Часть 9

Я рванул к двери, нож в руке, но охранник был быстрее. "Черт!" – мелькнуло в голове, прежде чем чья-то рука врезалась мне в шею. Темнота. Три года спустя. Хёнджин нервно постукивал пальцами по столу, разглядывая размытые кадры с камеры. — Всё идёт в тупик. Ни Ёнхо, ни зацепок... Банчан резко перемотал запись, тыкнул пальцем в экран. — Смотри внимательнее. Феликс стоит в переулке, но вот это – машина. Нам нужен её регистратор. — Какой в этом смысл? Прошло уже три года! — Надеюсь, эти ублюдки ничего не стирают. Найдём её. Феликс: Я не просто сидел сложа руки. Я запоминал каждый угол этого ада – коридоры, двери, щели в стенах. Но хранилище... Компьютер... Это оставалось загадкой. Дверь скрипнула. Вошёл Панхо – жирный, потный, с ухмылкой садиста. — Вставай, мразь. Я поднял голову, впившись в него взглядом, полным ненависти. — А ты слепой? Я уже проснулся. Его кулак врезался мне в челюсть. — Следи за языком, скелет. Ветер дунет – улетишь. Мне бросили миску. Суп с червями. Молоко с мухами. Хлеба не было – только гниль и насмешка. Нас снова загнали в белые комнаты. На столе лежало мясо – толстые, сочные куски, пропитанные ароматом специй. Пахло так, что слюнки потекли. Говядина? Меня грубо швырнули на стул, и дверь захлопнулась. В тот же миг зазвучал записанный голос, холодный и слащавый: — Приятного аппетита, мои драгоценные рабы. Я дрожал. Голод сводил желудок в болезненный узел. Я был уже не человек – ходячий скелет, обтянутый кожей, в синяках, ссадинах, с потрескавшимися губами. *Просто один нормальный прием пищи... Я набросился на еду, жадно засовывая куски в рот. Мясо таяло на языке, сок стекал по подбородку. Так вкусно... Дверь распахнулась. Вошли двое в черных масках. — Ну как, завтрак? Я молчал, еще жуя. — Понравилось? Больше так не поешь. Слишком просто. Слишком... подозрительно. Я резко встал, стукнув стулом об пол. — Тут яд? Один из них рассмеялся, склонив голову. — Нет, конечно. Это твой друг. Бомгю. Мир на секунду остановился. — Ч... что? Я посмотрел на тарелку. На остатки мяса. На жир, застывший по краям. И тут до меня дошло. Меня вырвало мгновенно – судорожно, насильственно, будто желудок сам рвался наружу. Я падаю на колени, давясь желчью и слюной, а они стоят над мной и смеются. — Не переживай, — один наклоняется, его голос звучит почти ласково. — Завтра будет свежее. "Вы — уроды... Чтоб вы сдохли... Ненавижу вас..." Слова вырвались хриплым, надорванным шёпотом, но в тишине белой комнаты они прозвучали как выстрел. В следующий миг пальцы впились мне в горло, прижимая к стене так, что затылок ударился о бетон. Тусклый свет лампы поплыл перед глазами. Я царапал его руку, рвал кожу ногтями, но хватка лишь сжималась сильнее. Воздух кончался. Горло сжалось в огненном кольце. Слеза скатилась по щеке, смешавшись с кровью от разбитой губы. Глаза закатились, веки дёргались в судорогах. Я хватал ртом пустоту, тело билось в немом крике. "Сейчас умру..." Но меня резко швырнули на пол. Я рухнул, судорожно вздрогнув всем телом. Воздух обжёг лёгкие. — В...вод...ы... — выдавил я, но голос был едва слышен. — Что-что? — один из масок наклонился, притворно приложив руку к уху. — Не расслышал, повтори! Они смеялись. Сквозь хохот я услышал только стук собственного сердца. Темнота накрыла с головой. Последнее, что я почувствовал — чья-то рука провела по моему лицу, словно стирая слезу. Темнота. И вдруг - свет. Яркий, ослепительный, тёплый. Я чувствую траву под босыми ногами, её влажные травинки между пальцев. Солнце. Настоящее солнце, которое греет лицо, а не тусклая лампочка в потолке камеры. "Хёнджин..." - смеюсь я, и звук собственного смеха кажется мне чужим. Я улыбался ему, Хёнджину, и эта улыбка казалась такой чужой на моем измученном лице, будто кто-то натянул кожу на череп и заставил его гримасничать. Мои губы дрожали, уголки рта поднимались неестественно, словно мышцы забыли, как это делать правильно. Я чувствовал, как трескаются засохшие ранки в уголках губ, но продолжал улыбаться, потому что в этом сне это было единственное, что я мог ему подарить. Его лицо в ответ озарилось такой теплой, родной улыбкой, что у меня перехватило дыхание - и тут я понял, почему мне так больно. Эта улыбка была зеркалом того, что я потерял, того, чем больше не являлся. Мои пальцы потянулись к его щеке, но в груди вдруг сжалось так сильно, что мне больно. "Я люблю тебя" - говорю я. Он смеётся, но... что это? По его щеке катится слеза. Одна. Потом вторая. "Почему ты плачешь?" - я протягиваю руку, но пальцы дрожат. "Где ты?" - его голос звучит как эхо из глубокого колодца. Я чувствую, как что-то тёплое и липкое стекает по моей руке. Это моя кровь? Нет... Это я держу его лицо, а мои руки - в синяках и ссадинах. "Пожалуйста, вернись ко мне, солнце моё..." Он протягивает руку, но я не могу её схватить — пальцы проходят сквозь, как сквозь дым. Я просыпаюсь. Резкий вдох. В лёгкие врывается спёртый воздух камеры. Где-то рядом Ники задыхается во сне - он опять видит то, что видел вчера. И позавчера. И месяц назад. Я лежу неподвижно, чувствуя, как слёзы медленно стекают в уши. Они солёные. Как тогда, в море, куда мы ездили... когда? Я уже не помню. Лицо Хёнджина расплывается в памяти, как старая фотография. Каждую ночь я теряю ещё одну деталь - ту родинку под глазом, те ямочки при улыбке... Скоро от него останется только имя. "Я скучаю..." - шепчу я в темноту, но даже эхо не отвечает мне.