       Леви поднимает на неё глаза. Впервые за весь вечер он не прячет взгляд за очками, за вежливостью, за привычной маской.       — Ничего, — отвечает он ровно. — Полагаю, есть вещи важнее, чем отношения в их романтическом смысле. Дружба, например, — она навсегда. А отношения… — он чуть морщится, подбирая слова, — отношения заканчиваются. Всегда заканчиваются, рано или поздно. И после них уже нельзя вернуться. Нельзя снова стать прежними. Я не могу так рисковать. Она моя семья, Айелета Исааковна. Единственная семья, которая у меня есть.       Айелета Исааковна смотрит на него долго не отрываясь. В её тёмных глазах что-то дрожит — не жалость, нет. Горечь узнавания. Словно она смотрит в зеркало и видит там кого-то, кого знала много лет назад.       — Ты думаешь, что защищаешь её. И себя. Ты думаешь, что выбрал меньшее из зол — остаться рядом, но не слишком близко. Не переступать черту. И ты прав в одном: дружбу после расставания не восстановить. Что есть, то есть. Но знаешь, что ещё правда?       Она подходит ближе и кладёт ладонь поверх его руки — тёплую, сухую, неожиданно тяжёлую для такой хрупкой женщины.       — Пока ты держишь её на расстоянии вытянутой руки, ты не защищаешь её. Ты просто отказываешь ей в праве выбрать тебя. Ты решил за вас обоих, что дружба безопаснее. Но безопасность — это ещё не счастье, мальчик мой. Безопасность — это просто отсутствие риска. А риск — он не только в том, чтобы шагнуть. Риск в том, чтобы всю жизнь простоять на пороге и гадать, что было бы, если бы ты решился войти.       Леви хочет возразить — у него есть аргументы, он выстраивал их годами, десятилетиями, — но слова застревают в горле, точно кость.       Айелета Исааковна, словно почувствовав это, мягко сжимает его руку и отпускает. Потом берёт его за подбородок — властно, но нежно, как умеет только она, — и заставляет посмотреть ей прямо в глаза. — Я скажу тебе то, что никогда не говорила даже Эдику. Когда-то, очень давно, я послушала свою мать и отказала человеку, которого любила. Он был неподходящим, мама сказала: «Айелета, он тебе не пара». И я поверила. Я вышла замуж за хорошего, правильного, одобренного. И всю жизнь жалела об этом. Каждый день. — Она замолкает, проводит пальцем по краю раковины, стирая невидимую пылинку. — А потом я сделала то же самое с собственным сыном. — Её губы дрогнули, и Леви впервые видит, как эта железная женщина выглядит… виноватой. По-настоящему виноватой. Она поднимает на него усталые, покрасневшие глаза. — Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку, мальчик мой. Если ты не пойдёшь за своим сердцем, ты не пойдёшь никуда. Понял? Ни-ку-да. Ты так и застрянешь здесь, между «почти» и «ещё чуть-чуть», пока не станет поздно. А поздно, — она берёт полотенце и отворачивается к раковине, — поздно наступает быстрее, чем ты думаешь.       Леви ещё несколько секунд стоит неподвижно, глядя в стену и чувствуя, как внутри что-то саднит — не от боли, а от правды, которую он так долго и так упрямо отказывался признавать.

___________________________________

      Леви рассеянно моргает. На экране Саммер сидит за столиком в кафе и спокойно, почти безразлично, объясняет Тому, что они просто разные. Леви смотрит на её лицо — красивое, спокойное, закрытое — и невольно думает о том, что все женщины в его жизни говорили ему то же самое.       Марго смеётся над какой-то репликой. Её ладонь ложится на предплечье Саввы — лёгким, почти невесомым движением. Савва поворачивается к ней, и их взгляды встречаются. Всего на секунду. Но Леви замечает, как теплеют его глаза. Как чуть расслабляются плечи. Как он накрывает её ладонь своей — не сжимает, просто удерживает.       Леви очень хорошо знаком этот жест.       Он отворачивается к экрану, но перед глазами встаёт совсем другая картина. Та самая ночь после ужина у Эдуарда. Ночь, когда он впервые за месяцы решился.

