Часть 1: Допрос с пристрастием

Беспокойный сон разрывается, как старая липкая ткань, медленно расходящаяся по шву. Тихая перебранка за дверью — шепот, переходящий в шипение — просачивается сквозь щели и наждачной бумагой цепляется за сознание. Для обычного человека — фон, белый шум, недостойный пробуждения. Но для тебя это скорее барабанная дробь. Ты спишь так же, как живёшь: чутко, осторожно, наготове. Каждый нерв натянут, каждая мышца помнит: услышала — подрывайся и беги. Если это человек, а не обращённый — беги ещё быстрее. Открыв глаза, поначалу лежишь неподвижно. Лишь тревожно прислушиваешься, едва различая чужие голоса за стуком собственного сердца. Память возвращается фрагментами: отель, комната... он. Медленно садишься на кровати, сонно зевнув. Ранее ты отключилась мгновенно, стоило голове коснуться подушки — впервые за... когда ты, в последний раз, вообще спала на чем-то мягком, а не на голом бетоне, свернувшись калачиком, с ножом в руке? Теперь же комната, наконец, проступала из тумана твоего усталого безразличия, пусть и по-прежнему неохотно. Тёмно-синие обои (по крайней мере, в полутьме они казались именно такими), испещрённые бежевым узором — причудливым, как оттиск раковины, оставленный на песке отступившим морем. Ниже — молдинг, серый и резной, холодное окаменевшее кружево. Пол смягчался пушистым ковром. Ты была уверена, что наощупь он такой же мягкий, как и на вид. В углу — кофейный столик. Рядом — кресла в форме... чашки. Ярко-оранжевые, как предупредительная окраска ядовитой лягушки. Или... как апельсин. Стены украшали зелень и картины в позолоченных рамах. Потолок, серый и безликий, казался скучным, но даже он не мог устоять нетронутым перед капризом местного дизайнера: лампы в виде дамских шляпок были молчаливыми свидетелями твоего здесь присутствия. Моргаешь пару раз, медленно проводишь ладонью по лицу, ощущая шероховатость сухой кожи. Уж больно здесь чисто и спокойно. Даже учитывая твоё незавидное положение, условия, на фоне сожжённого катастрофой мира, казались поистине царскими. Ты думала, что, уснув, вновь проснёшься в запертой кладовой заброшенного ТЦ от треска ломающейся двери. И тем не менее... это не так. Значит, это не сон. «О, это не сон», — повторяет протяжно ехидный голос в голове, и его звук напоминает отдалённо скрип старого дерева. Ты вздрагиваешь. Не потому что не ожидала его услышать, а потому что не ожидала услышать его сейчас, после бесконечно долгого молчания. Явный признак твоего сумасшествия. Или нет? Когда-то ты и в людей с крыльями не верила. Не знаешь, сколько времени прошло. Интуитивно определить тяжело, часов в номере не было. Окон — тоже, лишь мягкий, рассеянный свет, будто комната купается в вечных сумерках. Перевернувшись на бок, вздыхаешь. Стоило бы поспать, пока есть возможность. В твоей беспокойной жизни она выпадала нечасто. Повторно просыпаешься от резкого стука в дверь. Три точных удара костяшками по поверхности. Резко садишься, рукой зашарив по простыне, но, не найдя ничего, чем можно обороняться, рвано выдыхаешь. Это и не нужно, верно? — Да? — откликаешься хриплым после сна голосом. Поднимаешься на ноги, ожидая. Дверь открывается без звука, и в проёме возникает Сандей. Входит тихо, как тень на стене при дрожащем свете. Линии плеч, изгиб шеи, складки безупречного костюма — всё кажется нарисованным умелым иконописцем, а не живым. Улыбка. Всё та же — вежливая, ровная, без единой лишней морщинки у губ. Осанка — будто позвоночник ему вставили из стального прута. Правая рука за спиной, будто прячет что-то. А в левой... Куртка. Твоя. Потрёпанная, старая кожанка. Бесформленная, но любимая. В детстве тебе нравилось цепляться за неё, когда дедушка катал тебя на мотоцикле по округе. И, каким бы святым Сандей не казался со стороны, его прикосновения к любимой вещи тебя ревностно нервировали. — Вы хорошо спали, миледи? — спрашивает он, смерив тебя холодным, изучающим взглядом, словно ты — редкий экспонат в его коллекции. А может так оно и было. Ты мнёшься, поджимая пальцы на ногах, и те щекотно зарываются в ковёр. Действительно