Часть 2: Особый подход

Ночь неумолима. Для тебя, впрочем, как и день, который, на почве тревоги, пролетел со скоростью света. Сандей оставил тебя, но не забыл. Работники отеля, то и дело, заходили, чтобы принести еду, сменную одежду и, хвала богам, сменные трусы. Самого Сандея не было видно, и это тебя, по правде, гложило. Не потому что тебе нравилась его компания, а потому что ты увидела это: страх в его глазах. Он одинаково губителен для всех, но лишь некоторых побуждает на неверные решения. Жестокие. Но ты, всё же, надеялась, что Сандей не такой. Вот только одной надежды мало. Тебе хотелось всё исправить. Отдать ему полный контроль над собой, лишь бы он не счёл тебя... чудовищем. Сев на колени около кровати, тяжело вздыхаешь, прежде чем рухнуть лицом в матрас. Что если он и завтра не придёт? Как тогда тебе доказать свою невиновность? Сжав в руках плед, вновь выдыхаешь, прежде чем выпрямиться. Складываешь ладони, медленно прикрыв глаза. — Ты, чьи руки сжимают наши сердца, как глину. Чей глас — шёпот в пустоте между мирами. Прими молитву мою, ибо нет иного пути, — запинаешься, но глаз не размыкаешь. Поймать мысль тяжело, но всё равно продолжаешь, — Мы — стадо Твоё, ведомое к пропасти. Тысячи шагов впотьмах, без надежды на рассвет. Ты не ведёшь нас к злачным пажитям, но водишь по тропам, где земля стонет под ногами, а ветер поёт псалмы... Замолкаешь. — Псалмы... Чёрт. — Ты, чьи руки сжимают наши сердца... Со стоном падаешь лицом обратно в кровать. От самой себя тошно. Так много лет не прибегала к молитвам, но, как только дело запахло жареным — сразу решила поиграть в приличную последовательницу. И снова забыла строки... Матери так и не удалось вбить их тебе в голову. Ни грубыми словами, ни угрозами, ни физическими наказаниями. Эфемерно ощущаешь хлёсткие удары тонким деревом канцелярской линейки по икрам и крупу, впивающуюся в голые колени. Обычно ты убегала в лес. А куда бежать сейчас? Некуда. Да и от себя ведь не убежишь. Медленно зарываешься пальцами в волосы, оттягивая те в наказание. Может это Безликий так отвергает тебя? Грешнице и еретичке молиться незачем, и спасение ей не нужно. Сандей жмурится, сжимая в руках увесистый молитвенник. Обычно привычный запах сандала и дубового мха неприятно режет нос, отчего крылья за его ушами то и дело нервно дёргаются, намереваясь рефлекторно спрятать лицо. Пирсинг болезненно тянет пуховые перья и Сандей морщится едва заметно, стараясь игнорировать всевозможные физические неудобства. Он, так или иначе, заслуживает наказания. — О, Владыка бесчисленных сердец, умов и душ. Твой священный указ звучит, раздор изгнан, богатые побуждаются к щедрости... Пальцы сжимают молитвенник чуть сильнее. Голос неуместно дрожит, и юноша силится не сбиться. — Пустынные земли превращаются в бескрайние... — перед глазами навязчивым видением возникает утренний допрос. Жгучий стыд заглушает глас божий и его собственный, пробирая до костей. У него не вышло, и это позор, от которого так просто не отмыться, — райские угодья... Рваный вздох. — Угодья... Сандей раздражённо шипит. Молитвенник падает на матрас глухим отзвуком. Сбился. Снова. И будь ты проклята, если дело правда не в тебе. На этот раз ты просыпаешься не от шума или кошмара, а от странного чувства, будто кто-то пристально смотрит на тебя. Медленно, опасливо открываешь глаза и мелко вздрагиваешь, заметив скептическое выражение лица Сандея, склонившегося над тобой. Красивый. Тонкая бровь приподнята, пушистые светлые ресницы прикрывают золотые глаза в лёгком прищуре, отбрасывая на бледные щёки неровные тени. — Вы всегда так спите? — спрашивает, а ты лишь сильнее сжимаешь в пальцах пластиковый ножик, вокруг которого свернулась, как мама-кошка вокруг котят. — Нет, — глупо