15. Праздник

      Утро в Норе началось не с мягкого света из окна, а с оглушительного грохота, от которого задребезжали стекла.              — Фред! Джордж! Если вы немедленно не уберете эту свою… огнедышащую гадость с кухни, клянусь Мерлином, я заставлю вас убираться в этом доме до конца ваших дней!              Голос Молли Уизли, усиленный Сонорусом, легко пробивал перекрытия нескольких этажей. Рон, лежавший с закрытыми глазами, невольно усмехнулся. В этом крике не было настоящей злости — только суетливая, бурлящая через край радость.              Сегодня был не просто день. Сегодня намечался праздник по поводу выздоровления Гермионы.              Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые занавески, выхватил танцующие в воздухе пылинки и лег на подушку рядом с Роном. Он повернул голову.Гермиона спала. Её дыхание было глубоким и ровным, грудь мерно вздымалась под одеялом. Каштановые кудри разметались по белой наволочке, создавая контрастный ореол вокруг её лица. Лица, которое больше не было пустой, восковой маской. На её щеках играл легкий румянец, а между бровей залегла крошечная морщинка — верный признак того, что ей снится что-то сложное. Вероятно, нумерология.       Рон мог бы смотреть на неё вечность. После почти года кошмара, когда каждый день давался с боем, когда тишина её разума оглушала его сильнее любого крика, это умиротворенное лицо было самым прекрасным зрелищем во вселенной.              Словно почувствовав его взгляд, Гермиона нахмурилась чуть сильнее, моргнула и медленно открыла глаза. Они были теплыми, шоколадными и абсолютно ясными.              — Доброе утро, — прошептал он, не веря своему счастью. Он протянул руку и убрал непослушный локон с её лица. — Как ты себя чувствуешь?              — Как будто проспала сто лет, — улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались морщинки. — И теперь ужасно хочу есть. Твоя мама готовит что-то невероятное, судя по запаху.              — Мама там, кажется, готовит пир на половину Британии.              Снизу донесся очередной грохот, за которым последовал возмущенный вопль Живоглота и виноватое бормотание Артура Уизли.              — Артур! Я просила тебя починить проигрыватель, а не взрывать его!              Гермиона тихонько рассмеялась, и этот звук заставил сердце Рона забиться быстрее.              — Мои родители приедут к обеду, верно?              — Да. Билл отправится за ними в Лондон и доставит их сюда через камин. Мама хочет, чтобы к тому моменту, как они появятся, стол ломился так, чтобы ножки подкашивались, а из проигрывателя играла любимая магловская музыка твоего отца.              Гермиона попыталась сесть, опираясь на локти. Рон мгновенно оказался рядом, подсовывая ей под спину подушки и помогая устроиться поудобнее.              — Спасибо, — выдохнула она, откидываясь на спинку кровати. — Я чувствую себя такой бесполезной. Я должна спуститься и помочь ей…              — Даже не думай об этом, — отрезал Рон, но тон его был мягким. — Сегодня твой день. Твоя единственная задача — быть красивой и позволять нам о тебе заботиться. К тому же, если ты сейчас появишься на кухне, мама бросит готовку и начнет тебя закармливать пирожками прямо с противня. Давай не будем рисковать твоим желудком.              Она хихикнула, признавая его правоту.              — Ладно. Но мне нужно одеться. Я не могу встречать родителей в пижаме.              Рон подошел к старому, покосившемуся шкафу, дверцы которого скрипнули, приветствуя его. Внутри, среди его свитеров с буквой «Р» и магловских джинсов, висело несколько платьев Гермионы, которые Джинни заботливо перенесла сюда.              — Что скажешь? — Рон вытащил вешалку. На ней висело легкое, струящееся платье глубокого синего цвета, расшитое крошечными серебряными нитями, которые слабо мерцали, как звезды.              — Очень красивое, а что ещё есть? — улыбнулась Гермиона. Рон вытаскивал вешалки одну за одной, и они начали осматривать все наряды.              — Мы можем выбрать что-то другое, — мягко сказал он, внимательно наблюдая за её реакцией.              — Нет, — её голос окреп, в нём снова зазвучали те самые стальные нотки Гриффиндора, которые он так любил. — Нет, Рон. Самое первое выглядит идеальным. Я хочу надеть его.              Она медленно встала с кровати. Рон мгновенно оказался рядом, на всякий случай. Они медленно подошли к старинному, напольному зеркалу в резной деревянной раме, которое Молли перенесла в их комнату пару дней назад. Зеркало, обычно любившее давать непрошеные советы по поводу причесок (особенно доставалось Рону), сегодня тактично молчало.              Рон помог ей снять пижамную рубашку, его движения были осторожными, почти благоговейными. Он с обожанием смотрел на тонкую, нежную кожу её спины, выступающие позвонки. Каждый раз, когда он видел её такой, внутри у него что-то сжималось, сначала от любви, потом от ярости на тех, кто пытался отнять её у него.              Гермиона аккуратно надела синее платье. Ткань скользнула по её плечам, струясь вниз, словно вода.              — Повернись, — тихо попросил он.              Гермиона послушно повернулась к нему спиной, собирая свои пышные волосы в тяжелый узел на затылке, чтобы они не мешали. Рон начал медленно застегивать длинный ряд мелких, перламутровых пуговиц, идущих вдоль позвоночника. Его пальцы, отвыкшие от грубой рукояти метлы и шершавого древка палочки, двигались с удивительной легкостью и осторожностью.              Застегнув последнюю пуговицу у самого ворота, он не убрал руки. Его пальцы скользнули по её обнаженной шее, поправляя выбившуюся прядь волос. Гермиона тихонько выдохнула, её плечи расслабились под его прикосновением.              Рон наклонился и нежно, почти невесомо, поцеловал её в чувствительную кожу за ушком. Затем его губы переместились ниже, оставляя мягкий поцелуй на изгибе её шеи. Он почувствовал, как участился её пульс под его губами.              — Ты самая… самая красивая девушка на свете, — прошептал он.              Гермиона чуть повернула голову, так, чтобы уголком глаза видеть его лицо.              — Рон… — её голос был мягким, почти растворяющимся, как сахар в горячем чае.              Его ладони медленно, словно боясь спугнуть момент, легли ей на талию — туда, где ткань плотно обнимала фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Он не притягивал её к себе резко, просто держал, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую материю. Гермиона прикрыла его руки своими. Пальцы переплелись инстинктивно, как будто они делали это тысячу раз.              — Я думала, что уже привыкла к тому, как ты на меня смотришь, — тихо сказала она. — А сегодня… опять как в первый раз.              Рон тихо хмыкнул — этот был его знакомый, чуть смущённый звук, который она любила больше любых признаний.              — Это потому что каждый раз — как в первый, — он коснулся губами её виска. — Только лучше.              Гермиона засмеялась — коротко, счастливо — и потянулась к нему. Их губы встретились мягко, без спешки. Это был не тот поцелуй, который сносит крышу и заставляет хватать воздух. Это был поцелуй людей, которые уже давно знают вкус друг друга наизусть и всё равно каждый раз открывают его заново.              