мягкий. — Да... — отвечаешь, — ночью... или когда-там... кто-то спорил под дверью. Сандей едва заметно вскинул брови, вздохнув. — Должно быть, охрана. Приношу свои извинения. — Да всё нормально. Я просто чутко сплю. Он кивает. Протягивает тебе куртку, и ты тут же опасливо выхватываешь её, прижав к груди. Пахнет... приятно. Чем-то древесным, с оттенком лаванды. Ты невольно сжимаешь пальцы, чувствуя, как под ногтями застревают нитки старой подкладки. Они даже твою кожу с твоей куртки сняли. Интересно, когда дело дойдёт до тебя? — Её постирали? — щуришься. — Разумеется. Насчёт остальной вашей одежды... — Её выбросили, да? Без разницы, — отмахиваешься. Эти вещи всё равно не были твоими. Их потеря... ничего не значит. Разве что альтернатива радовала не сильно. Платье... женственное. Белое, воздушное — будто завернули в лепестки цветка, который, из-за тебя, уже начал подгнивать изнутри. Ты избегала всего, что видом напоминало чистоту и невинность — слишком опасно носить на себе то, чего в мире уже давно нет, но к чему он так настойчиво тянется, чтобы испортить. Сандей кивнул, едва заметно скривившись. Ты не просила вернуть это рваное безобразие, и это определённо плюс. — Вы, должно быть, проголодались, — говорит он обманчиво ласково, голос его струится, как мёд, — прошу за мной. Ты замираешь, удивлённо вскинув бровь. Надеваешь домашние тапочки, предоставленные отелем, накидываешь поверх платья дедушкину кожанку и спешно подходишь к юноше. — Я привыкла голодать, но раз уж предлагаете — не откажусь. Только... подождите пару минут. Я... умоюсь, что ли. Сандей кивает с вежливой улыбкой. — Конечно. Я подожду вас снаружи. Не торопитесь. Ну и что, что каждая его свободная минута на счету? Ты выходишь быстро — слишком быстро, будто убегаешь, хотя формально идешь рядом. Сандей движется бесшумно, его улыбка застыла, как у кота, что уже наелся, но все равно наблюдает за испуганной мышью. Коридоры, которые прошлой ночью ты рассмотреть не удосужилась, да и сейчас не особо горела желанием, ничуть не изменились. Были всё такими же чистыми. Будто кто-то тщательно вылизал каждую поверхность, стерев даже память о существовании пыли. Лишь сейчас ты обратила внимание на то, что двери формой напоминали замочную скважину — узкие, вытянутые. Весь этот отель — чья-то безумная фантазия, материализовавшаяся в холодных стенах и ровных линиях. И почему-то... Пахнет детством. Тем самым, фальшивым, где «все было хорошо». Но ты не говоришь этого вслух. Просто прибавляешь шаг. Сандей идёт неспешно, но, заметив, что трудностей с передвижением у тебя нет, чуть ускоряется. Его шаги бесшумны, будто он не идёт, а парит над полом. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, голос его звучит тихо, но словно эхом отзывается у тебя в голове, — как ваша рука? Ты поджимаешь губы, рефлекторно поправив рукав. — Нормально. Только чувство, будто всё ещё сплю. Юноша кивает. — О, об этом не волнуйтесь. В Асдане достаточно высокая концентрация мемории, может наблюдаться лёгкое головокружение. Уверяю, если вам станет хуже — я помогу вам настроиться, — объясняет он, вот только едва ли ты поняла хоть что-то из им сказанного. Больше одного незнакомого слова в предложении, и ты уже вне игры. Настроиться... ты что, сломанный телевизор? Но отвечаешь лишь: — Ладно. Вы проходите на смежный балкон. Его ты тоже ночью не успела разглядеть. Была немного... занята опорожнением желудка. Вверх, на этот раз, предусмотрительно не смотришь, но одного взгляда на многочисленные этажи достаточно, чтобы голова пошла кругом. Они уходят ввысь, словно ступени в небо, теряясь в дымке. — Прошу, — Сандей кивает на небольшой столик у перил. Такой же, как в твоём номере. Кресла — тоже. Оранжевые. На столе: Две чашки. Чай. Пар, извивающийся сизыми языками. И... Картошка фри. Одна порция. Твоя. Конечно же он не будет есть при тебе. Это было бы слишком человечно, — Вам понадобятся силы. Ты опускаешься в кресло — медленно, будто боишься, что оно исчезнет под тобой. Обивка плотная, и апельсинами совсем не пахнет. Лягушками тоже, наверное (не