___________________________________

      Леви возвращается домой далеко за полночь и не включает верхний свет — только тусклая лампа над кухонной столешницей отбрасывает длинные, размытые тени на стены. Он проходит на кухню, наливает воды из графина, выпивает залпом. Прислоняется спиной к холодной столешнице и прикрывает глаза.       Слова Айелеты Исааковны не отпускают. Они крутятся в голове, точно заезженная пластинка: «Ты всю жизнь стоишь на пороге и боишься войти». Навязчиво, до скрежета в зубах, вызывая глухое раздражение и едва сдерживаемую злость. Он действительно всю жизнь выбирал безопасные и понятные ему пути.       Телефон Демьяна лежит в сейфе со дня задержания.       Леви помнит тот день. Помнит, как забрал его вещи, как спрятал телефон и документы в сейф, сказав себе, что разберётся со всем этим позже. После первого разговора с Демьяном и первых сомнений он убедил себя, что поступает правильно — в интересах своего доверителя, человека, которого знал и любил всё детство. Леви доверял своим воспоминаниям. Своим чувствам.       Но если быть честным до конца — он просто боялся.       Боялся найти в этом телефоне то, что разрушит его представление о Демьяне. Боялся обнаружить переписку, которая подтвердит: Демьян лгал ему. Лгал с самого первого дня. Боялся, что правда окажется грязной и уродливой — и тогда ему придётся сделать один из сложных выборов в своей жизни. А ещё он боялся другого: что правда окажется невиновной. Что Демьян действительно просто защищал девушку, действительно был тем героем, которым его считала Марго. И тогда всё это время, все эти месяцы, что Леви тянул, были напрасны. И Демьян сидит в камере просто потому, что Леви не мог преодолеть собственные страхи.       Он открывает глаза. Отталкивается от столешницы. Подходит к сейфу, вмонтированному в стену за картиной — репродукцией Мунка, которую Марго подарила ему на новоселье со словами: «Чтобы ты помнил: тревога — это нормально». Набирает код — год их знакомства. Достаёт телефон. Старая модель, потёртый чехол, трещина на стекле в углу экрана. Садится на край кровати. Пальцы подрагивают. Экран загорается. Зарядка — тридцать процентов.       Леви открывает мессенджер. Список активных чатов короткий. Несколько рабочих переписок, чат с Марго, который обрывается сообщениями месячной давности. Но один диалог, третий сверху, приковывает его внимание. Контакт подписан одной буквой: «А.». Последнее сообщение отправлено две недели назад. Леви открывает его — и замирает.       Сообщения от «А.» идут нескончаемым потоком. Одно за другим, с интервалом в несколько дней. Первое, отправленное сразу после задержания Демьяна: «Всё в порядке? Где ты?» Второе, на следующий день: «Пожалуйста, ответь. Мне очень нужно с тобой поговорить. Это важно». Третье, ещё через два дня: «Мне страшно. Я не знаю, что делать. Кажется, он что-то подозревает». Четвёртое, спустя неделю: «Ты обещал, что не исчезнешь. Ты обещал мне. Пожалуйста, Дёма». Пятое, с интервалом в четыре дня: «Я больше так не могу. Я правда больше не могу». И последнее — отправленное позавчера: «Пожалуйста, Дёма. Хотя бы слово. Хотя бы одно слово. Не поступай так со мной».       Леви сидит неподвижно, сжимая телефон в руке, и чувствует, как внутри что-то переворачивается. Медленно, тяжело, необратимо. Это она. Он понимает сразу, и для этого даже не нужно читать более поздние сообщения с ответами самого Демьяна.       — Ты всё-таки обманул меня…       Он тяжело вздыхает, протирает ладонью лицо и глухо стонет, крепко сжав губы. «Белозёровы — болото для тебя». Леви вмиг чувствует себя опустошённым, выжатым до последней капли. Он даёт себе немного времени, после открывает окно для ввода сообщения, и его палец замирает над клавиатурой.       Леви понимает, что Демьян хотел оставить эту женщину в тени, и то, что он собирается сделать, наверняка его разозлит. Возможно, Леви лишится адвокатского статуса и репутации, если угрозы Демьяна не были пустым звуком и столь искусной попыткой запугать его. Но он должен попробовать. Эта женщина — единственный шанс, и если не воспользоваться им сейчас, потом уже ничто не будет иметь значения.

«Вы: Прости. Я здесь. Со мной всё в порядке. Не мог написать раньше. Как ты?»

