Sleeping sun

Пик Полного Солнечного Затмения. Небо: Не просто темное. Пустое. Зловещий черный диск, опоясанный серебряной короной протуберанцев — единственный свет, холодный и мертвенный. Звезды, которых никогда не видно в городе, дерзко сверкают вокруг. Воздух стынет, ветер затихает в почтительном ужасе. Город. Внизу — неестественная, пугающая тишина, прерываемая лишь далекими сиренами тревоги и воем собак. Огни улиц и окон кажутся жалкими, беспомощными против наступившей космической ночи. Тени резкие, чернильные. Ханмун чувствуется, как гигантский щит трепещет и истончается под напором демонической энергии, льющейся из раскрывшихся небесных «лазеек». Он требует непрерывной, колоссальной подпитки. Серенити сидит на самом краю крыши, ноги свисают в бездну, но поза непоколебимо прямая — поза воина на посту. Лунная Коса лежит поперек колен, уже трансформированная в Арфу Тени. Сияющие сиреневые струны пульсируют в такт ее дыханию, излучая волны чистой энергии, которые уходят вверх, подпитывая дрожащий Ханмун. Длинные черные волосы (до поясницы) развеваются в почти полном безветрии, словно облако теней. Одна яркая фиолетовая прядь резко выделяется на фоне ночи, как живое напоминание о ее силе. На ней практичный, но эстетичный боевой корсет темно-синего бархата, перехваченный серебристыми застежками, и длинные кожаные штаны. Поверх — длинный, тяжелый плащ глубокого фиолетового оттенка, который стелется вокруг нее, как крыло. В полумраке затмения ее фигура выглядит монументально и одиноко. Ее голос поднимается в ледяную пустоту — чистый, мощный, полный нечеловеческой силы и невыразимой скорби. Каждое слово — заклинание, каждый звук — нить, вплетаемая в основу Ханмуна. The sun is sleeping quietly… Once upon a century… Ее пальцы перебирают струны. Сиреневые всполохи света танцуют на ее лице, отражаясь в широко открытых, сосредоточенных глазах. Весь ее мир сейчас — это Арфа, Песня и Щит. Одно мгновение слабости — и тьма хлынет в мир. Wistful oceans calm and red, Ardent caresses laid to rest… Она чувствует, как холод затмения пробирается сквозь плащ, но это ничто по сравнению с ледяным дыханием демонов, теребящих Ханмун. Ее голос крепчает, струны гулко вибрируют. For my dreams I hold my life, For wishes I behold my night… Именно в этот момент прямо перед ней, из ниоткуда, клубится густой, кроваво-красный дым. Он материализуется с неестественной скоростью, не рассеиваясь, а сгущаясь в знакомую, ненавистную фигуру. Игнис. Он появляется бесшумно, как призрак. Его демоническая форма явлена во всей красе: Кожа глубокого, переливающегося фиолетового оттенка, словно из самого сердца затмения. Татуировки по всему телу — от лица, вдоль шеи, по рукам и, вероятно, под одеждой — мерцают инфернальные золотые узоры. Они похожи на древние печати или цепи, пульсирующие тусклым светом. Одежда сохраняет красные и золотые элементы, но выглядит более… архаичной, органичной в этой форме. Кожа, металл, возможно, обрывки ткани, похожей на крылья летучей мыши. Золотые аксессуары горят на фиолетовой коже ярче звезд. Крылья? Пока неявные, лишь намек на тени за спиной, но они есть. Его золотые глаза, лишенные белого, горят как расплавленный металл в фиолетовой маске лица. В них — голод, восхищение, опасная нежность и полное отсутствие намерения атаковать… пока. Он не говорит ни слова. Молниеносным, не оставляющим шанса движением он обвивает рукой ее талию (его фиолетовые пальцы в золотых перстнях контрастируют с темным бархатом корсета) и прижимает себя к ее спине.