то, чтобы ты их нюхала). Искусственная кожа, холодная и чуть липкая, словно только что снятая с чужого тела. Она не принимает форму твоего веса. Не запоминает тебя. Просто терпит твое присутствие — как и все в этом месте. — Силы для чего? — щуришься. Неужели очередной допрос? Или чего похуже? Сандей в ответ загадочно улыбается. — Узнаете позже. Не волнуйтесь. Просто ешьте. Элегантно он присаживается на соседнее кресло, лениво закинув ногу на ногу. Его движения плавные, точно вымеренные, будто заученные по учебнику "как вести себя уверенно". Это немного, да забавно. В его чопорном присутствии кожа зудит, но голод — не тётка. Ты вцепляешься в картошку пальцами, не глядя. Первая же порция —мороженое. Сладко-соленый ад на языке. Послевкусие как от поцелуя с незнакомцем — приятно ровно до той секунды, когда понимаешь, что это неправильно. Впрочем, тебе то откуда знать. Сама целовалась раза три, от силы. Сандей наблюдает, сжимая в руках ручку небольшой чашки. Губы касаются позолоченного края, но взгляд... Взгляд не отрывается от тебя. Холодный. Прозрачный. Ты стараешься не смотреть в ответ. Ешь молча. Но тебя, всё же, несколько напрягает, что он совсем не задаёт вопросов. Когда из кармана Сандей достаёт нечто тебе незнакомое, прямоугольной формы, ты замираешь с картошкой на полпути ко рту. Это ещё что за любопытная коробочка? Юноша не был уверен до конца в том, как именно стоит оценивать твои любопытные взгляды. Неужто пытаешься подсмотреть? Его бровь чуть приподнимается — настолько, чтобы показать: он отметил твой интерес. Поворачивает предмет в пальцах, отводит чуть в сторону и усмехается тому, как пристально твой взгляд следит за его рукой. — Вас что-то беспокоит, госпожа Лана? — усмехается. Ты неловко хмуришься в ответ. — Что это? — киваешь на загадочный гаджет, — зачем вы его гладите? Его бровь взлетает — почти незаметно, но достаточно, чтобы нарушить безупречную маску. Пальцы на мгновение разжимаются, и холодный прямоугольник едва не выскальзывает из них — редкая оплошность для таких, как он. Дикарка. Это слово повисает в воздухе, неозвученное, но ощутимое. Было логично предположить, что, вероятно, технологии твоей родной планеты были, в определённой степени, ограниченными. Но видеть это в твоих глазах — впервые. И это... Забавно. — Телефон, госпожа. Средство связи и безграничный доступ в мировую сеть. У вас на родине были какие-нибудь средства связи, или вы отдали предпочтение почтовым голубям? Ты моргаешь. Слишком часто. Как? Как они умудрились уместить всё в этом маленьком прямоугольнике? — У нас... — голос предательски срывается, — были аппараты. Громоздкие. Со шнурами. Но... функциональные. Как у меня в номере. Почти. В его глазах мелькает что-то, помимо холодного рассчёта — Не насмешка. Интерес. Вновь как коллекционера к редкому, уродливому экземпляру. Ты сжимаешь кулаки под столом. — Телефоны в номерах служат для связи с персоналом отеля, — объясняет, — Остальное — исключительно дизайнерское решение. — Ясно, — пожимаешь плечами. Не желая возвращаться к тишине, спрашиваешь, — а что здесь есть вообще? Ну, кроме отеля. — Здесь? — Ну... в Пенаконии, — отвечаешь, надеясь, что название запомнила правильно. Не хочешь выглядеть ещё большей дурой. Губы Сандея дрогнули — настолько незаметно, что это едва ли можно было назвать улыбкой. — О, вы удивитесь. Ты склоняешь голову. — В последнее время, — говоришь, цедя слова сквозь зубы, — только этим и занимаюсь. Он хмыкает. Коротко. Сухо. — Не вы одна, госпожа. В его глазах — странное подобие понимания. Но это иллюзия. Как и все в этом месте. Уже в номере он указывает на кресло — один точный жест, без лишних слов. Ты садишься. Не потому что хочешь, а потому что альтернативы нет. Тот факт, что он не акцентирует внимания на твоём положении, ни на секунду не отменяет его. Сандей не стоит над тобой. Он присаживается в кресло напротив, нога за ногу, пальцы сплетены на колене. Поза расслабленная, в своём превосходстве он уверен. — А теперь, — Сандей едва заметно усмехнулся, и эта натянутая кошачья улыбка тебе совсем не