моргаешь, — а вы всегда смотрите на спящих людей? Он усмехается чему-то своему, прикрыв ненадолго глаза. — Да, довольно часто. Маньяк. — Вы тоже будете. Рано или поздно. Ты фыркаешь, отложив ножик в сторону. Стащила со стола, да толку от него? Разве что желе какое-нибудь нарезать, да и то — погнётся. Но с ним всё равно спокойнее, пусть намеренно ранить кого-либо тебе... тяжело. — Тогда лучше поздно, — зеваешь, потягиваясь, — могли хоть постучать ради приличия. — Я стучал, — улыбается вежливо, — вы не отзывались. Меры предосторожности, миледи, прошу прощения. Ты теряешься. Опускаешь взгляд, высматривая узоры на шерстяной поверхности ковра. Не отзывалась? Врёт. Ты слишком чутко спишь, чтобы не услышать. — Так... чего хотели? Снова допрос? Сандей вальяжно присаживается в кресло, сплетя объятые белоснежными перчатками, длинные пальцы между собой. Усмехается. Медленно качает головой, отчего серебристая чёлка непослушно падает на глаза. Про себя отмечаешь, что сегодня он выглядит более... растрёпанным. Беспокойная ночь? Утро? Ты бы не обратила внимания, не выгляди он все прошлые встречи, как залакированная кукла с витрины. — Боюсь, спрашивать у вас что-либо не имеет смысла. Рискну понадеяться на вашу добропорядочность. Так пойдёт? Ты вскинула бровь, медленно села на кровати, накрыв бёдра пледом. — Добропорядочность? Серьёзно? Даже опустив тот факт, что ты выглядишь как бродяжка... и являешься ею, по сути, человеку его положения идти на подобный риск... решение весьма неосмотрительное. С другой стороны, что ещё он может сделать? Запереть, как нелегалку? Собственно, именно так он и поступил, но, а дальше то что? Вполне возможно, что его эта дилема волнует не меньше. — Вы никто... — выдыхает, с горькой улыбкой, — и звать вас никак. Признаться, я в растерянности, госпожа Лана. Если это, конечно, ваше имя. С прищуром, ты медленно киваешь, а он, между тем, продолжает: — Даже опустив тот факт, что о вас ничего не известно, факт существования вашей родины также вызывает сомнения, — говорит спокойно, но холод, почему-то, пробирает до костей, — и раз уж ваша искренность — загадка для меня, я не могу поручиться за то, является ли ваша история выдумкой, или нет. Нервно ты кутаешься в плед, впиваясь кривыми ногтями в мягкую ткань — от этого жеста Сандей едва заметно кривится. От его взгляда хотелось спрятаться — уж больно сильно он выворачивал наизнанку. Ангельский... и это вовсе не комплимент. Ангелы, вообще-то, достаточно жуткие. — Я сказала, что знаю. Уж простите, что наше общество едва осилило путешествия по своей звёздной системе, пока ваше катается по космосу, как на поезде, — бурчишь, — может у вас моя планета зовётся иначе. Какой-нибудь... набор цифр. Я о вашей тоже ничего не слышала. Может для нас она — рандомная точка в небе. — Может и так. Отсутствие у тебя маяка синестезии уже говорило о многом. Но если ты из столь диких земель, как, вообще, умудрилась забраться так далеко и остаться незамеченной? Если и правда недотёпа — то в своих играх зашла явно слишком далеко, но если нет... что же ты такое? Размеренно постукивая пальцами по худому колену, юноша вздохнул, откинувшись на спинку кресла. — Ваша ситуация, миледи... крайне неоднозначна. Однако тот факт, что вы не оказываете сопротивления... обнадёживает. — А зачем мне его оказывать? — пожимаешь плечами, — меня накормили, одели... впервые за долгое время я сплю в кровати. Мне не на что жаловаться. На твою реплику Сандей усмехается, чуть наклонившись вперёд. Глядит внимательно, силясь заметить малейшие признаки лжи, но ты, взъерошенная и глупая, будто бы говоришь совершенно искренне. — И вам совсем не страшно? — спрашивает. — Ну, бывало и страшнее... — бормочешь, — страшно скорее, что