Его тело — источник неестественного тепла в космическом холоде затмения. Серенити вздрагивает всем телом. Струны Арфы взвизгивают от неожиданности, сиреневое сияние меркнет на долю страшной секунды. Ханмун содрогается. Она чувствует, как по спине пробегает волна леденящего ужаса и ярости. Но остановиться — смерти подобно. Сжав зубы до хруста, стиснув губы, она заставляет пальцы снова заиграть, голос вырывается из груди, возможно, с хрипотцой, но непреклонный: The truth at the end of time… Losing faith makes a crime… Она не может оттолкнуть его. Не может даже повернуть голову. Вся ее воля, вся ее сила уходит в Песню и Щит. Она — пленница его дерзости и собственного долга. Sorrow has a human heart… (У печали человеческое сердце,) Ее голос, преодолевая сдавленность от его объятий и поцелуев в шею, звучит еще более пронзительно, с надрывом. Струны Арфы вибрируют, отбивая ритм ее собственного бешено колотящегося сердца. From my god it will depart…»* (Она отступит от бога моего.) «Мой бог» — мысль проносится в голове. Что есть ее бог? Ханмун? Свет? Долг? И отступает ли скорбь? Сейчас она чувствует ее как никогда.Игнис чувствует ее внутреннюю дрожь и прижимается еще крепче, его горячее дыхание обжигает кожу у виска. I'd sail before a thousand moons…» (Я уплыла бы до тысячи лун) Ее взгляд устремляется в пустоту затмившегося неба, к холодным, чужим звездам. Куда плыть? Где спасение от этой тьмы, от этого демона, приковавшего себя к ней? Never finding where to go…» (Без какого-либо направления…) Это ощущение потерянности, отсутствия верного пути под натиском его навязчивой «заботы», гложет ее сильнее физической усталости.Она заставляет пальцы сильнее дернуть струны, выпуская волну сиреневой энергии, пытаясь заглушить смятение. Two hundred twenty-two days of light…» (Ночь будет мечтать о) Мысль о свете, о долгих днях солнца, которых жаждет ночь, кажется сейчас насмешкой. Достижимы ли они, когда тьма так сильна и так… близка? Игнис, словно угадывая ее мысли, проводит пальцем по ее фиолетовой пряди, его золотые татуировки на фиолетовой коже мерцают в полумраке. Will be desired by a night…»(О двухстах двадцати двух днях света…) Ее собственная «ночь» — этот демон у ее спины — желает ли света? Или только поглотить его? Она чувствует, как Ханмун жадно впитывает энергию этих слов, этих образов света во тьме. A moment for the poet's play… (Прекрасный момент для поэтов,) Она — поэт в этой кромешной ночи. Ее песня — ее оружие, ее молитва, ее последний оплот. Но ее «игра» происходит в тисках. Игнис целует изгиб ее плеча, его губы обжигают сквозь ткань плаща. Until there's nothing left to say… (Пока не иссякли все слова…) Иссякнут ли слова? Иссякнет ли сила? Этот страх — самый глубокий. Ее голос вдруг становится тише, почти шепотом на высокой ноте, но не прерывается. Она держится. Она ДОЛЖНА доиграть. I wish for this night-time… to last for a lifetime… (Теперь это звучит почти как проклятие, как признание поражения перед неизбежностью этой кошмарной близости и долга). The darkness around me… Shores of a solar sea… (Тьма вокруг — это и затмение, и его крылья, и его сущность. Берега Солнечного моря кажутся недостижимыми миражом). Oh how I wish to go down with the sun… Sleeping… Weeping… With you… («С тобой…» — эти слова теперь обретают жутковатый, нежеланный смысл. Не с абстрактным «ты», а с ЭТИМ демоном, чьи руки держат ее, чье дыхание жжет кожу. Ее голос окончательно срывается на последних словах, превращаясь в хриплый шепот, полный слез, которые она не дает себе пролить). Игнис. Он чувствует ее напряжение, ее ненависть, ее вынужденную неподвижность. И… наслаждается. Его рука на ее талии не просто держит — он притягивает ее еще ближе, чувствуя каждый вдох, каждую дрожь под корсетом. Он опускает голову. Его губы (горячие, почти обжигающие на ее холодной коже) касаются открытой шеи, чуть ниже линии волос. Сначала просто прикосновение. Потом — медленный, влажный поцелуй. Затем — еще один, чуть ниже, с легким прикусом, от которого она непроизвольно ахает, но продолжает петь, голос теперь срывается от усилия и унижения: I wish for this night-time… to last for a lifetime…» Он вдыхает ее запах — смесь озона от магии, холодного ветра и чего-то неуловимо ее. Его золотые глаза прикрываются на мгновение. Он кладет голову ей на плечо, его щека касается той самой фиолетовой пряди. Его дыхание горячим веером обжигает ее шею. Игнис молчит. Его язык — это прикосновения. Его признание — в этой предельной близости, в этой порочной опеке над ней, пока она спасает мир, который