      Леви не понимает, что делает. Однако времени на сомнения не остаётся — ответ приходит почти мгновенно, словно она держала телефон в руках всё это время, словно ждала. «А.: Дёма? Это правда ты?» «А.: Господи, я думала, что-то случилось». «А.: Я так волновалась. Я писала тебе каждый день. Каждый чёртов день». «А.: Почему ты молчал? Что случилось? Ты в порядке? С тобой точно всё хорошо?»

«Вы: Прости. Были проблемы с телефоном. Я не мог ответить. Расскажи, как ты?»

«А.: Не знаю, Дём» «А.: Я… я в ужасе» «А.: Он стал хуже… он…» «А.: Дём, я не могу так больше» «А.: Ты говорил, что заберёшь меня» «А.: Ты говорил, что у тебя есть план. Ты говорил…»       Леви смотрит в экран, читает сообщения одно за другим и словно видит эту напуганную женщину перед собой. Он почти физически ощущает её страх и чудовищное отчаяние. Она запугана до полусмерти и думает, что Демьян — её единственный выход. Единственная надежда.

«Вы: Я помню. Нам нужно встретиться. Завтра у меня, сможешь?»

      Леви действует по наитию. Он не знает, где обычно проходили их встречи, но подозревает, что это были не общественные места, учитывая тотальный контроль её супруга. Квартира Демьяна — самый очевидный вариант. Но долгое время сообщение остаётся без ответа. Подрагивающие точки появляются и исчезают, и Леви уже думает, что она не решится, что он сделал что-то не так, возможно, как-то выдал себя. «А.: Да. В восемь. Я приду» «А.: Обязательно приду. Только не пропадай больше» «А.: Пожалуйста, Дём. Прошу тебя. Я не вынесу, если ты исчезнешь снова».       Леви откладывает телефон на покрывало и долго сидит в темноте, глядя в стену. Внутри — звенящая пустота и странное, почти забытое чувство. Ему кажется, что это решимость. Или отчаяние. Он уже не различает их. Знает, что поступает неправильно, но теперь остаётся только довести дело до конца.

___________________________________

      Леви открывает глаза. На экране Саммер целует Тома впервые — в копировальной комнате, среди стеллажей с бумагой. Марго тихо вздыхает. Леви косится в её сторону и замечает, как она переплетает свои пальцы с пальцами Саввы. Медленно, почти застенчиво. Тот сжимает её руку в ответ и улыбается краешком губ, не отрывая взгляда от экрана.       Леви чувствует, как внутри что-то сжимается. Он тянется к банке с пивом, делает глоток. Тёплая, горьковатая жидкость не приносит облегчения. Он возвращается взглядом к фильму, но видит перед собой только то, что случилось на следующий вечер.