***

      Сад преобразился. Над длинным, составленным из нескольких, деревянным столом парили десятки волшебных фонариков, излучающих мягкий золотистый свет, который смешивался с красками заходящего осеннего солнца. Ветви старых яблонь были украшены мерцающими гирляндами.              А стол… Стол буквально ломился от кулинарных шедевров Молли. Здесь была и румяная запеченная индейка, и огромные блюда с печеным картофелем, и знаменитые пироги с патокой. Но центральное место занимали особенные блюда. В дань уважения тому, что вернуло им Гермиону (как все думали), Молли превзошла саму себя: в центре стола возвышалась огромная чаша с пловом, золотящимся от щедрой порции шафрана, источающим невероятный, пряный аромат; рядом стояли супницы и кувшины с пряным чаем. Шафран, ставший символом их спасения, сегодня царил на этом празднике жизни.              Вокруг стола собрались почти все: Гарри, Джинни, Билл и Флёр, Джордж, Фред, Перси, Невилл. И, конечно же, мистер и миссис Грейнджер, которые выглядели немного растерянными в этом магическом великолепии, но их глаза светились абсолютным счастьем.              Когда Рон вывел Гермиону в сад, над столом повисла благоговейная тишина. Все взгляды обратились к ней. В этом синем, мерцающем платье, с румянцем на щеках и ясным, осмысленным взглядом, она выглядела не просто здоровой — она выглядела как принцесса.              Первой не выдержала миссис Грейнджер. Она всхлипнула и бросилась к дочери, заключая её в объятия. Мистер Грейнджер подошел следом, обнимая их обеих. Рон тактично сделал шаг назад, позволяя семье обниматься, но Гермиона, не разрывая объятий с родителями, протянула руку и крепко сжала его ладонь, притягивая в их круг.              Рассевшись за столом, гости принялись за еду. Гуляш Молли таял во рту, а шафрановый рис обжигал язык приятной пряностью. Разговоры то стихали, то вспыхивали с новой силой. Рон сидел рядом с Гермионой, постоянно касаясь её то коленом, то плечом, словно всё ещё боялся, что она может исчезнуть. Она ела с аппетитом, то и дело одаривая его теплыми, полными нежности взглядами.              Когда с основным блюдом было покончено, и Молли с помощью магии начала разливать по кубкам огневиски и искристое эльфийское вино, Артур поднялся со своего места. Он постучал ложечкой по кубку, призывая к тишине. Его доброе, покрытое морщинками лицо светилось.              — Мои дорогие, — начал он, обводя взглядом собравшихся. Его голос слегка дрогнул. — Мы прошли через многое. Я не буду многословен… Были дни, когда казалось, что тьма победила окончательно. Когда наша дорогая Гермиона… — он запнулся, и Молли рядом с ним промокнула глаза платком. — Когда мы думали, что потеряли её. Но посмотрите на нас сегодня. Мы сидим здесь, под этим небом, за одним столом. Маглы и волшебники. Друзья и родные. Тьма не победила, потому что мы не позволили ей. За семью! За ту, в которой мы родились, и за ту, которую выбрали сами!              — За семью! — хором отозвались гости, поднимая кубки.              На удивление Гарри поднялся следующим. Он поправил очки, заметно волнуясь, но его зеленые глаза смотрели прямо на Рона и Гермиону.              — Вы знаете, я никогда не был хорош в речах, — смущенно улыбнулся Гарри. — Но я хочу сказать… Никакие заклятия не могут разрушить то, что по-настоящему крепко связано. За дружбу и за любовь, которая сильнее любой тьмы!              Раздался звон кубков. Гермиона смахнула слезинку и послала Гарри воздушный поцелуй.              Тут со своего места медленно поднялся Невилл. Он выглядел возмужавшим, в его глазах больше не было той мальчишеской неуверенности.              — Я… я тоже хочу сказать, — голос Невилла был тихим, но твердым. Он посмотрел на Рона. — Рон. Ты знаешь, каково это — сидеть в палате Святого Мунго и смотреть в пустые глаза человека, которого любишь больше всего на свете. Я делал это почти всю свою жизнь. И когда врачи говорили, что надежды нет, когда целитель Мэтьюз предлагал смириться… ты отказался. Ты рыл землю, ты читал магловские книги, ты был упрямым ослом, Рон! — Все тихонько рассмеялись, а Рон покраснел. — И слава Мерлину за твоё упрямство. Потому что глядя на тебя, я тоже не сдался. Я хочу, чтобы вы все знали… Вчера моя мама впервые за пятнадцать лет самостоятельно держала чашку чая. А отец назвал бабушку по имени. Они поправляются. Медленно, по крупицам, но они возвращаются ко мне. И всё это благодаря тебе, Рон. Твоя вера спасла не только Гермиону. Она вернула мне надежду. За веру и упорство!              Рон опустил голову, пряча слезы, подступившие к глазам. Гермиона крепко сжала его руку под столом.              После слов Невилла мистер Грейнджер переглянулся со своей женой и встал. Он прокашлялся, сжимая в руке бокал с вином.              — Я простой человек, — начал он, глядя на магов вокруг себя с уважением и легким трепетом. — Мы с Джин ничего не понимаем в вашей магии. Мы не умеем махать палочками или варить зелья. Но мы понимаем, что такое любовь и что такое отчаяние. Когда нам всё рассказали… это было тяжело… наша девочка… заболела, а мы… такие беспомощные. Но вы, — он посмотрел на Артура и Молли, — вы приняли её как родную. Вы заботились о ней так, как не смогли бы мы. А ты, Рон… — мистер Грейнджер посмотрел на зятя, и его голос сорвался. — Мы видим, как ты смотришь на неё. Мы знаем, ты прошел через ад, чтобы вернуть её. Ты не просто муж нашей дочери, Рон. Ты наш сын.              Миссис Грейнджер встала рядом с мужем, обнимая его за руку, и сквозь слезы добавила с лукавой улыбкой:              — Милые… мы с отцом, конечно, не молодеем! И мы, конечно, хотим внуков, но вы, пожалуйста, не торопитесь, родные мои.              Джордж громко закашлял, поперхнувшись вином. Рон вспыхнул так, что его лицо почти слилось по цвету с волосами, а за столом раздался взрыв хохота. Гермиона густо покраснела, но её глаза смеялись. Она уткнулась лицом в плечо Рона, пряча смущение.              Когда смех немного утих, Гермиона отстранилась от Рона. Она оперлась руками о стол и медленно, немного неуверенно, поднялась на ноги. Стол мгновенно погрузился в абсолютную тишину. Было слышно лишь стрекотание сверчков в траве и треск факелов.              Гермиона обвела всех взглядом. Её глаза блестели от слез.              — Я… я так много хочу сказать, — начала она. Её голос был тихим, немного хриплым, но каждое слово звучало твердо и ясно. Она перевела взгляд на Молли.— Миссис Уизли… Когда я была заперта в темноте, когда я не могла пошевелить даже пальцем, я всё равно чувствовала. Я чувствовала, как ваши нежные руки расчесывают мои запутанные волосы. Я помню вкус и тепло вашей еды. Вы стали мне второй матерью. Вы не дали мне замерзнуть там, в пустоте. Спасибо вам.              Молли громко всхлипнула и закрыла лицо руками; Артур нежно обнял жену за плечи.              Гермиона повернулась к Гарри, Джинни, Биллу и Флёр.              — Спасибо всем вам. За то, что приходили. За то, что разговаривали со мной, даже когда думали, что я не слышу. Я слышала. Вы все были нитями, которые удерживали меня в этом мире.              Затем она медленно повернулась к Рону. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его синих глазах отражалась целая вселенная. Гермиона не стала упоминать Кровавый брак, не стала говорить о том случайном, пропитанным древней магией приказе, который сломал её клетку. Это была их тайна. В её же взгляде было всё: осознание его жертвы, принятие его власти, которую он использовал ради её спасения, и безграничная, всепоглощающая любовь.              Слезы всё-таки сорвались с её ресниц и покатились по щекам, но она не стала их вытирать.              — Рон… — её голос дрогнул, понижаясь до интимного шепота, который, тем не менее, слышали все. — Ты никогда не сдавался. Когда лучшие целители говорили, что я останусь пустой оболочкой, ты искал ответы. Ты был моим голосом, когда я молчала. Ты был моей памятью, когда я всё забывала. — Она сглотнула, её губы дрожали. — Ты был моей жизнью, когда моя собственная угасала. Я вернулась только потому, что ты позвал меня. Я люблю тебя. И буду любить до последнего вздоха.              