Внедрение

Нервная дрожь не отпускала Норт даже под утренним солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна коридоров. Каждый теневой уголок, каждая ниша казались убежищем для тех... Она так резко обернулась на шорох за спиной, что пожилая постоялица в ярком халате едва не выронила книгу. "Ох, дитя! Ты меня напугала!" – женщина прижала руку к груди. "Извините! Простите!" – пробормотала Норт, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Она проскочила мимо, почти бегом, в столовую. Три пары глаз мгновенно устремились на нее, как только она переступила порог. Джексон, Денни и Салли сидели за столом, уставленным завтраком – омлеты, тосты, свежие фрукты. Но аппетита у них явно не было. Их лица отражали тревогу и ожидание. "Норт! Дорогая!" – Салли вскочила первой, ее голубые глаза широко раскрылись при виде бледного, изможденного лица сестры. – "Ты выглядишь... Боже, что случилось этой ночью?" Норт молча подошла к своему месту, с трудом опустилась на стул. "Я... я видела," – начала она тихо, голос предательски дрогнул. – "Прошлой ночью. У моей двери." Она описала все. Трех теней в темноте. Их устрашающие очертания – мощного великана, одноглазого громилу и того, светловолосого, с его леденящим душу хихиканьем. Звук ногтя, скребущего по дереву. И самое страшное – лица в замочную скважину. Она не жалела красок, описывая бугры, шрамы, пустую глазницу, торчащие острые зубы. Говорила о леденящем ужасе, о бессонной ночи, проведенной в углу, о чувстве, что за дверью стояла сама первозданная жуть. Салли ахнула, прикрыв рот рукой. Денни оставался спокоен, его карие глаза стали темными от непонятной эмоции. Джексон сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, но пальцы сжались в кулаки на скатерти. "Ох, Норт, милая..." – Салли первой нарушила тягостное молчание. Она протянула руку через стол, но Норт инстинктивно отдернула свою. – "Это... это просто работники. Наши дальние родственники, которые живут здесь и помогают по хозяйству. В подвале, в подсобках." "Работники?" – Норт не поверила своим ушам. – "С такими... лицами? Они выглядели как... как...!" "Норт!" – голос Джексона прозвучал резко, как удар хлыста. Он тут же смягчил интонацию, но властность осталась. – "Это некрасиво. Они не виноваты в том, как выглядят. Это... наследственность. Они безобидны. Просто немного... диковаты. Не социализированы. Им, наверное, стало любопытно увидеть найденную сестру. Они не опасны. Совсем." Его синие глаза пытались излучать уверенность, но Норт уловила тень лжи. "Но почему они крались? Почему не ответили? Почему так... смотрели?" – настаивала Норт, чувствуя, как внутри снова поднимается паника. "Они другие, Норт," – мягко вступил Денни. Его рука легла поверх руки Норт, как бы успокаивая. – "Они не умеют общаться. Не понимают людей. Просто... пришли посмотреть. Неловко получилось. Мы поговорим с ними, чтобы больше не пугали тебя. Обещаем." Обстановка была натянутой, как струна. Норт молча ковыряла вилкой омлет. Обещания звучали пусто. Но что ей оставалось? Сбежать? Куда? В никуда? Семья... Они же семья. Они приняли ее. Налили кофе. Успокаивали. Она сделала усилие, пытаясь поверить. Немного поела. Разговор осторожно перевели на нейтральные темы – погоду, планы по ремонту. Напряжение понемногу спадало, смягчаемое бархатным голосом Джексона и заботливыми взглядами Салли. Но ледяной осколок страха все еще сидел глубоко внутри. После завтрака Джексон встал. "Как и обещали, сестра. Пора показать тебе твои корни. Настоящие." Они провели ее в дальнее крыло отеля, куда, казалось, не ступала нога гостя уже десятилетия. Воздух был спертым, пахнул пылью, нафталином и замшелой бумагой. Джексон сдернул тяжелые чехлы с мебели – старинные кресла, резной стол. Но главное было на стенах. Портреты. Десятки портретов, висевших рядами в тяжелых рамах. Начиная с пожелтевших, написанных маслом образов XVIII века – суровые мужчины в рабочих камзолах, женщины в льняных одеждах с усталыми взглядами – и заканчивая черно-белыми, а потом и цветными фотографиями XX века. "Вот они, Норт," – сказал Денни с непривычной гордостью. – "Наши предки. Кровь Хилликеров. Мы всегда держались особняком. Семья – наше все. Наша крепость. Наша сила." Норт медленно шла вдоль стены, вглядываясь в лица. Изумление смешивалось с тревогой. Да, черты... знакомые. Разрез глаз, как у нее и Денни. Определенная линия подбородка, как у Джексона. Пшеничные волосы, как у Салли на некоторых фото. Но с каждым поколением что-то менялось. Что-то... ухудшалось. Лица становились грубее, взгляды – подозрительнее. И еще... На ранних групповых снимках, семейных сборищах конца XIX - начала XX века, на заднем плане, в тени деревьев или у края кадра, всегда стояли несколько фигур. Закутанных в темные, грубые плащи с капюшонами, наброшенными так низко, что лиц не было видно вовсе. Балдахины. Как у монахов, но без намека на благочестие. Их было мало – один, два, редко три. "Кто это?" – спросила Норт, указывая на одну такую фотографию 1920-х годов. На переднем плане – строгая семья в добротной одежде. Сзади, у сарая – три закутанные фигуры. Салли обменялась быстрым взглядом с братьями. Джексон подошел ближе. "Это... тоже наши," – сказал он, его голос потерял