понравилась, — думаю, вам пора ответить на пару вопросов, миледи. Ты хмуришься — нервно пальцами поймав прядь собственных волос. Сухая. Жесткая. Как солома после пожара. Ты заминаешь ее, машинально скручивая в жгут, и чувствуешь, как взгляд Сандея цепляется за это движение. Оно его донельзя раздражает. Ты — эстетический кошмар: волосы, которым давно нужен уход; ногти, обрезанные неровно, как будто в темноте и дрожащей рукой, а может, и вовсе, обгрызанные; губы, потрескавшиеся от ветра и нехватки воды; шрам на руке — грубый, неровный, зашитый явно не в стерильных условиях. Ты — живое оскорбление его безупречного мира и тебя это, кажется, совсем не беспокоит. Была ли она такой? Тогда он об этом не задумывался. — Разве эти... гончие не спросили всё, что хотели? — Верно, — кивает он, — теперь хочу спросить я. Ты пожимаешь плечами. Достаточно безобидно, но что-то в нём тебя напрягает. Существам с крыльями, ты знаешь, в принципе, доверять не стоит. — Я воздействую на ваше сознание. Зрение может помутниться, но, прошу, не пугайтесь. Вы в безопасности, если я, конечно, не сочту, что вы представляете угрозу, — говорит он. Слишком ласково для того, что именно говорит. Ты чувствуешь опасность даже сквозь эту фальшивую нежность. Напрягаешься. Как? Как он собирается копаться в твоей голове? Гипноз? Технологии? Или та штука, что вживили тебе в мозг? А может, ему что-то известно о вирусе? Вопросы жгут язык, но ты глотаешь их. Лишь киваешь с напускной уверенностью. Когда он протягивает руку, ты дёргаешься. Спина вжимается в кресло, пальцы вцепляются в подлокотники. Не трогай меня. Не подходи. Но он и не собирается. Не касается. Лишь говорит. И его голос звучит чётко лишь поначалу. Потом — раскалывается. Проникает в череп, обволакивает мозг, эхом стучит по внутренностям. — О Трёхликий Дух, прошу, сожги её язык и ладони раскалённым железом, — Ты хочешь что-то сказать, но твой рот заполнен его словами, его голосом, его присутствием, — чтобы она не смогла лгать или давать ложные клятвы. Рана на предплечье вспыхивает — внезапная, жгучая волна боли, будто кто-то влил расплавленный свинец прямо в вены. Денница. Она шевелится под кожей, как живая, противясь его словам, его вторжению. Ты сжимаешь зубы, но не кричишь. К боли ты привыкла, а демонстрировать ему свою слабость — опрометчиво. Если он не знает о вирусе, то пусть и дальше остаётся в неведении. Зрение по краям расплывается, обволакиваемое разноцветными разводами, подобно каплям бензина в дождевой луже. — Это... — шепчешь, чувствуя нарастающую панику. Сжимаешь в пальцах обивку, и он, видя твой испуг, качает головой. — Не стоит бояться. Вам ничего не угрожает. — Вы угрожаете, — щуришься. Сандей снисходительно усмехается. — Я прошу Эона пролить свет и буду задавать вопросы от Её имени. У вас есть сто тринадцать секунд на то, чтобы доказать свою невиновность. Твоя бровь взлетает вверх — непроизвольно, почти дерзко. Усмешка кривит губы — неуместная. — Ангельское число? Серьёзно? Плечи Сандея мелко вздрагивают в коротком смешке. — Вы прекрасно осведомлены. Ты не спрашиваешь, что за, чёрт возьми, Эон и Она. Ты не спрашиваешь, что будет, когда время закончится. Сто тринадцать секунд — уже ответ. Хотя быть готовой, конечно же, хотелось. — Ваше имя — Лана? Слова падают в тишину, как камень в воду. Ты не знаешь, проверочный ли то вопрос, или он правда тебе не верит. Тем не менее, своего имени тебе скрывать незачем. — Да. Сандей кивает. Едва уловимо хмыкает. Ты не знаешь, что бы это могло значить. — Вы человек? — Да..? Но голос уже не такой твердый. Ненавидишь неоднозначные вопросы. Вонзающиеся, как скальпель между ребер, туда, где ты сама не решаешься копаться. Болезнь. Мутация. Проклятие. Не привилегия, не дар — только медленное разложение, плоть, упрямо перекраивающая себя по чужим лекалам. Но ты ведь не заражённая. Ты носитель. У тебя иммунитет. Значит... на этот вопрос нет правильного ответа? Недомонстр, недочеловек. Просто чья-то жестокая шутка. Сандей кивает. — Представляете ли вы какую-либо опасность для Пенаконии, её гостей и жителей? — его голос