вы, не придумав чего получше, решите выбросить меня в открытый космос или что-то типа того... Сандей удивлённо моргает, растеряв ненадолго весь свой напускной величественный вид. За кого ты их, вообще, принимаешь? — Я не выброшу вас в космос, госпожа Лана, можете быть уверены. Семья не взывает к подобным... методам, — медленно поднявшись с кресла, он отточенным движением поправил тёмно-фиолетовые манжеты, прежде чем серьёзно взглянуть на тебя, — прошу, приведите себя в порядок и... позавтракайте. У нас с вами впереди много работы. Ты недоверчиво сжимаешься, но всё равно поднимаешься следом. — Какой ещё работы? — спрашиваешь, неосознанно следуя за юношей, пока он неспешно направляется к двери — этот момент Сандей замечает, но не озвучивает. — Вы узнаете. Не беспокойтесь, ничего страшного вас не ждёт. Вас. И он уходит, оставив тебя в совершенно не блаженном неведении, касательно своих грядущих планов. Ну раз у тебя проблем не будет — и то хорошо. Неохотно, но ты делаешь, как он просит. От нервов кусок в горло не лезет, но завтрак ты, всё равно, поглощаешь с жадностью, то ли в страхе, что тебя могут прекратить кормить, то ли из жалости оставлять порцию не съеденной. Выбросят ведь. Чуть позже он приходит за тобой и уводит куда-то на нижние этажи. Ты только и успеваешь замечать мелькающие на периферии двери, шагая следом как покорный щеночек. В некотором роде, именно таковой ты здесь себя и чувствовала. Подобрал, отмыл, привил... осталось лишь бантик повязать, да сделать салонную стрижку. Но ты и не подозревала о том, что в своих сравнениях была, как никогда, близка к истине. Вежливо Сандей открывает перед тобой широкую дверь в конце коридора, пропуская вперёд. Не номер и не очередной бесконечный коридор. Просторное помещение, полное туалетных столиков, мягких кресел и кушеток. По цветовой палитре это место не многим отличалось от остального отеля, разве что с освещением здесь дела обстояли значительно лучше. Персонал, коего здесь было в избытке, мгновенно замер, выстроившись около своих, нетрудно догадаться, рабочих мест. Было заметно, что присутствие Сандея в комнате, помимо нервозности, привносило за собой и некое... благоговение. На тебя же оно оказывало влияние скорее гнетущее, но, вместе с тем, ты была рада тому, что он, по крайней мере, относится к тебе по-человечески и не избегает. Для тебя, в целом, всё хорошо, пока тебя не бьют. — Прошу, просто... ведите себя достойно, — устало выдыхает тебе на ухо, прежде чем мягко подтолкнуть в толпу любопытных глаз, — сделайте всё возможное, — говорит громче, обращаясь уже ко всем, прежде чем развернуться в сторону выхода, — и да, госпожа... охрана снаружи. Не буйствуйте. — Можно подумать, до этого я буйствовала. — На всякий случай. Ты неловко сжимаешься, когда дверь за ним беззвучно закрывается. Как по сигналу, симпатичная молодая девушка с идеально чистой смуглой кожей и безупречной улыбкой направляется к тебе — видимо она здесь главная. — Госпожа Лана, моё имя Кристин. Прошу за мной. В её голосе сталь, но ожидаемого высокомерия ты не чувствуешь. Возможно дело в том, что привёл тебя никто иной, как крылатая бошка, а, возможно, люди здесь куда лучше, чем ты привыкла видеть. Тем не менее, внутри тебя, по какой-то причине, зародилось дурное предчувствие. Которое оказалось полностью оправдано! Сдержанная, элегантная Кристин оказалась никем иным, как самой настоящей фурией, которая точно не побоится замарать руки и получить пару увечий в попытках выжать из тебя все соки в погоне за совершенством. Не то, чтобы ты оказывала сопротивление... перевес был явно не в твою сторону, с её то ногтями. И всё же, ты оказалась права. Ты здесь не человек. Ты — болонка. Болонка, которую, судя по ощущениям, готовили