Она больше не могла стоять. Рон вскочил со своего места, подхватывая её, когда её колени дрогнули. Он прижал её к себе так крепко, словно боялся, что она растает. И там, на глазах у всей семьи, под светом волшебных фонарей и осенних звезд, он накрыл её губы глубоким, отчаянно-нежным поцелуем. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй двух людей, которые победили саму смерть.              Сад взорвался аплодисментами. Джордж оглушительно свистнул, Джинни плакала в объятиях Гарри, а мистер Грейнджер счастливо обнимал всхлипывающую Молли.              В этот момент Рон понял абсолютно ясно: кошмар закончился. Теперь у них впереди была только жизнь.              Идиллию нарушил резкий, сухой хлопок трансгрессии, прозвучавший со стороны калитки, ведущей в сад.              Смех и аплодисменты мгновенно стихли. Привычки, въевшиеся в кровь, сработали рефлекторно: Билл и Артур одновременно потянулись к внутренним карманам мантий, нащупывая древки волшебных палочек. Однако напряжение тут же спало, сменившись коллективным вздохом удивления.              По вымощенной камнем дорожке, шурша строгой мантией глубокого изумрудного цвета, к столу приближалась высокая, статная фигура. Её осанка была такой же непреклонной, как и всегда, а острый взгляд из-под прямоугольных очков мгновенно оценил обстановку.              — Профессор Макгонагалл! — ахнула Гермиона, слегка отстраняясь от Рона, но всё ещё опираясь на его руку.              Минерва Макгонагалл, декан Гриффиндора, остановилась у края освещенного фонариками стола. На её обычно строгом лице играла теплая, искренняя улыбка, которую она позволяла себе демонстрировать крайне редко.              — Добрый вечер всем присутствующим, — её голос, привыкший перекрывать шум Большого зала, сейчас звучал на удивление мягко. Она повернулась к хозяйке дома. — Молли, Артур, прошу простить меня за опоздание. Я собиралась прибыть раньше, но дела школы, как вы понимаете, не терпят отлагательств.              — Что вы, Минерва, мы всегда вам рады! — Молли всплеснула руками, уже прикидывая, куда бы усадить гостью. — Присаживайтесь, пожалуйста! Я сейчас принесу свежую порцию пирога!              — Благодарю вас, Молли, но я ненадолго,— Макгонагалл подняла руку, останавливая суету. Затем её взгляд остановился на виновниках торжества. Она подошла ближе к Рону и Гермионе, внимательно вглядываясь в лицо девушки.              — Миссис Уизли, — произнесла Макгонагалл, и это официальное обращение из уст профессора прозвучало непривычно, но торжественно. — Я была несказанно рада получить известия о вашем выздоровлении. Хогвартс всегда гордился вами, Гермиона. Ваш ум и ваша сила духа были примером для многих. Видеть вас сегодня в добром здравии — величайшая радость для меня лично.              Гермиона слегка покраснела.              — Спасибо, профессор. Я… я тоже очень рада вас видеть.              — А вы, мистер Уизли, — Макгонагалл перевела одобряющий взгляд на Рона. — Вы доказали, что качества истинного гриффиндорца — это не только смелость, но и безграничная преданность тем, кого мы любим.              Рон расплылся в широкой улыбке, чувствуя, как уши начинают привычно гореть.              — Спасибо, профессор.              Раздался смешок Гарри, но Макгонагалл лишь слегка качнула головой и полезла во внутренний карман мантии.              — На самом деле, я здесь не только для того, чтобы выразить свои чувства. Я прибыла по официальному поручению, которое не терпело отлагательств до утра.              Она извлекла на свет два плотных конверта из желтоватого пергамента, запечатанных сургучом с гербом Хогвартса, и протянула их Рону и Гермионе.              Рон с подозрением уставился на письмо, словно оно могло укусить его за палец. Гермиона же, напротив, взяла конверт с трепетом, её глаза тут же загорелись тем самым жадным, знакомым огнем — огнем ученицы, дорвавшейся до знаний.              Она быстро сломала печать и пробежала глазами по строчкам, написанным изумрудными чернилами.              — О, Мерлин… — выдохнула она, прижимая пергамент к груди. Её губы приоткрылись от изумления. — Профессор… это правда?              — Что там, Гермиона? — Рон, так и не открывший свой конверт, попытался заглянуть в её письмо.              — В них говорится, что Совет Попечителей и Директор лично ожидают вашего возвращения в Хогвартс для прохождения седьмого курса обучения, — ответила за Гермиону Макгонагалл. — Мы понимаем, что ваше образование было, к сожалению, прервано. Но такие таланты не должны пропадать. Хогвартс ждёт вас.              Рон сглотнул. Школа? Снова? После всего, что они пережили, сидеть за партой и слушать лекции профессора Бинса казалось чем-то невозможным.              — Профессор, при всем уважении… — начал Рон, почесывая затылок. — Я не уверен, что теперь смогу спать в мальчишеской спальне башни Гриффиндора. Я не хотел бы оставлять Гермиону…              — Именно поэтому, мистер Уизли, вы не будете спать в башне Гриффиндора, — перебила его Макгонагалл, и в её глазах мелькнули лукавые искорки. — Читайте дальше, Гермиона.              Гермиона, чьи глаза уже сияли ярче фонариков над столом, зачитала вслух дрожащим от восторга голосом:              — «…по специальной программе адаптации и индивидуального обучения. Учитывая особые обстоятельства и статус семейной пары, Министерство Магии и Фонд Совета Попечителей Хогвартса берут на себя расходы по предоставлению вам отдельных апартаментов в деревне Хогсмид на весь период обучения».              Рон удивленно моргнул.              — Апартаменты? В Хогсмиде? Для нас двоих?              — Совершенно верно, — кивнула Макгонагалл. — Вы сможете посещать занятия, сдавать экзамены, но при этом жить как нормальная молодая семья. Более того…              Она выдержала театральную паузу, обводя взглядом затаивших дыхание слушателей.              — Профессор Дамблдор дал понять, что ваше обучение будет курироваться индивидуально, лично им. А миссис Уизли, если понадобится, будет предоставлен неограниченный доступ в библиотеку и персональные консультации с мадам Помфри.              Гермиона пискнула — звук, который Рон не слышал от неё с пятого курса. Она бросилась на шею опешившему профессору, крепко обнимая её.              — Спасибо! Спасибо вам огромное, профессор! Я… я даже не смела мечтать об этом! ЖАБА! Я смогу сдать ЖАБА!              Макгонагалл, немного смущенная таким порывом, расплылась в улыбке и неловко погладила Гермиону по спине.              — Я ожидаю от вас блестящих результатов, как и всегда.              Рон смотрел на свою жену. Она сияла. Жизнь, настоящая, кипучая, полная планов и амбиций жизнь, вернулась в неё окончательно. Она сжимала письмо так крепко, а её глаза лихорадочно бегали, явно уже составляя расписание занятий на ближайшие полгода.              Рон подошел к ней и обнял за талию, чувствуя её возбужденную дрожь.— Ну что ж, миссис Уизли, — ухмыльнулся он, глядя на неё сверху вниз. — Похоже, мне снова придется терпеть твои ночные бдения над учебниками по рунам. И таскать тебе сливочное пиво из «Трех метел», раз уж мы будем жить в Хогсмиде.              Гермиона подняла на него глаза, полные обожания, и ткнула его пальцем в грудь.— А тебе, мистер Уизли, придется учиться вместе со мной. Я не позволю тебе завалить Трансфигурацию , не в мою смену!              Сад вновь наполнился радостным смехом. Макгонагалл, удовлетворенно кивнув, пообщалась немного с Молли и, наконец, попрощалась с хозяевами.              — Ждем вас к первому октября, — сказала она напоследок.              С этими словами профессор круто развернулась, её изумрудная мантия взметнулась в воздухе, и с громким хлопком она растворилась в сумерках.              Праздник продолжался. Но для Рона и Гермионы всё вокруг словно отошло на второй план. Они стояли, обнявшись, держа в руках конверты с гербом Хогвартса. Впереди их ждала учеба, восстановление, обустройство собственного маленького дома в Хогсмиде. Впереди их ждало будущее, которое они отвоевали у тьмы. И теперь никто и ничто не могло отнять его у них.              