он презирает. Он не мешает ей. Он… присваивает этот момент ее силы себе. Его мысли ясны: *Пусть Ханмун стоит. Пусть она его держит. Чем крепче щит, тем меньше мелких демонов полезет сюда, пытаясь отнять у меня то, что я нашел. Моя Богиня-Оружие… Моя Серенити… The darkness around me… Shores of a solar sea… Она поет, а он обнимает ее крепче, его фиолетовая рука с золотыми татуировками лежит на ее животе, чуть ниже груди, прижимая плащ. Он — тьма на берегу ее солнечного моря, и он утверждает свое присутствие. Oh how I wish to go down with the sun… Sleeping… Weeping… With you… Ее голос звучит почти как стон — от усталости, от напряжения, от невыносимой смеси ненависти, страха и чего-то еще, чему она не смеет дать имя. Она чувствует, как слезы подступают к глазам, но она не плачет. Она держится. Песня доходит до финала. Последние ноты вибрируют в воздухе. И в этот самый момент… Край черного диска Солнца вспыхивает ослепительно-белым бриллиантом! Солнечный свет — сначала тонкий луч, потом лавина — обрушивается на город. Тьма отступает мгновенно, как по мановению руки. Звезды гаснут. Воздух согревается. Ханмун, подпитанный ее песней и возвращением Солнца, с гулким вздохом укрепляется, лазейки захлопываются. Руки девушки падают с Арфы. Она вся дрожит как в лихорадке. Силы покидают ее полностью. Голова кружится, мышцы ноют. Арфа Тени меркнет и съеживается обратно в компактную форму Лунной Косы, которая со звоном падает на бетон крыши рядом с ней. Она не может пошевелиться. Не может оттолкнуть его. Она опустошена физически и морально. Ее энергия, ее воля — все ушло в поддержание Щита. Она — тряпичная кукла в его объятиях, способная лишь слабо дернуться, когда его рука на ее талии не ослабляет хватку. Игнис чувствует ее обмякшее тело, ее полную беспомощность. В его золотых глазах вспыхивает триумф и… нежность? Он поворачивает ее к себе — легко, как перышко, теперь, когда она не сопротивляется. Его фиолетовое лицо с золотыми узорами близко к ее бледному, изможденному лицу. Его голос, низкий, бархатистый, непривычно лишенный сарказма или злобы, звучит прямо над ее ухом: — Ничего страшного, Богиня. — Он смотрит в ее потухшие, полные бессильной ярости глаза. -Ты можешь отдохнуть… в моих объятиях. И прежде чем она успевает что-то понять или попытаться вырваться (хотя сил нет и в помине), тьма сгущается. Не затмения, а его тьма. Его крылья (огромные, кожистые, цвета запекшейся крови с золотыми прожилками татуировок) расправляются с тихим шелестом и окутывают их обоих, как непроницаемый кокон. Внутри этого искусственного сумрака царит тишина, тепло его тела и слабый запах серы и дыма. В этой внезапной, вынужденной интимности темноты, где виден лишь тусклый золотой свет его глаз и узоров на коже, он крепко держит ее. Его фиолетовая рука поддерживает ее спину. Он медленно наклоняется. Его губы, все еще обжигающе горячие, касаются ее лба. Поцелуй нежный, почтительный, но в нем — вся глубина его одержимости и чувство собственника, которое он только что доказал. Эта девчонка, Руми из хантрикс, полудемон. Живое доказательство, что отношения между демоном и человеком возможны, а значит и я ... — мысль проносится в его сознании, но вслух он этого не произносит. Эту карту он прибережет. Сейчас важно другое: она здесь. Она в его власти. Она отдыхает в его руках. Серенити закрывает глаза. От бессилия? От стыда? От нежелания видеть его торжество? Или потому, что в этой странной, плененной тьме, после адского напряжения, крайнее истощение берет верх? Она не спит, но она парализована, заточена в теплый кокон его тьмы и его объятий, под сводом его крыльев, на крыше мира, который она только что спасла… и который он, ее демон, на мгновение присвоил вместе с ней. Игнис не шевелится. Он держит ее, чувствует ее легкое дыхание, ее бьющееся сердце. Его золотые глаза в полутьме светятся удовлетворением хищника, нашедшего самое ценное сокровище. Затмение кончилось. Солнце светит вовсю. Но для них двоих ночь продолжается. Его ночь. Его Богиня — обезоруженная и покорная… пока.