к какой-то неимоверно важной собачьей выставке, потому что чистили и пилили они так яростно, что при виде маникюрного набора у тебя, за пару часов, выработался нервный тик. Опустив измывательство над твоими ногтями, с волосами специалисты возились настолько долго, что на этом этапе тебе стало их искренне жаль. Распутывать твои колтуны было смертеподобно, не говоря о том, что половину из них ты давно срезала сама и теперь понять настоящую длину твоих отвратительных волос было... тяжело. Их немного подравняли, но проще было бы, наверное, просто сбрить. Сотрудники, вероятно, думали так же, а вот Сандей — едва ли, и одному Богу известно, отчитал бы он их за такой перфоманс, или умер бы на месте. Наблюдая за каждой новой процедурой для своего потасканного тела, ты сбилась со счёта. Следить за временем было тяжело, но между делом тебя накормили, и это свидетельствовало о том, что мучили тебя примерно до обеда. И ты уж было обрадовалась, но, как оказалось, пицца для тебя была не предзнаменованием счастливого конца, а короткой передышкой. Выщипывать брови оказалось настоящим адом, и на этом этапе ты уже, взаправду, была готова начать "буйствовать", но решила, всё же, перетерпеть. В конце концов наблюдать, как меняется твоё отражение было интереснее, чем плевать в потолок в запертом номере. Но когда дело дошло до одежды... ты, впервые за долгие часы покорного молчания, "встала в позу". Благо, тебе предоставили выбор. Но никто не ожидал, что тот, который сделаешь ты, напрочь перечеркнёт все их старания привести тебя в порядок. — Что-то так? — Сандей не изменился в лице, но глубоко внутри почувствовал укол тревоги, стоило ему заметить сконфуженный взгляд обычно, до совершенства, стойкой Кристин и заметно поредевший рабочий состав салона. Их состояние можно было понять, всё же обычно в их умелые руки вручают изначально ухоженных и до одури богатых клиентов, а не дрожащую рвань, но следов ликования в силу успешно выполненного долга на их лицах, по какой-то причине, не наблюдалось. — Не совсем, просто она... — Кристин неловко поджала губы, нерешенительно глядя на юного главу. Девушка помнила настоятельные рекомендации Сандея, больше походившие на мольбу сделать из тебя нечто, пусть отдалённо, приличное. Потому что выводить тебя в люди, как есть, было бы чревато настоящей катастрофой, и свою работу специалисты выполнили отменно... Просто никто не мог предположить, что выборе одежды ты окажешься настолько... принципиальной. — Лана доставила вам проблемы? Сандей говорил спокойно, но по его интонации определить истинные эмоции было достаточно трудно. Это и пугало больше всего. — Не совсем. Всё прошло отлично, просто... — Кристин устало вздохнула, отойдя в сторону, — лучше вам увидеть это самому. Он отыскал тебя в небольшой комнате для персонала, и глаз его невольно дёрнулся. Взгляд медленно, критично прошёлся по тебе, сложившей ноги "четвёркой" на табурете в углу с сендвичем в руках. Заметив Сандея, ты быстро смахнула с губ хлебные крошки, растерянно подняв руку в приветствии. — Здрасте. Катастрофа, эстетический кошмар. Всё то же платье, всё та же куртка, чёрт бы её побрал, — это был, пусть и с трудом, но терпимый компромисс, но невесть откуда на тебе нарисовался отвратительный, вульгарно красный шарф и, эоны, джинсы... клёш? Это продукт чьей-то больной фантазии, или ты одевалась в кромешной темноте? Заметив красноречиво недовольное выражение лица Сандея, ты втянула голову в плечи, отложив на край стола сендвич, который, почти сразу же, спешно упал на пол, глухо шлёпнувшись в звенящей тишине. Не сводя глаз с Сандея, словно готовясь к удару в спину, ты медленно наклонилась, чтобы поднять пропажу, вследствие чего больно ударилась головой об угол