Глава 16 — «Улыбка, которой он не должен был иметь»

Глава 16 — «Улыбка, которой он не должен был иметь»

Сумерки пахли мокрым камышом и почерневшими лилиями, когда Наруко пересекла затянутый паром пруд. Ветер шуршал по воде — там, где болота скрывали бывшего короля демонов. Во-тьме белела старая беседка: обвалившаяся крыша, обугленные перила; внутри — один фонарь из костяного стекла и Мудзан, присевший на низкий табурет. Он держал ладонями чашу чая — постукивал по ободу, будто проверял, жив ли звук. — Ты пришла с огнём в руках? — его голос был тихим, но не шипел, как раньше. — С углём, — уточнила Наруко, снимая плащ. — Разница в том, что его надо зажечь, прежде чем он согреет. Она положила на стол крошечный кусок древесного угля. Мудзан сунул пальцы в пепельную крошку — тёплая сажа смазала суставы. Глаза, прежде алые, сейчас были серыми, как утренний туман. — Подарок Кёджуро Ренгоку? — догадался. — Да. «Мёртвый огонь, который ждёт второго шанса», — процитировала. — Считай, это и для тебя. — Второй шанс, — он ухмыльнулся, но слабее, чем насмешка. — Я прожил тысячу таких. — Ни один не был честным, — ответила спокойно. — Этот может. Он задумался, переворачивая уголь. Лёгкая вибрация воздуха: Мудзан — даже без демонической силы — всё ещё умел слушать крови мира. Но рядом с Наруко вибрация стала тише, почти человеческой. — Ты вся в трещинах, — сказал вдруг. — Но не развалилась. Как? — Потому что не боюсь светить изнутри. Трещины помогают. Мудзан медленно поднял взгляд. На лице, где веками жило только хищное безразличие, проступило новое выражение: растерянное тепло. Похожее на боль, но тёплая. — Я думал, свет убивает, — шёпотом. — Убивает тьму. Если в тебе остаётся что-то живое — оно не умрёт. Он замолчал, будто пробовал на вкус её слова. Чашка в руках задрожала; капля чая упала на уголь, зашипела. — Наруко, — впервые позвал по имени, без титула. — Я… горжусь? Смешно, да? — Не смешно, — мягко. — Это нормально. Он коснулся краешком пальцев её щеки, словно боялся переломать стекло. Не нашёл там чужой крови — только тёплую кожу. И — улыбнулся. Такая маленькая улыбка, будто он сам не поверил. Улыбка, которой ему не полагалось владеть. В этот миг тьму пронзил визг: из тростника вырвался молодой демон-скиталец, тот, кто ещё кланялся Мудзану. Лицо — комок глины, глаза без зрачков. Он бросился к Наруко — пахло голодом и ревностью. Мудзан среагировал раньше неё: одной ладонью перехватил рывок, другой прижал голову демона к грязи. Тот захрипел, но Мудзан не ругал, не кромсал — держал, пока жалость и ярость боролись в пальцах. — Он голоден, — прошептал. — Как я раньше. — Отпусти, — Наруко присела рядом. — Пусть выберет: жить без крови или исчезнуть. Мудзан разжал руку. Демон повалился, задыхаясь. Наруко приложила ладонь к его лбу. Внутри — голод, но и тихий страх. Она сказала шёпотом: «Выбирай». Тот завыл — и пополз в камыш. Тень растворилась, мигая, но не вернулась жрать. Мудзан отступил к столу. Сердце его билось громко, будто впервые вкусило другую боль — боль выбора. — Чай остыл, — заметил, и улыбка дрогнула — всё ещё настоящая. — Разницы нет. Тепло внутри нас, — ответила. — А уголь… рано или поздно загорится. Мы зажжём, когда придёт время. Мудзан вздохнул, отпустил чашу в траву. — Не знаю, позволят ли мне жить рядом. — пауза. — Но я останусь в глазах леса. И если ты когда-нибудь заплачешь — я услышу. — Я не заплачу, — покачала головой. — А если слёзы выйдут, значит, мне не стыдно, что ты услышишь. Мудзан впервые засмеялся — глухо, без злорадства. Только как человек, которому странно… жить. Улыбка дёрнулась, но не угасла. — Иди к своим. Я пока учусь жить молча. Наруко кивнула, спрятала уголь в мешочек рядом с пуговицей и ледяным ножом. Шагнула к тропе, слыша за спиной дыхание — не старого царя демонов, а отца, который ещё не научился быть просто отцом. Впереди ждали шумные друзья и новые страхи. За спиной остался светляк фонаря и улыбка, которой не должно было быть. И этого на сегодня было достаточно, чтобы тьма не вернулась.