***

      Май в Шотландии выдался на удивление теплым. Весенние запахи цветущего вереска и влажной земли проникали даже сквозь толстые каменные стены Хогвартса, напоминая студентам седьмого курса о том, что за окном бушует жизнь, пока они погребены под горами учебников. До экзаменов ЖАБА оставалось всего пара недель.              Но в эту ночь Рон и Гермиона решили, что с них хватит рун, нумерологии и зелий.              Коридоры замка были погружены в бархатную темноту, нарушаемую лишь тусклым светом редких факелов. Две пары ног, скрытые под струящейся серебристой тканью мантии-невидимки, одолженной у Гарри «исключительно ради ночного похода в библиотеку», бесшумно ступали по каменным плитам.              Для супружеской пары, имеющей законные и весьма уютные апартаменты в Хогсмиде, это было чистым безумием. Но в этом и заключался весь смысл. Это была их маленькая, секретная авантюра — дань юности, которую у них, пускай и на год, но так жестоко отняли.              Под мантией было тесно и жарко. Рон прижимал Гермиону к себе, чувствуя каждый её вздох. Она тихонько хихикнула, когда он случайно защекотал её шею своим дыханием.              — Тссс! — одними губами прошептал Рон, пытаясь не смеяться. — Сэр Кэдоган спит.              Они осторожно обогнули портрет храброго рыцаря, который храпел так громко, что его пони вздрагивал во сне. Чуть дальше по коридору им пришлось вжаться в нишу за рыцарскими доспехами: мимо, шаркая ногами и бормоча проклятия в адрес нерадивых студентов, прошел Аргус Филч. Миссис Норрис трусила рядом, её желтые глаза-плошки подозрительно сверкнули в сторону ниши, но мантия Гарри, как всегда, не подвела.              Миновав поворот на пятом этаже, Рон внезапно остановился, удержав Гермиону за талию. Впереди, в тени гобелена, кто-то был.              Рон прищурился. Это были два старосты — пуффендуец и когтевранка. Вместо того чтобы патрулировать коридоры, они страстно целовались, вжавшись в стену, забыв обо всем на свете. Их палочки, слабо светившиеся на полу, были давно отброшены за ненадобностью.              Гермиона зажала рот ладошкой, чтобы не издать ни звука, а Рон возмущенно выдохнул ей в ухо:              — Какое возмутительное нарушение дисциплины. В наше время старосты себе такого не позволяли.              Гермиона так сильно задрожала, сдерживая смех, что нечаянно ткнула мужа локтем под ребра, так что он чуть не взвыл. В «их время» они с Роном, будучи старостами, делали вещи и похуже, чем поцелуи по углам.              Наконец, они добрались до седьмого этажа. Коридор с гобеленом Варнавы был пуст. Гермиона скинула с них мантию, жадно глотая прохладный воздух замка, её глаза блестели от адреналина и предвкушения. Рон посмотрел на гладкую каменную стену, закрыл глаза и трижды прошел мимо неё.              «Нам нужно место, где мы сможем быть только вдвоем. Место, только для нас».              Когда он открыл глаза, на стене появилась тяжелая дубовая дверь с медной ручкой. Рон распахнул её, пропуская Гермиону вперед, и, едва он переступил порог, дверь захлопнулась, самостоятельно закрылась на невидимый замок и исчезла.              Выручай-комната превзошла саму себя. Она услужливо создала пространство, сотканное из их самых теплых воспоминаний. Здесь был большой, потрескивающий камин и глубокие бордовые кресла — точь-в-точь как в гостиной Гриффиндора. У стен расположились стеллажи с книгами, напоминающие их уютную квартирку в Хогсмиде, где они проводили вечера за учебой. А в центре комнаты стояла огромная кровать с балдахином, застеленная лоскутным одеялом, неуловимо похожим на те, что вязала Молли в Норе. Это был идеальный, безопасный кокон.              Но им было не до разглядывания интерьеров.              Едва мантия-невидимка упала на пол, Рон развернул Гермиону к себе. Ожидание, копившееся всю дорогу по замку, вспыхнуло, как порох. Он впился в её губы жадным, глубоким поцелуем. Гермиона ответила с не меньшей страстью, её руки мгновенно зарылись в его отросшие рыжие волосы.              Они набросились друг на друга, словно изголодавшиеся. Форменные галстуки Хогвартса полетели на пол первыми. Рон нетерпеливо расстегивал пуговицы её блузки, пока её ловкие пальцы справлялись с его ремнем.              Когда они оказались на огромной кровати, в свете камина, Рон на секунду замер, нависая над ней. Её кожа светилась в теплом свете огня. Она была такой красивой, такой живой. Но где-то глубоко внутри Рона всё ещё таился тот напуганный мальчишка, который месяцами сидел у её кровати.              