стола. — Это... — прокряхтела, сев обратно на табурет, — у меня попа мёрзнет. Сильно. Сандею стоит больших усилий, чтобы не закатить глаза, а вот рука сама тянется к лицу, чтобы устало потереть переносицу. — Вы — чудовище, госпожа Лана. — Да ну? Ничего подобного! — эмоционально хлопаешь ладонью по коленке, — я терпела эти вонючие издевательства на протяжении... я даже не знаю, скольки часов! Могу я хотя бы одеться самостоятельно? — Вонючие? — вскинул бровь. — Они мазали мне волосы чем-то мерзким, а потом... — возмущаешься, — жарили! Вот. — Вы о кератине? — Не выражайтесь. — Эоны... Ты тянешь было сендвич в рот, но Сандей быстро опускает твою руку обратно на стол за запястье. Неужели ты серьёзно собралась есть то, что упало на землю? Отстранившись, юноша медленно скрестил руки на груди, глядя на тебя с печальным снисхождением. — Точно не хотите переодеться? Раз хотели надеть штаны, почему оставили платье? — Ну... оно удобное, — бурчишь, — удобнее того, что мне предложили. — Прошу прощения, но вы выглядите смехотворно. — Да плевать мне, как я выгляжу. Главное, как я себя чувствую. Что-то в твоих словах заставляет его замереть, а крылья за ушами едва заметно дёрнуться. Наплевать на свой внешний вид... непозволительная роскошь. — Что ж... комфорт это... важно. Я позабочусь, чтобы в будущем стилисты учли это. — Не стоит, — отмахиваешься, — чем хуже, тем лучше. — Это ещё почему? — Ну... так меня никто трогать не будет. Сандей хмурится, едва заметно сжав пальцы на своих предлечьях. — У вас был подобный опыт? — А если и был, то что? Медленно ты поднимаешься на ноги, подойдя ближе. — Так и что теперь? — спрашиваешь, — болтать будем? Вздохнув, юноша отрицательно машет головой, скованно развернувшись. — Не здесь.

***

— Это что... ванна? — щуришься, рассматривая просторную обитель. И кому пришло в голову установить эту... инсталляцию посреди гостиной, или что это за комната вообще... — А кровать где? Номер не твой. Его. И ты не знаешь, больше тебя шокирует обстановка, или тот факт, что Сандей, вообще, притащил тебя сюда. Может все сегодняшние мучения были ради этого момента? Тебя так тщательно намывали, чтобы ты не принесла сюда какую-нибудь гадость? — В соседней комнате. Хотя, зачастую, такой необходимости, как кровать, в Пенаконии нет, — отвечает, аккуратно повесив свой пиджак на стул. Бережно разгладил складки на светлой ткани, прежде чем, поправив перчатки, выпрямиться, учтивно спрятав правую руку за спиной. — В смысле? Вы не спите, что ли? — Вы всё поймёте. Вскоре. Не сегодня, но когда я буду уверен в вашей... эмоциональной стабильности. Ты хмуришься, стоя посреди комнаты. Стараешься лишний раз не двигаться, в страхе случайно прикоснуться к чему-либо. — Это зачем ещё? — Погружаться в дримпул необходимо в спокойном и расслабленном состоянии, а вы... определённо напряжены. — Ну вот, снова выражаетесь... — Лана... — Сандей устало выдыхает, жестом указав тебе на уютное кресло у кофейного столика, — присядьте. Хотите что-нибудь? Есть? Пить? Ты садишься осторожно, словно совершишь хоть одно неверное неверное движение — и под тобой взорвётся бомба. Всё у этих... не как у людей, и не знаешь совершенно, как здесь себя вести. — Выпить бы не отказалась, — бубнишь, — а еда у вас здесь конечно... странная. Вы меня за этим позвали? Сандей кивает, прежде чем пройти куда-то вглубь комнаты — к более широкому, чем тот, у которого ты сидишь — столу. Возвращается уже с меню и барной картой. Догадываешься, что услугами доставки еды в номер пользуется он, должно быть, нечасто. В противном случае, за столько лет меню ему бы уже не понадобилось. — Нет, — отвечает, тихо выдохнув, — я надеюсь на конструктивный диалог. Без давления. — О, как, — бубнишь, просматривая