Глава 33. Та, что больше не боится

В то время как в Доме культуры «Юбилейный» гремела музыка, а молодёжь отплясывала под «Мираж» и «Ласковый май», в старом квартале, в хрущёвке с облупившейся краской на подъезде, разворачивалась своя драма. Не менее важная, чем та, что позже прогремит на весь город. Мария Ивановна Скайуокер, которую подруги с юности звали Шми, в домашнем халате и с косой, уложенной вокруг головы (она всё ещё не привыкла к тому, что можно не стягивать волосы в узел, а укладывать красиво), стояла у плиты. На сковороде шкворчали пирожки — с капустой, с картошкой, с ливером. Тесто подошло знатное, пышное, румяное — Пло Кунович научил её одному секрету, когда заходил на чай. Дрожжи нужно разводить не на воде, а на молоке, и добавлять щепотку сахара. Тогда и тесто растёт быстрее, и пирожки получаются воздушные. Она улыбнулась своим мыслям. Пло... Хороший человек. Надёжный. С ним она чувствовала себя не затюканной жизнью продавщицей, а женщиной — слабой, но защищённой. И дочка у него славная, Асока. Энакин вон прямо светится весь, когда про неё говорит. Может, и у них что-то получится... Мысли прервал скрежет ключа в замке. Шми замерла, прислушиваясь. Шаги. Тяжёлые, нетвёрдые, шаркающие. И запах — тот самый, от которого её передёргивало уже много лет. Перегар, дешёвый портвейн, немытое тело и въевшаяся в одежду кислая вонь дешёвой столовской еды. Уотто. Он не заходил уже почти месяц. С того самого дня, как Пло вышвырнул его вон, пригрозив Таркиным и пропиской. Шми боялась, что он вернётся, но дни шли, и страх понемногу отпускал. Она даже начала верить, что всё кончено. Что этот кошмар наконец-то остался в прошлом. Но вот он стоял на пороге кухни. Мятая, грязная майка, треники с пузырями на коленях, опухшая рожа с заплывшими глазками. В руке — тощая авоська с парой бутылок портвейна. — А вот и я, — объявил он с порога, скаля щербатый рот. — Соскучилась, Машка? Шми молчала. Руки, только что ловко лепившие пирожки, опустились. Сердце заколотилось где-то в горле, но странное дело — страха не было. Был только холодный, тяжёлый ком где-то в груди. И злость. Глухая, давно копившаяся, придавленная годами унижений и страха, она вдруг поднялась со дна души, заполняя всё тело. — Ты чего, оглохла? — Уотто шагнул в кухню, бросил авоську на табурет. — Жратвой пахнет. Пирожки, что ли? Давай накладывай, я с дороги. Он плюхнулся за стол, на то самое место, где ещё неделю назад сидел Пло, и уставился на Шми мутными глазами: — Чего встала, как неродная? Шевелись давай! Шми медленно вытерла руки о полотенце. Подошла к плите, сняла сковороду с пирожками, поставила на другую конфорку. Потом повернулась к Уотто. — Ты зачем пришёл? — спросила она. Голос звучал ровно, без обычной дрожи. — Как это зачем? — он удивился так, будто она спросила, зачем люди дышат. — Я тут прописан, забыла? Жить я пришёл. Где мои вещи? — Твои вещи? — Шми усмехнулась — впервые за много лет усмехнулась ему в лицо. — Ты про тот чемодан с барахлом, с которым припёрся? Я его на помойку вынесла. Там ему самое место. Уотто вытаращил глаза. Он явно не ожидал такого отпора. Обычно Шми молчала, опускала глаза, терпела. А тут — смеётся. — Ты че, охренела, сука? — он поднялся, нависая над ней. От него разило перегаром так, что мухи бы дохли. — Я твой муж, поняла? Законный! Ты мне обязана! — Ничего я тебе не обязана, — Шми не отступила. Стояла, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько презрения, что Уотто даже растерялся. — Ты мне ничего не дал, кроме побоев и позора. Ты на мне ездил годами, пил на мои деньги, жрал мою еду, спал в моей постели и ещё руку поднимал. А теперь — убирайся. — Убирайся? — он задохнулся от возмущения. — Да я тебя... я