___________________________________

      Леви приходит за час до назначенного времени. Отпирает дверь, входит в прихожую и с глухим стуком кладет связку ключей на полку. Проходит в гостиную, садится в кресло лицом к входной двери. Телефон Демьяна лежит в кармане — выключенный. Теперь он больше не пригодится.       За окнами сгущаются сумерки. Леви не включает свет — только тусклая светодиодная лента под потолком отбрасывает на стены длинные, размытые тени. Тишина стоит такая глубокая, что он слышит собственный пульс — размеренный, тяжёлый.       Ровно в восемь в замке поворачивается ключ.       Дверь открывается — и на пороге застывает она. Та самая незнакомка из протокола допроса Демьяна. Худая, бледная, почти прозрачная в тусклом свете. На ней тёмная водолазка с высоким горлом, скрывающая шею, и широкие джинсы. Светлые волосы заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо. В одной руке она сжимает ключи, в другой — небольшой бумажный пакет. Шагает внутрь, тихо прикрывает за собой дверь, поворачивается — и только тогда замечает сидящего в кресле Леви.       Пакет выскальзывает из её пальцев и глухо падает на пол.       — Где Дёма? — спрашивает она тихо. Голос звучит ровно, почти безэмоционально, но Леви видит, как побелели костяшки её пальцев, сжавших ключи. — Кто вы?       — Он не может прийти. Поэтому здесь я.       Она молчит. Медленно, словно в замедленной съемке, наклоняется, поднимает пакет и ставит его на тумбочку у двери. Потом подходит ближе — ровно настолько, чтобы разглядеть его лицо в полумраке. Опускается на край дивана — но не расслабляется. Садится прямо, сцепив пальцы на коленях, и смотрит, не мигая. Только сейчас Леви замечает гематому на её лице и разбитую губу.       — Что с ним? Где он? Почему он не отвечал на мои сообщения? — вопросы сыплются один за другим, и голос с каждым словом становится выше, напряжённее. — Я думала, с ним что-то случилось. Я думала, он что-то с ним сделал. Я звонила, писала, я… И, чёрт возьми, кто вы?       — Демьян в следственном изоляторе. С того самого дня. Его обвиняют в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Вашему мужу. Я его адвокат.       Она бледнеет — окончательно, до серости. Леви кажется, что она сейчас рухнет в обморок. Но она словно борется с собой — вцепляется пальцами в обивку дивана и несколько раз глубоко, судорожно вдыхает.       — Это из-за меня, — произносит она одними губами. — Это всё из-за меня… Он не должен был вмешиваться. Не должен был… Я была такой неосторожной. Я…       — Он заступился за вас, — обрывает её Леви, чувствуя, что если разговор затянется, ему, возможно, не удастся поговорить с ней о главном. Девушка выглядит так, словно в любой момент может распасться на части у него на глазах. — Вы единственная, кто может это подтвердить. Ваши показания могут изменить исход всего дела. Без вас у него почти нет шансов.       Она поднимает на него глаза — и в них Леви видит не благодарность, которую ожидал, а что-то совсем другое. Горькое. Почти безумное. Что-то такое, от чего у него пересыхает во рту.       — Защищал? — переспрашивает она, и её голос звучит тихо, но пугающе бесцветно. — Он никогда не пытался спасти меня. Никто. Никто никогда не пытался спасти меня. Всё — просто слова, пустые обещания. — Голос меняется: дрожит и срывается. — Каждый чёртов вечер я возвращаюсь в тюрьму, которую называю своим домом. Где за закрытыми дверями меня ждёт тот, кто возомнил себя вершителем моей судьбы. И, чёрт возьми, это так…       Леви молчит. В горле вмиг пересыхает. Он смотрит на неё — на покрасневшие воспалённые глаза, наполненные злыми слезами, на искусанные губы, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в обивку дивана, — и чувствует, как земля уходит из-под ног.       — И после всего этого вы всё ещё остаётесь с ним? — спрашивает Леви, потому что должен спросить, потому что не может не спросить. — Вам следует бежать. Я могу помочь. Существуют законные пути решения этой проблемы.       Она усмехается, и в этой усмешке буквально заключена вся её жизнь. Медленно склоняется, скользя ладонями по собственным бёдрам, накрывает колени и крепко сжимает пальцы. Леви хмурится — он слышит странный приглушённый звук. Плечи напротив начинают подрагивать. Тихие всхлипы вдруг сменяются звонким смехом. Он становится громким, жутким, пробирающим до костей. Безумным. И Леви невольно прикрывает глаза, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Знаете, о чём говорят все эти книжки о мужской психологии для женщин? — голос девушки звучит тихо, между слов всё ещё проскальзывают остатки этого болезненного смеха. — Будь более терпеливой. Формулируй мысли чётко, ведь мужчины не особенно разбираются в чувствах. Цени его свободу. Не пытайся переделать или перевоспитать… — она замолкает, резко, почти грубо проводит ладонями по щекам, стирая слёзы, и продолжает уже громче, но с той особенной, горькой интонацией, от которой у Леви всё сжимается внутри. — Мужчины так слабы… На словах вы готовы свернуть горы, но на деле… На деле всё, на что у вас хватает сил, — самоутверждаться за счёт чужой слабости. Она встаёт. Леви не пытается её остановить. — Вы не станете свидетельствовать, — произносит он. Это даже не вопрос. — Нет, — она качает головой, и в этом движении — обречённость. — Вы не понимаете и, скорее всего, никогда не поймёте. Возможно, это моя вина, но у меня нет ни сил, ни возможностей выбраться невредимой. Я точно знаю, что не смогу выбраться невредимой. Она идёт к двери, и Леви остается лишь смотреть ей вслед. Уже на пороге она вдруг останавливается. Медлит. Потом поворачивает голову и смотрит на него через плечо. — Передайте ему… — она замолкает, подбирая слова. — Впрочем, это уже не имеет значения… Дверь закрывается. Щёлкает замок. Леви остаётся один в пустой квартире, пропитанной запахом чужого страха и этих духов — тяжёлых, тошнотворно сладких, ванильных.       Он достаёт из кармана телефон Демьяна и ещё раз читает последнее сообщение от «А.» — то, которое она отправила до их встречи: «Я не вынесу, если ты исчезнешь снова». Перечитывает его трижды, а потом отключает телефон и убирает обратно в карман.       Ему кажется, что он слышит, как где-то глубоко внутри — внутри него — что-то беззвучно разбивается.