мудрёные названия напитков. — Местная еда для вас.... странная? Что же вы едите? — Ой, лучше не спрашивайте, — усмехаешься, — последние пару лет ела, что придётся. А так... ну обычная такая еда у нас была. Типа там... суп... картофель, но без мороженного, конечно. Крылышки, но не в бургере. Боже, кто додумался засунуть крылья в бургер? — морщишься. Сандей улыбается. Незаметно, уголком губ, но этого хватает, чтобы немного расслабиться. — Это не каннибализм? — спрашиваешь. — С чего бы? — усмехается юноша, — вы думаете это галовианские крылья, миледи? — Похоже на куриные, но типа... это не ваши дальние родственники? Тяжёлый вздох. — Нет. Около минуты спустя, ты, особо не вчитываясь, наугад ткнула пальцем в случайное название на страницах барной карты: — Вот. Сандей медленно кивнул, хмуро уставившись золотом глаз на твой выведенный витиеватым шрифтом выбор. — Уверены? — Да-да, давайте уже, — машешь рукой, чем вызываешь у Сандея очередной раздражённый вздох. — Хорошо. Подождите немного, я отойду позвонить. Ты киваешь, пальцами задумчиво постукивая по колену. Когда Сандей отходит, наконец-то рискуешь полноценно осмотреться, пусть и не поднимаясь с места. Его покои были отдалённо похожи на твои, но оказались куда более просторными. Несколько комнат, столы разного назначения: конкретно здесь — кофейный и, судя по форме, обеденный, у стены. Просторный, на вид мягкий, диван. Разнообразные картины и плакаты, широкий, пушистый ковёр, зеркало огромное, длиной почти в двести сантиметров. Здесь было уютно, но, вместе с тем, слишком чисто. Такое чувство, будто эту комнату совсем не успели обжить после ремонта. — Богатей... — бубнишь, опасливо сжимаясь в кресле. — Простите? — Ничего! — кричишь, подпрыгнув на месте от неожиданности. И почему он так бесшумно передвигается?! — так что... что говорить то? Сандей задумчиво глядит на тебя. Долго и пристально. Особенно внимательно рассматривает твои волосы, словно в них содержатся ответы на главные загадки Вселенной. Неужели твоя причёска его настолько не устраивает? Не сказать, что у него самого на голове шедевр искусства. Но он не комментирует. — Расскажите о себе, — просит, вежливо прокашлявшись, — о вашем детстве. Какой была ваша жизнь до... катастрофы. — О-о, — протягиваешь, — на трезвую голову о таком не говорят. — Разве это не должны быть... хорошие воспоминания? — хмурится, — во всяком случае, лучше, чем выживание, разве нет? — Я росла в семье сектантов, — вскидываешь бровь, — звучит сильно жизнеутверждающе? — О... — Сандей растерянно выдыхает. Так, словно из него выбили воздух одним правильным ударом под дых. Кажется впервые за много лет он совершенно не знает, что сказать. Заметив его неуверенность, ты беззаботно взмахиваешь рукой. — Ой, не переживайте. Они повесились, когда мне было двенадцать. А потом я жила у бабушки с дедушкой. Вот у них было круто, — улыбаешься, раскачиваясь на кресле. По привычке взбираешься на него с ногами, пересаживаясь в позу лотоса. Сандей не останавливает. Если так тебе комфортнее, то ради Бога, лишь бы не молчала, как загнанный зверёк. В крайнем случае... просто велит заменить обивку. — И... какими они были? — спрашивает. — Бабушка с дедушкой? — кивок, — ну... классными, — улыбаешься, — жили прямо возле кладбища, у них было своё похоронное бюро. Дедушка был байкером, а бабушка любила шить, мелодрамы и истории про серийных убийц, — ты взмахиваешь руками, жестикулируя, — дедушка часто возил меня в школу. У меня даже был свой шлем. Чёрный, с наклейками в виде инопланетян... о, чёрт, а вдруг я поэтому здесь? — задумчиво бубнишь, опустив голову, — это что, манифест типа..? Сандей сдержанно кивает, про себя отчаянно пытаясь переварить выливаемое на голову количество новой