становится холоднее, и ты чувствуешь, как что-то внутри тебя сжимается в ответ, будто пытаясь защититься от этого внезапного мороза. Ловишь себя на мысли, что твоя уверенность — всего лишь тонкий лед над бездной, который вот-вот треснет. Откуда тебе знать? До сих пор твоё состояние было стабильным, но ведь всё зависит от случая. Твоё тело — бомба замедленного действия, и ты понятия не имеешь — взорвётся ли она, когда истечёт таймер, или окажется холостой. — Я... я не знаю. Юноша вскидывает бровь. Его черты застывают, становятся резче. — Вот как. — Спросите, упадёт ли на вас завтра кирпич, — говоришь, и твой голос звучит резче, чем планировалось. Бровь дергается вверх, — откуда мне знать? Пауза. Ты вдыхаешь, пытаясь сгладить остроту: — Я... не хочу никому вредить. Мне это незачем. Сандей кивает — медленно, словно отчитывая секунды перед приговором. Его пальцы складываются в замок. — Вы знаете что-либо о том, как попали сюда? — Нет, — поджимаешь губы. Ты ждешь каверзного уточнения, насмешки, даже обвинения — но вместо этого наступает тишина. Нечто плотное, вязкое, наполненное невысказанными мыслями, которые он методично перебирает в голове, скрываясь за напускной маской обходительного спокойствия. — Вы говорите правду? Ты растерянно хмуришься. — Да. Он меняется. Всего на мгновение. Внимательные глаза расширяются, становясь почти человечными в своём удивлении. Пальцы тянутся к подбородку, и он задумчиво хмыкает, слегка склонив голову. — Любопытно... — шепчет. Ты не понимаешь, что конкретно его так удивило в твоём ответе, — неужели вы эманатор? Ты морщишься, и это рефлекс, почти животный — реакция на непонятное, незнакомое слово, которое звучит как какой-то диагноз. — Знаете, если вы продолжите использовать какие-то непонятные термины, я вряд ли смогу ответить на вопросы. Он поднимает на тебя взгляд, и впервые за сегодняшний день ты видишь в нем что-то, что увидеть не ожидала: растерянность. Настоящую, глубокую. — То был первый вопрос, на который вы не солгали... — говорит, невесело усмехнувшись. Его голос тихий, слабый от лёгкого бессилия. Впервые он сталкивается с такой позорной осечкой, чувствуя себя неопытным мальчишкой. Дело в тебе, или Она вдруг отвернулась от него? — и ответ полностью противоречит всем тем, что вы уже успели дать. Ты чувствуешь, как что-то в воздухе меняется — не в твою пользу. Замечательно. Этот вылизанный религиозный фанатик не умеет обращаться со своими гипнотическими штуками, а все камни в твой огород? — Бред. Я с самого начала говорила правду, — чувствуешь, как веки напрягаются от внезапной вспышки раздражения, — Может не во мне тут дело, а? — щуришься. Сандей кривится, будто твои слова — яд, который смог просочиться сквозь его кропотливо выведенную клетку. Серьёзно смеешь намекать, что это его ошибка? Впервые за долгое время Сандей испытывал мерзкое, липкое волнение. Неприятное, как случайное прикосновение к пауку. Привыкший контролировать всё, сейчас он чувствовал себя глупцом, угодившим в чужие сети. И чем больше двигался — тем больше запутывался в них. Вопрос лишь в том, умелая ли ты обманщица, или такая же жертва чужих манипуляций. А может, ты, и вовсе, мерзкая недотёпа, которая каким-то образом смогла принять облик той, что когда-то была ему очень дорога? Его пальцы сжимаются в кулаки, но лицо остается безупречным. Только глаза выдают ярость. Не на тебя, а от того, что не понимает. Он ненавидит не понимать. Прокашлявшись, задаёт вопрос: — Мы с вами прежде... встречались, миледи? Слова повисают в воздухе тяжёлые, как рояль, который вот-вот свалится на голову. — Нет. Просто, чётко, без колебаний. Ты радуешься простому вопросу, а он не может понять. Правда не может понять. Твои слова — правда. Нои же — ложь. Одновременно. Где-то в глубине твоего сознания раздается вздох — раздраженный, усталый, знакомый. И всё затихает. Сандей растерянно приоткрывает губы. Едва заметно, но для его безупречного контроля это катастрофа. Крылья за его ушами взволнованно дёргаются, перо падает на пол, бесшумно, как первая снежинка. Связь оборвалась сама по себе.