___________________________________

      Фильм всё ещё идёт. На экране — сцена в баре, где Том, уже почти сломленный, пытается понять, что пошло не так. Марго отрывается от экрана, вскидывает руку и указывает на телевизор с тем самым жаром, который Леви помнит с детства.       — Вот оно! — выкрикивает она. — Все эти знаки! Они любят одну группу, у них одинаковое чувство юмора, они смотрят в одну сторону и…       — Это называется «проекция», — перебивает её Леви, даже не поворачивая головы. Голос его звучит устало, почти лениво. — Том влюблён не в Саммер, а в своё представление о ней. Он не видит, кто она на самом деле. А ведь Саммер с самого начала сказала, что не ищет серьёзных отношений. Сплошной самообман…       — Но он надеется! — возмущается Рита, и её голос звенит от искренней, почти детской обиды. — И это нормально — надеяться. Верить, что знаки что-то значат.       Леви, наконец, отрывает взгляд от экрана. Смотрит на неё поверх очков — с той снисходительной терпеливостью, которая, как ему прекрасно известно, ужасно её раздражает.       — Марго, — он выдыхает её имя как диагноз. — Есть только то, что люди говорят и делают. Саммер сказала, что не хочет отношений. Как это можно понять иначе? Зачем обманывать себя?       Савва, до этого молча наблюдавший за их перепалкой с лёгкой улыбкой, наконец решает вмешаться. Он закидывает снек в рот, прожёвывает и говорит:       — Том — романтик, который верит в судьбу. Саммер — реалистка, которая не хочет притворяться. — Он пожимает плечами. — Проблема в том, что они не услышали друг друга.       — Спасибо! — Марго буквально расцветает, поворачиваясь к нему всем телом. — Ты понимаешь! Это не она плохая и не он плохой. Они просто… разные.       Леви чувствует глухое раздражение где-то под диафрагмой. Он переводит взгляд на Савву.       — Ты прокурор, — замечает он. — Должен быть на стороне фактов. А факт в том, что Саммер не обещала ему ровным счётом ничего.       Савва выдерживает паузу. Его голос звучит ровно, почти мягко:       — Факт в том, — говорит он, — что люди имеют право менять своё мнение. И Том имел право надеяться. Но винить её за то, что она не оправдала его надежд, — глупо. И винить себя за то, что надеялся, — тоже.       Леви отводит взгляд первым. Не потому, что согласен. А потому что в эту секунду ему кажется, что Савва говорит вовсе не о Томе и Саммер. Что этот разговор — о чём-то совсем другом. О чём-то, что касается их лично.       Фильм подходит к концу. На экране — осень, парк, знакомая скамейка. Том и Саммер сидят в молчании, которое говорит больше, чем все их слова за прошедшие пятьсот дней. Леви смотрит на них — и впервые за весь вечер по-настоящему видит эту сцену. Не ту, что помнит наизусть. А ту, что проживает сейчас.       Титры.       Савва поднимается первым. Потягивается, хрустнув суставами, потом наклоняется к Марго и касается губами её виска — легко, почти невесомо. Что-то шепчет на ухо. Марго улыбается — устало, но счастливо.       — Я пойду, — говорит Савва громче, обращаясь уже к Леви. — Был рад познакомиться. Спасибо за компанию. Фильм и правда отличный. Давно хотел пересмотреть.       — Я провожу тебя, — резво отзывается Марго и вскакивает с места. В её голосе столько надежды, что у Леви на мгновение сводит челюсти.       Савва пожимает ему руку — сухо, коротко, без вызова, но и без теплоты, — и уходит, о чём-то тихо переговариваясь с Марго. Входная дверь захлопывается. В квартире повисает звенящая, ватная тишина.       Леви встаёт с кресла и подходит к окну. Он слышит шаги Марго за спиной, чувствует, как она приближается, но не оборачивается. Она останавливается в полушаге. Молчит. Леви знает, что сейчас последует вопрос. И знает, что ответит, еще до того, как Марго озвучивает его вслух.       — Он не нравится тебе, да?       Леви поворачивает голову и встречает её взгляд. В янтарных глазах плещется целый океан тревоги, и он тонет в нём, как тонул всегда, сколько себя помнит. Перед ним больше не та угловатая девчонка с разбитыми коленками и сжатыми в кулаке сломанными очками. Не тот отчаянный подросток, который отстаивал собственную индивидуальность и готов был добиваться своих целей любыми способами. Перед ним женщина — вся из острых углов разочарований и застарелого, патологического недоверия к мужчинам. Она буквально соткана из неудач и страхов. Из памяти о том, как однажды её доверие уже растоптали.       В это мгновение Леви понимает, что не может так с ней поступить. Снова.       — Это не так.       Глаза Марго чуть расширяются от удивления. Она явно ждала другого ответа.       — Он хорошо относится к тебе. Разве такой человек может мне не нравится?       Она не отвечает. Её губы начинают дрожать. Леви видит, как на глаза наворачиваются слёзы, как они скатываются по щекам — сначала одна, потом другая, потом ещё. Что-то внутри него надламывается. По-настоящему. До хруста.       — Леви…       Она шагает вперёд, обвивает его шею руками и прижимается крепко, почти отчаянно. Плечи сотрясаются от беззвучного плача. Леви поднимает руку и осторожно гладит её по спине.       — Спасибо, — шепчет она сбивчиво, почти неразборчиво. — Спасибо, спасибо, спасибо…       Леви крепче прижимает Марго к себе и закрывает глаза. Он чувствует, что разрушается. Умирает внутри.       Медленно.       Необратимо.