информации в минуту. Твоя жизнь для него — сплошное несуразное безумие, но то, с каким огнём в глазах ты говорила о ней — заставляло его ощутить странное тепло в солнечном сплетении. Возможно ты была одной из тех детей: неопрятных, громких, невоспитанных, но таких... очаровательно простых. Тех, с которыми играть ему никогда не разрешалось. — У них ещё попугай жил, — продолжаешь, — белый, чем-то на вас похож, — на твою реплику Сандей скептически вскидывает бровь, — выражался постоянно, тоже как вы. Его из притона забрали. Он ещё пел вечно песни группы "The ghosts of my barn", но вы её, наверное, не знаете. Их мой дедушка любил. — Не знаю, — ответил Сандей, согласно кивнув, — напоёте? — Фу, нет, я не пою, — морщишься, — ой, да там старьё, они распались ещё до моего рождения. Их барабанщик, Скотт, словил передоз и умер в джакузи. И почти через месяц после его смерти, Адам, вокалист, сошёлся с его женой. А ещё через месяц выбросился с окна. Люди говорят, что его совесть замучила, но мне кажется он тоже употреблял нормально так, — улыбаешься, — там столько жутких теорий. Про проклятия, призраков там. Ну, иронично... От твоих слов галовианец поёжился. Тот факт, что ты восхищаешься подобными вещами многое говорит о том, в каком обществе ты росла. — Знаете, это... — его прерывает стук в дверь, на который ты кошкой испуганно дёргаешься, вцепившись пальцами в шарф, — не беспокойтесь. Вероятно это ваш заказ. В дверях молодой парень в форме передаёт поднос с двумя бокалами и бутылкой, внешний вид которой тебе особого доверия не внушает. Взгляд официанта, минуя Сандея, скользит к тебе и бровь его начинает медленно ползти вверх ровно до тех пор, пока закрытая дверь не скрывает от тебя лицо смущённого работяги. — У вас глаз намётан, миледи, — говорит юный глава, неспешно возвращаясь к тебе, — выбрать самое дорогое вино из всей барной карты наугад... — усмехается, на что ты мгновенно меняешься в лице, разочарованно выдыхая. — Так это было вино? — тянешь недоверчиво, — фу-у. Я его терпеть не могу. Сандей чувствует, как у него, в очередной раз за сегодня, дёргается глаз. — Так вы не будете? — Ну раз уже открыли, то буду, — тяжело вздыхаешь. Дарёному коню в зубы не смотрят, так или иначе. Дождавшись, пока он разольёт вино по бокалам, ты счастливо тянешься за своим и, со с трудом скрываемым отвращением, залпом его осушиваешь. Свой же Сандей едва успел взять в изящные пальцы. Ты и правда чудовище. — Так о чём я... — бубнишь, — так вот... да, начиная с двенадцати лет детство у меня было хорошее. А до... ну, нормальное. Родители считали меня дьявольским отродьем, потому что я на них была совсем не похожа. Ни внешне, ни характером. Я не была покладистой. В их бред особо не вникала. Сбегала постоянно из дома... били меня за это часто. Сандей опустил глаза, задумавшись. Мог ли он и сам стать таким? Если бы его жизнь сложилась иначе, если бы господин Гофер Вуд не взял их с сестрой под свою опеку, если бы на его плечи ещё в юном возрасте не свалился тяжёлый груз обязанностей, стал бы он таким же проблемным ребёнком, а после — совершенно одичалым человеком? Страшно представить. — Какому... Богу поклонялись ваши родители? — спрашивает, наблюдая за тем, как ты уже сама, совершенно наглым образом, наливаешь себе полный бокал вина. Терпеть не можешь? — Безликому Богу, — отвечаешь, — Не ищи лика Бога. Не произноси имени Его громко. Помни, что каждый шаг твой предопределён, а свобода — иллюзия, посланная в испытание. Не проси милости, ибо что можешь ты знать о милости Того, Кто не отвечает? — говоришь наигранно серьёзно, опустив руку на сердце, — Чти страдание своё. Не смейся громко, дабы не разбудить тех, кто спит в безмятежном неведении. Не надейся, ибо надежда — это