тебя сейчас... Он замахнулся. Шми даже не шелохнулась. Смотрела на него в упор, и в её глазах не было страха. Только ледяная ненависть и презрение. — Ударь, — сказала она тихо, но так, что Уотто замер с поднятой рукой. — Ударь, и я завтра же пойду в милицию. К Таркину. И напишу заявление. Всё, что ты делал, — все побои, все унижения. Соседи подтвердят, они всё видели. И сын мой подтвердит. А у Таркина теперь на тебя компромата — вагон. Ты в бегах числишься? Нет? А должен бы. Твои дружки саратовские уже в КПЗ сидят, между прочим. И ты с ними якшался. Уотто побледнел. Рука медленно опустилась. — Какие дружки? Ты че плетёшь? — сорвалось с его сухих, вечно потрескавшихся губ. — А ты газеты не читаешь? — усмехнулась Шми. — Те, с кем ты у гаражей самогон глушил, — убийцы. Инкассаторов порешили. Их уже взяли. И тебя могут взять как соучастника, если я скажу, что видел их с тобой. Это была чистая импровизация. Шми понятия не имела, знал ли Уотто тех саратовских. Но знала, как работает его трусливая душонка. Угроза тюрьмы действовала на него безотказно. Уотто заметался по кухне, как затравленный зверь. — Да ты... да я... это всё враньё! Не видел я никаких! И ты не докажешь! — начал он невразумительно блеять. — Не докажу? — Шми шагнула к нему. — А прописка твоя? А то, что ты тут живёшь без моего согласия, пьёшь, буянишь? Я заявление напишу, что боишься за жизнь, — и выпишут тебя в два счета. Пло Кунович обещал помочь. А у него связи, знаешь ли. Уотто затравленно оглянулся на дверь. Потом на окно. Потом снова на Шми. — Ты... ты не посмеешь. — лепетал мужик уже совсем трусливо. — Посмею, — отрезала Шми. — Иди. Пока я добрая. И чтобы духу твоего здесь больше не было. Вещи твои я выкинула. Ключи оставь на тумбочке. — А если не уйду? — он попытался набычиться, но выходило жалко. Шми молча подошла к плите, взяла сковороду с горячими пирожками. Уотто шарахнулся в сторону, подумав, что она хочет его ударить. Но Шми поставила сковороду на стол, взяла телефонную трубку и начала набирать номер. — Таркину звоню, — спокойно сказала она. — Сейчас приедет, разберётся. — Да пошла ты! — Уотто рванул к выходу так, что табуретка опрокинулась. В прихожей что-то грохнуло, хлопнула дверь — и наступила тишина. Шми постояла с трубкой в руке, слушая гудки. Потом медленно положила её на рычаг. Руки дрожали. Ноги подкосились, и она опустилась на табурет, прямо напротив сковороды с пирожками. Она сделала это. Сама. Без Пло, без Энакина, без чьей-либо помощи. Просто взяла и вышвырнула этого паразита из своей жизни. И вдруг слёзы хлынули из глаз. Не от горя — от облегчения. От того, что всё кончено. Что больше никогда этот мерзкий запах не будет отравлять её дом, что не нужно будет вздрагивать от скрежета ключа в замке, что можно жить — дышать полной грудью, печь пирожки, радоваться жизни. Она плакала и смеялась одновременно, вытирая слёзы фартуком. А на плите остывали пирожки, пахнущие домом, уютом и свободой. Через полчаса, когда слёзы высохли, а дрожь унялась, Шми умылась, причесалась и села за стол — пить чай с пирожками. На душе было легко и пусто. Как после тяжёлой болезни, когда температура наконец спадает и понимаешь, что жить будешь. — Вот так, — сказала она вслух, поднимая кружку с чаем. — Свобода. За окном темнело, из соседних дворов доносилась приглушённая музыка — дискотека в «Юбилейном» была в самом разгаре. Шми и не подозревала, что этой ночью её сын, танцующий сейчас с Асокой, напишут свою страницу в историю города. Но она чувствовала: что-то меняется. В её жизни, в жизни сына, в жизни этого города. И перемены эти — к лучшему. Она откусила пирожок, зажмурилась от удовольствия и улыбнулась. А пирожки сегодня удались на славу.