Глава 32. Утро в доме вуки

Артур добрался до дома только к шести утра. Город уже просыпался: где-то загремели первые трамваи, захлопали двери подъездов, потянулись на работу ранние пташки. Но в их дворе, в панельной пятиэтажке на первом этаже, всё ещё было тихо. Даже дворовые собаки досматривали последние сны. Он толкнул тяжёлую подъездную дверь, пропахшую сыростью и кошками, спустился по короткому коридорчику к знакомой двери. Своим ключом открыл замок, стараясь не шуметь. В прихожей было темно, только из-под двери хозяйской спальни пробивалась тонкая полоска света. Артур выдохнул — не спят. Ждут. Он повесил пальто на крючок, снял ботинки и, стараясь ступать бесшумно, двинулся к своей комнате. Но не успел сделать и трёх шагов, как дверь спальни распахнулась, и на пороге возникла мощная фигура хозяина дома. Дядя Ашот — огромный, лохматый, в длинной ночной рубахе, из-под которой виднелись волосатые ноги, — смотрел на него в упор. Его жёлтые глаза в темноте прихожей светились, как у кота, и в этом свете читалась такая буря эмоций, что Артур невольно сделал шаг назад. — Жив, — сказал дядя Ашот негромко, но от этого слова, казалось, дрогнули стёкла в окнах. — Жив, хвала Великому Древу. Из-за его спины выглянула тётя Зуля — пушистая, взлохмаченная, в цветастом халате, наброшенном поверх ночнушки. Она всплеснула лапами и бросилась к Артуру. — Ой, баджа, ой, горе ты моё! — запричитала она, ощупывая его со всех сторон, проверяя, цел ли. — Мы тут с ума сошли! Соседи звонят: стреляли, стреляли у ДК! А тебя нет и нет! Дядя Ашот уже в отделение звонить собирался, участковому нашему, Таркину... Сынок, ты цел? Не ранили? — Цел, тётя Зуля, цел, — Артур позволил себя ощупать, чувствуя, как от её тёплых, шерстистых лап отходит напряжение этой безумной ночи. — Я в порядке. Даже не поцарапало. — А почему тогда в крови? — дядя Ашот ткнул мощным когтем в рукав его рубашки. Там действительно темнело бурое пятно — чужая кровь, Энакина, которую Артур не заметил в суматохе. — Это не моя, — быстро сказал Артур. — Парня одного перевязывал, его ранили. Пуля рикошетом задела. — Пуля? — тётя Зуля побледнела под шерстью. — Великое Древо... Артур, иди на кухню. Живо. Там расскажешь всё. — Да я с дороги... — пробовал сопротивляться парень, но, понятное дело, из этого ничего не вышло. — На кухню! — рявкнул дядя Ашот так, что спорить стало невозможно. На кухне горел свет. На столе уже стояла тарелка с долмой, свежий лаваш, зелень, сыр и неизменный заварной чайник в вязаном чехле. Рядом, на отдельной тарелке, горкой лежали оладьи — видно, тётя Зуля в волнении не нашла ничего лучше, как напечь целую гору. — Садись, — скомандовал дядя Ашот, тяжело опускаясь на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Тётя Зуля суетилась у плиты, подогревая что-то в кастрюльке. Артур сел, чувствуя себя нашкодившим школьником, хотя знал, что не сделал ничего плохого. Но взгляд хозяина дома — строгий, испытующий — заставлял вытянуться в струнку. — Рассказывай, — коротко приказал дядя Ашот. — Всё. С самого начала. И не вздумай врать — я по запаху чую, где правда, а где враньё. Артур вздохнул и начал рассказывать. Про дискотеку, про то, как провожал Алису (тут дядя Ашот хмыкнул, но промолчал), про то, как они разошлись, а Энакин и Асока пошли в другую сторону. Про то, как он уже подходил к дому, когда услышал выстрелы и рванул обратно. Про то, что увидел во дворе: драку, Энакина с простреленной рукой, каких-то парней на земле, мечущуюся светловолосую девушку, милицию, Таркина. — Таркин, говоришь? — переспросил дядя Ашот. — Знаю его. Суровый мужик, но справедливый. — Да, он быстро приехал. И парней этих скрутили. Они, оказывается, из Саратова беглые, — Артур понизил голос, хотя в квартире, кроме них, никого не было. — Убийцы. Инкассаторов ограбили, «Волгу» угнали. И с ними