последняя цепь, которую ты должен разорвать. Кто умер без покаяния, тот будет забыт. Кто покаялся — будет помнить свою вину вечно. Заметив ошарашенный взгляд Сандея, смеёшься. — Да, я не следовала заповедям, — усмехаешься, — негласие иго продвигает культ страдания, послушания и первобытный страх хаоса. А я не несчастная, непослушная и против хаоса ничего не имею. Лукавишь, конечно. В часы отчаяния по-прежнему, надрессированная, позорно прибегаешь к молитвам. Но выходит скверно. Будто сама твоя суть противится этому. — И что же... на вашей планете развита эта... религия? Ты делаешь круглые глаза, прежде чем глупо засмеяться. — Ну, если бы планета была размером с орех, может так и было бы, — закатываешь глаза, сделав крупный глоток вина, — у каждого народа свои Боги. Даже в моей родной стране куча представителей разных религий. Но самая распространённая, конечно, этого... Отца Небесного Огня. Сандей понимающе кивает. — А ваши бабушка с дедушкой. Какую веру исповедовали они? — Никакую. Они агностики были, — пожимаешь плечами, — а вы что исповедуете? Почему-то он отводит глаза. — Семья воспевает Шипе — Эона Гармонии. — Гармония... звучит хорошо, — киваешь, — погодите, а те напевы, которыми вы меня гипнотизировали... — Я взывал к помощи Эона. — Так она... он... оно... существует типа? — А ваше божество нет? — вскидывает бровь. — Не знаю... как видите, толку от него мало, — отвечаешь, — Безликий Бог не вмешивается в мирские дела и наказывает игнором. Просто рай для интроверта. — Быть может, пробыв здесь, вы и сами решите ступить на путь гармонии, — предполагает Сандей, на что ты недовольно морщишься. — Ну нет, хватит с меня вероисповеданий. Юноша усмехается, опустив взгляд в свой бокал. Ты успела выпить уже три. А он не сделал и глотка. — Позволите... — просит неуверенно, сжав пальцы на хрустальной ножке чуть крепче, — сделать кое-что с вашими волосами? Ты растерянно вскидываешь брови, но всё равно равнодушно пожимаешь плечами. Вот уж дотошный, даже работа мастеров его, по-видимому, не устраивает. — Валяйте. Сандей благодарно кивает. Пересадив тебя на диван и отыскав шпильки, садится за спиной, на что ты невольно ёжишься. Не привыкла подпускать кого-либо так близко и незащищённо, а позволять трогать — тем более. И всё же, когда его пальцы касаются твоей головы — невольно расслабляешься. Его прикосновения осторожны, обходительны. Ты не можешь видеть, что он делает, но можешь чувствовать. Тянет за отдельные прядки, собирая те наверху. Сначала с одной стороны, после — с другой. Это оказалось куда более приятно, чем утренние издевательства. То ли потому что теперь твои волосы не было так сильно спутанны, то ли Сандей, в целом, был намеренно, до щепетильности, аккуратен. — А в чём интерес, собственно? — спрашиваешь. Он отвечает не сразу. — Просто... любопытство. Не беспокойтесь. — Да я и не беспокоюсь... Закончив, он отходит назад, и ты оборачиваешься, позволяя взглянуть. Не знаешь, что он там увидел, но вид у него, по какой-то причине, был... растерянный. Даже подавленный. — Что? Плохо вышло? — спрашиваешь. Он поджимает губы, прежде чем ответить: — Нет. Вышло хорошо. Жестом указывает на, то самое, высокое зеркало, приглашая. Нерешительно ты подходишь, про себя размышляя, что он мог с тобой сотворить. Однако, ничего страшного или гадкого — булочки. Булочки из волос, как милые кошачьи ушки на вид. Ну или коричные синнабоны, тут уж кому как. — Это... — ты щуришься, склонив голову. Выглядит нелепо. Ты ведь взрослый человек, какие, к чёрту, булочки, — зачем? — Сказал ведь, любопытство, — хрипло ответил Сандей, наблюдая за тобой, — вы просто... очень похожи на человека, который научил меня их заплетать. Ты не замечаешь, как его бокал стремительно опустел.