ГЛАВА 14. Любовь.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Под палящим южным солнцем Порто-Венера казался почти злорадным — всё здесь дышало теплом, жизнью и светом, словно насмехаясь над тем тяжёлым грузом, что Гермиона носила внутри. Она сидела на старой деревянной скамейке у входа в свой книжный магазин — тот самый, о котором когда-то мечтала, назывался он «Спасение». Название, словно эхо их с Драко разговора, звучало теперь горькой иронией, отражая не только надежду, но и боль, которую ей пришлось пережить. Она смотрела на вывеску и не могла отделаться от ощущения, что судьба играет с ней злую шутку. Именно здесь, в этом маленьком городке, она осталась одна, а он — тот, кто был её спасением, — остался лишь в её памяти. Каждый день она бродила по узким улочкам, заглядывая в толпу, отчаянно надеясь увидеть знакомое лицо, блеск жемчужных волос, мелькнувший взгляд. Но город был полон чужих лиц, и её сердце всё чаще сжималось от пустоты. «Это была его мечта». Гермиона открыла запылённый конверт и вновь вынула письмо — то самое, что Драко написал ей после выхода из бункера. То самое, которое она нашла в кармане своих штанов. Её пальцы дрожали, будто касались чего-то живого и хрупкого — последнего кусочка Драко, оставшегося с ней. Вынув письмо, она задержала дыхание, смотря на знакомые строчки — такие же размашистые, такие же отчаянно точные, будто он писал это именно сейчас, сидя рядом, несмотря на всю невозможность. Сердце сжалось от боли и надежды одновременно. Она едва касалась кончиками пальцев бумаги, боясь разрушить эту хрупкую нить между ними. Каждое слово, каждое предложение резали её душу, врезаясь в самый центр — обещания, любовь, страх, решимость. Но больше всего она чувствовала ярость. На этот мир. На себя. На Пенси. В особенности на нее. *** Она помнила каждую деталь той ночи, каждый звук, каждый взгляд, каждое дрожание в теле. Пенси стояла напротив, холодная и безмятежная, будто смерть для неё была пустым звуком, ничем не внушавшим ни страха, ни сожаления. Её глаза смотрели прямо в Гермиону — без страха, без сожаления, без капли сомнения. Гермиона до сих пор слышала в памяти тот голос — низкий, спокойный, лишённый эмоций: — Не ждала, сука? Слова раздались как выстрел в тишине, резкие и безжалостные. Но Гермиона не дрогнула. Её руки, помнившие горечь и боль, жгли от напряжения. Она рвала голыми пальцами, хватала за горло, ощущая холодную кожу под пальцами — и каждый миг казался ей вечностью, наполненной жаждой справедливости и отчаяния. Пенси, словно зная, что её ждет, даже не пыталась сопротивляться. Её лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, будто она была уже где-то далеко, за гранью этого мгновения. В глазах — не страх, а пустота и равнодушие. Гермиона чувствовала, как ярость разгорается в ней с новой силой. В её голосе, когда она выкрикнула ту фразу, звучала не только ненависть, но и глубочайшая боль от предательства, от потери, от невозможности поверить, что кто-то может так просто отказаться от всего, что было между ними: — Ты думала, что сможешь отнять у меня всё? Ты думала, что я позволю тебе уйти просто так? Тишина, что последовала, была тяжелой, как приговор. Пенси лишь слегка наклонила голову, словно слушая невидимый шёпот смерти. - Он был и моим другом, - тихо прошептала она, - Он не должен был умереть. Только ты. Гермиона нанесла контрольный удар, размозжив ее голову и отступила, чувствуя, как во рту пересохло, а сердце разрывается на части. Эта встреча, как проклятие, жгла её изнутри. *** Взгляд вернулся на клочок бумаги. Это письмо — её единственное доказательство того, что он был здесь, что он любил, что не сдался до конца. Боль от потери смешивалась с нежностью, с невозможной тоской по тому, что могло быть. Она прижала письмо к груди, будто пытаясь сохранить в себе хотя бы частичку его души. В этот момент Гермиона впервые позволила себе «упасть на колени», дать волю всей той боли и пустоте, которые так долго держала в себе. Слёзы капали на пожелтевшую бумагу письма, размазывая чернила, и вместе с ними уходили в море её потерянные надежды и любовь, что не смогла выжить. Впервые за долгое время позволила себе почувствовать всю тяжесть утраты — ту боль, которую невозможно унять, но которую невозможно и отвергнуть.