___________________________________

      Леви не помнит, как оказывается в машине. Ноги сами выносят его на лестничную клетку. Руки сами захлопывают дверь и поворачивают ключ зажигания. Он не думает, куда едет, — просто позволяет телу действовать без участия разума. Ведёт машину по пустым ночным улицам, глядя прямо перед собой, не различая дороги.       Он приходит в себя, только когда оказывается напротив до боли знакомой квартиры и лихорадочно барабанит в дверь. Леви чувствует, что ему не хватает воздуха, что-то тугое встаёт поперёк горла и буквально не позволяет сделать и вдоха. Дверь распахивается. На пороге стоит Велина, сонная, в халате, накинутом поверх тонкой сорочки. Зябко обнимает себя за плечи, но не говорит ни слова. Несколько долгих секунд смотрит прямо в глаза, после — сторонится, пропуская его внутрь.       Леви переступает порог резко, широкими шагами и замирает посреди коридора.       — Честно говоря, — каждое слово словно сдирает горло, — не знаю, что я здесь делаю…       — Ты выглядишь ужасно, — тихо произносит она. В голосе нет насмешки. Только грусть. Такая знакомая, такая родная.       Велина подходит ближе — медленно, почти невесомо, — и кладёт ладони на его плечи.       — Что случилось?       Леви закрывает глаза. Впервые за долгие месяцы он позволяет себе не думать. Не анализировать. Не оценивать последствия. Он просто утыкается лбом в изгиб её шеи — туда, где бьётся пульс, где кожа пахнет апельсиновой цедрой и тёплым мускусом, где когда-то было его место.       — Ничего, — шепчет он. — Ничего не случилось. Просто устал.       Велина ничего не отвечает. Только запускает пальцы в его волосы — тем самым жестом, который он помнит каждой клеткой своего тела, — и прижимается губами к его виску.              Ночь накрывает их, как тёплое, тяжёлое одеяло. В постели, которая когда-то была их общей, Леви не чувствует ничего, кроме отчаянной, почти животной потребности быть рядом с кем-то, кто знает его. Кто понимает без слов. Кто не требует объяснений.       Когда его руки скользят по её телу, а губы находят её губы — она не отталкивает. Отвечает мгновенно. С такой же голодной, отчаянной нежностью. Словно всё это время ждала. Словно надеялась.       Это не ошибка.       И не решение.       Это отчаянная попытка удержаться на краю, когда земля уходит из-под ног, а лететь в пустоту ещё страшнее, чем упасть.