Его руки скользнули по её плечам, по ключицам, вниз к талии — нежно, почти невесомо, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Он осыпал поцелуями её шею, вдыхая её аромат, боясь нажать слишком сильно, боясь проявить ту звериную, мужскую страсть, которая клокотала в его венах. Он любил её так трепетно, что это причиняло боль.              Гермиона почувствовала эту скованность. Она знала своего мужа лучше, чем саму себя. Она перехватила его руку, когда он осторожно провел ладонью по её бедру, и заставила его поднять глаза.              Её карий взгляд был темным от желания, решительным и глубоким.Она притянула его лицо к себе, так близко, что их губы почти соприкасались.       — Рон… милый, — прошептала она, и её голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Посмотри на меня. Я здесь. Я здорова. Я полностью твоя.              Он судорожно сглотнул, гладя большим пальцем её щеку.              — Я просто… всё ещё боюсь за тебя. Ты для меня самое драгоценное, что есть в мире.              Гермиона покачала головой и, приподнявшись, укусила его за нижнюю губу, заставив его тихо застонать.              — Ты так долго терпел, — её шепот обжигал. — Ты так долго берег меня от всего мира. Тебе больше не нужно бояться. Не сдерживайся, Рон. Пожалуйста. Я в порядке. Я хочу тебя. Всего, без остатка.              Эти слова стали искрой. Последние барьеры рухнули. Рон перестал сдерживаться. Нежность сменилась всепоглощающим, горячим порывом.              Он прижался к ней всем телом, медленно проникая в неё и комната наполнилась звуками их любви: шорохом простыней, сбивчивым, тяжелым дыханием и тихими стонами, срывающимися с их губ. Рон целовал каждый дюйм её кожи, его руки собственнически скользили по её изгибам, а Гермиона выгибалась навстречу, её ногти оставляли легкие царапины на его спине.              Для них больше не существовало ни Хогвартса, ни экзаменов, ни прошлого, полного боли. Были только эти мгновения. Слияние тел и душ. Древняя магия Кровавого брака, когда-то использованная как щит, теперь пульсировала в их крови золотым светом, не подчиняя, а связывая их ещё крепче — в абсолютном, чистом экстазе.              — Моя… — хрипло выдыхал Рон, теряя рассудок от того, как она обхватывала его бедрами, как отзывалась на каждое его движение. — Люблю…              — Да… Рон… да, — её голос сорвался на высокий, дрожащий стон, когда волна удовольствия начала накрывать её с головой.              Темп нарастал, становясь неистовым. Рон вплёл свои пальцы в её, прижимая их руки к подушке над её головой, глядя прямо ей в глаза. Он видел, как расширяются её зрачки, как она закусывает губу, не в силах сдерживать крик. И когда её тело задрожало, она выкрикнула его имя, словно заклинание.              Это стало последней каплей для него. Рон глухо зарычал, зажмурившись, когда его собственная разрядка ударила по нервам ослепительной вспышкой, заставляя каждую мышцу в теле напрячься до предела.              Они замерли, тяжело дыша, пытаясь осознать реальность. Рон бессильно опустился на неё, стараясь не наваливаться всем весом, и зарылся лицом в её шею, целуя. Его сердце колотилось так сильно, словно пыталось пробить грудную клетку и слиться с её сердцем.              Гермиона мягко гладила его по влажной от пота спине, её дыхание щекотало его ухо. Она чувствовала, как безымянный палец греет невидимая магия и знала, что он чувствует то же самое.              — Я люблю тебя, — прошептал Рон, не в силах пошевелиться, его губы скользнули по её пульсирующей жилке. — Так сильно люблю.              — И я тебя, любимый, — её голос был нежным, ленивым и бесконечно счастливым.              Рон перекатился на бок, увлекая её за собой. Он натянул на них лоскутное одеяло и крепко прижал Гермиону к своей груди. Она уютно свернулась калачиком, закинув ногу на его бедро и положив ладонь ему на грудь, прямо туда, где билось сердце.              Огонь в камине Выручай-комнаты медленно угасал, отбрасывая мягкие блики на их сплетенные тела. Впереди были экзамены, взрослая жизнь и целый мир, который им предстояло построить заново. Но этой ночью, в тайной комнате древнего замка, существовали только они двое.              Засыпая под мерный стук сердца Рона, Гермиона знала: что бы ни готовило им будущее, они справятся со всем. Потому что они есть друг у друга.