девушка была — дочь какого-то референта из посольства. В Пакистане, кажется. Они в Ялту собирались, а оттуда — самолёт захватить. — Самолёт? — тётя Зуля прижала лапу ко рту. — Великое Древо... Совсем озверели люди. — А этот парень, Энакин, — продолжил Артур, — он не растерялся. В руку его ранили, а он всё равно пистолет выбил и держал их, пока менты не приехали. Я ему руку перевязал, там нестрашно, кость цела. — Молодец парень, — прогудел дядя Ашот. — Из какого он роду-племени? — Да живут тут недалеко, мать одна тянет, отчим алкаш, недавно выгнали. Он в ПТУ учился, но вылетел за драку. А сейчас, наверное, восстановят — Таркин сказал, героям почёт. — припомнил Артур то, что говорили ему сам Энакин и Асока. Дядя Ашот задумчиво почесал когтем подбородок. — Бывает... — протянул он. — Из таких вот, с дурной репутацией, часто настоящие люди и выходят. Когда прижмёт — не бегут, а бьются. — Он посмотрел на Артура. — А ты чего в драку не полез? — Я медик, — спокойно ответил Артур. — Моё дело — лечить, а не калечить. Тем более там уже и без меня толпа была. А раненый нуждался в помощи. Дядя Ашот хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение: — Правильно. Всякий должен своё дело делать. Ты своё сделал. Молодец. Тётя Зуля тем временем водрузила перед Артуром тарелку с дымящейся долмой и стакан чая. — Ешь давай, — велела она. — С дороги-то, небось, проголодался. Артур и правда проголодался. Он с аппетитом принялся за еду, чувствуя, как напряжение ночи отпускает. Дядя Ашот и тётя Зуля сидели напротив, пили чай и смотрели на него с таким выражением, будто он был их собственным сыном, вернувшимся с войны. — А девушка твоя, Катара, звонила, — вдруг сказала тётя Зуля. — Часа два назад. Волновалась ужасно. Я сказала, что ты ещё не вернулся, но что мы ждём и что ты, скорее всего, жив-здоров. Она просила перезвонить, как появишься. Артур кивнул, сглотнув кусок: — Сейчас позвоню. Он доел, допил чай и, извинившись, прошёл в прихожую, где на тумбочке стоял телефон — старенький, чёрный, с круглым диском. Набрал номер Катары. Та ответила после первого же гудка. — Артур! — её голос дрожал. — Ты жив? Я с ума сошла! Мне Алиса звонила, сказала, что случилось, но толком ничего не объяснила! Ты цел? — Цел, цел, — Артур улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Даже не ранен. Просто помогал парню одному, руку ему перевязывал. А так всё в порядке. — Какой парень? Какая рука? — Катара явно была на грани истерики. — Артур, не молчи, рассказывай! И он рассказал. Всё, что знал. Про Энакина, про саратовских беглых, про девушку из посольства, про милицию. Говорил спокойно, ровно, как на лекции, но внутри всё ещё клокотал адреналин. Катара слушала, изредка ахая, а под конец всхлипнула. — Дурак ты, Артур Фицгерберт, — сказала она сквозь слёзы. — Ввязался в драку с убийцами... А если бы тебя? — Не ввязался, а помогал, — поправил он. — И убийц этих уже повязали. Всё хорошо. — Хорошо... — она всхлипнула ещё раз. — Ладно, иди отдыхай. Я завтра... то есть уже сегодня, днём зайду. Если пустят. — Пустят, — пообещал Артур. — Я скажу тёте Зуле, она всегда рада. — Люблю тебя, — прошептала Катара. — И я тебя, — ответил Артур. Он положил трубку и ещё с минуту стоял, глядя на телефон. Потом глубоко вздохнул и вернулся на кухню. Дядя Ашот и тётя Зуля сидели на тех же местах, но теперь на столе, рядом с чайником, появилось кое-что ещё. Пузатая бутылка с мутной жидкостью и три маленькие рюмки. — Садись, Артур, — дядя Ашот кивнул на табурет. — Выпьешь с нами. За здоровье, за то, что живой. — Я не пью... — начал Артур. — Сегодня — выпьешь, — отрезал дядя Ашот. — Столько пережить — надо нервы успокоить. По чуть-чуть. Он разлил коньяк — хороший, армянский, явно припасённый для особого случая — по рюмкам. Тётя Зуля взяла свою, пригубила, поморщилась. Артур послушно поднёс рюмку к губам и сделал глоток. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. Артур закашлялся, но дядя Ашот одобрительно кивнул: — Молодец. С непривычки всегда так. Тётя Зуля налила ему чаю: — Закуси, сынок. Не на пустой желудок. Артур послушно закусил оладьей. И тут вдруг почувствовал, как его накрывает. Не опьянение — запоздалый шок. Руки задрожали, в глазах потемнело, а когда он поднял рюмку, чтобы допить остатки, то машинально опрокинул её в рот, как воду, даже не почувствовав вкуса. И тут же потянулся к бутылке, чтобы налить ещё. — Артур! — тётя Зуля перехватила его лапу (руку, в смысле). — Ты чего это? Он посмотрел на неё мутным взглядом и только сейчас понял, что сделал. Глотнул коньяка как лимонада. Прямо из горла. — Я... — он уставился на пустую рюмку, потом на бутылку, которую всё ещё сжимал в другой руке. — Извините... я не... Дядя Ашот быстро и аккуратно забрал у него бутылку, убрал подальше, на верхнюю полку буфета. — Всё, хватит, — сказал он спокойно. — Ты и так уже на ногах еле стоишь. Иди спать. — Я не пьян, — попытался возразить Артур, но язык слушался плохо. — Ты не пьян, ты в шоке, — поправила тётя Зуля. — Это бывает. Столько пережить — любой бы... Иди, сынок, иди. Мы тут посидим, а ты отдыхай. Она подхватила его под локоть (и, несмотря на свою пушистость, оказалась неожиданно сильной) и повела в комнату. Артур покорно шёл, чувствуя, как ноги ватные, а в голове — странная пустота. В коридоре, у двери в комнату Гунджи, он вдруг заметил, что дверь приоткрыта. В щели блеснул чей-то глаз — жёлтый, любопытный. А потом дверь распахнулась, и оттуда вывалился Гунджи собственной персоной — лохматый, всклокоченный, в пижаме с самолётиками. Он явно подслушивал, припав ухом к щёлке. — Гунджи! — рявкнул дядя Ашот, материализовавшийся за спиной Артура. — А ну иди сюда! Огромная лапа с когтями сграбастала мальчишку за шкирку, приподняла в воздух и хорошенько встряхнула. Гунджи взвизгнул, но не от боли, а скорее от неожиданности. — Я у себя дома, между прочим! — завопил он, болтая лапами в воздухе. — Могу ходить где хочу! — Подслушивать за дверью — не «ходить где хочу», а безобразие! — прогремел дядя Ашот, но в его голосе слышалась скорее отеческая строгость, чем настоящий гнев. — Если тебе интересно, что происходит в доме, выходи и слушай открыто! А не тайком, как воришка! — Я не воришка! — Гунджи дрыгал лапами, пытаясь вырваться. — Я просто узнать хотел, что с Артуром! — Узнал? — дядя Ашот опустил его на пол, но не отпустил, продолжая держать за шкирку. — Узнал, — буркнул Гунджи, насупившись. — Тогда пошли с нами, — решил дядя Ашот. — Раз уж не спишь, будешь слушать при всех. А потом — спать. На кухне Гунджи усадили за стол, налили чаю и дали оладью. Он сидел, нахохлившись, но глаза у него горели любопытством. Артур, уже почти засыпающий на ходу, под строгими взглядами хозяев кое-как пересказал историю ещё раз, для Гунджи. — Ух ты! — выдохнул мальчик, когда Артур закончил. — Настоящие бандиты! И пистолет! И стреляли! А дядя Энакин их победил? — Победил, — кивнул Артур, чувствуя, как слипаются глаза. — Герой. — Вот это да... — Гунджи посмотрел на Артура с новым уважением. — А ты ему руку перевязал? Ты тоже герой. — Я просто врач... будущий, — пробормотал Артур. — Всё, — тётя Зуля решительно поднялась. — Хватит разговоров. Гунджи — спать. Артур — спать. Дядя Ашот, заканчивай с коньяком, нам сегодня на рынок. — Я не пью, я думаю, — проворчал дядя Ашот, но рюмку отставил. Артур добрался до своей комнаты, рухнул на кровать не раздеваясь и провалился в сон. Ему снились выстрелы, кровь на рукаве, жёлтые глаза дяди Ашота и почему-то долма, плавающая в коньяке. Но сквозь этот странный сон пробивалось одно: он вернулся домой. В настоящий дом, где его ждут, переживают и кормят долмой, даже когда на часах шесть утра.