бархатистость, стал ровным, почти бесстрастным. – "В нашем роду, веками живущем в этих горах, в изоляции... иногда рождались такие. Как те, кого ты видела прошлой ночью." Норт почувствовала, как по спине пробежали мурашки. "Мутации? Родовые болезни?" – вырвалось у нее. Она сразу пожалела о своей прямотой. Денни фыркнул, но не с юмором, а с раздражением. Джексон лишь тяжело вздохнул. "Изоляция, Норт. Чистота крови. Необходимость сохранить род сильным, не смешиваясь с... чужими," – объяснил он, тщательно подбирая слова. Его взгляд скользнул по портретам предков. – "Иногда природа дает сбой. Но они – не изгои. Они – часть семьи. Невинные в своей... особенности. Мы заботимся о них. Держим вдали от посторонних глаз, чтобы их не пугали и не обижали. Как детей." Он положил тяжелую руку Норт на плечо. Его ладонь была горячей, влажной. "Теперь ты это знаешь. Ты – одна из нас. Ты должна принять это. Всех нас." Норт взглянула на последние фотографии. 1950-е, 60-е, 70-е... Количество "нормальных" родственников на снимках сокращалось. А балдахинов... балдахинов становилось все больше. Они уже не стояли сзади – они теснились по краям, их темные фигуры занимали все больше места в кадре. А потом, на фотографиях 80-х годов и позже... балдахины исчезли. Вместо них на семейных снимках были только Джексон, Денни, Салли в детстве и подростковом возрасте, их родители, лица которых казались усталыми и напряженными. И... пустота на заднем плане. Будто тех, кто был под балдахинами, перестали фотографировать. Или... их стало слишком много, чтобы показывать. Норт молчала. Слова Джексона о "чистоте крови" и "невинности" звучали как страшное, двусмысленное эхо. Она поняла намек. Поняла слишком много. И поняла, что спросить прямо – "Это из-за инцеста? Из-за того, что вы веками женились на своих?" – значило сорвать последние покровы с этой жуткой семейной идиллии. Страх перед ответом, перед тем, что может последовать за такой прямотой, был сильнее любопытства. Она лишь кивнула, отводя взгляд от последнего портрета, на котором юный Джексон смотрел в камеру с преждевременной суровостью. "Я... понимаю," – прошептала она. Но понимала ли? Она понимала только одно: стены этого роскошного отеля, увешанные лицами предков, вдруг стали казаться ей стенами многолетней тайны. Дни в Хоббс-Спрингс текли странно. После шока от "семейного альбома" и леденящего душу откровения о балдахинах, Норт пыталась ухватиться за нормальность. Она плавала в прохладных минеральных бассейнах, слишком настойчиво рекомендованных Салли "для успокоения нервов", читала пыльные романы в библиотеке с видом на бесконечный лес, гуляла по ухоженным дорожкам среди цветников. Все это было красиво, спокойно, дорого. Она старалась не думать о пустых глазницах на старых фотографиях, о влажном пожатии руки Джексона, когда он говорил о "чистоте крови". Старалась не вспоминать ночных гостей. Но тень сомнения росла, питаемая уклончивыми ответами и слишком внимательными взглядами "братьев и сестры". Особенно Денни – его карие глаза, так похожие на ее собственные, часто останавливались на ней с выражением... ожидания? Изучения? Однажды после обеда, под предлогом поиска новой книги, Норт свернула не в гостиную, а в служебный коридор. Воздух здесь был другим – пахло моющими средствами, старостью и чем-то еще, тяжелым, мясным. Любопытство, острое и опасное, гнало ее вперед. Она миновала прачечную, кладовку и уперлась в массивную дверь с вывеской "Кухня №2. Персоналу". Дверь была приоткрыта. Норт заглянула внутрь. Это была не уютная кухня ресторана для гостей. Это была промышленная бойня. Высокие потолки, выложенные кафелем стены, сливы в полу. Огромные холодильники-рефрижераторы гудели, как спящие звери. Посредине стояли массивные металлические столы из нержавейки, похожие на операционные. На стенах висели инструменты – не поварские ножи для филигранной нарезки, а тяжелые тесаки, пилы по кости, крючья для подвешивания туш. Большие котлы, в которых можно было сварить целого кабана, стояли у стены. "Охота..." – прошептала Норт, вспоминая небрежное замечание Джексона. Но что они охотят? Кабана? Оленя? Размеры инструментов вызывали сомнения. Внезапно громко скрипнула задняя дверь кухни. Хриплое рычание и тот самый, леденящий душу, хихикающий смешок ворвались в помещение вместе с порывом воздуха, пахнущего сыростью леса и... медью. Сердце Норт остановилось, потом забилось с бешеной силой. Они! Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Она метнулась вглубь кухни, к самому большому холодильнику. Между его холодным боком и кафельной стеной была узкая щель, едва достаточная, чтобы втиснуться. Норт вжалась туда, прикрыв рот ладонью, стараясь не дышать. В кухню ввалились Трое. Пилозубый, высокий и мощный тащил за ноги что-то тяжелое, завернутое в грязный брезент. Одноглазый толкал тушу сбоку, издавая короткие, довольные урчания. Трехпалый скакал вокруг, хихикая и почесывая длинными, грязными ногтями свою шею. С громким бух! Тушу швырнули на ближайший металлический стол. Брезент развернулся. Норт едва подавила вопль. Это был не олень. Не кабан. Это был человек. Мужчина. Средних лет. Его одежда – походные штаны и рубашка – была порвана и в бурых, запекшихся пятнах. Лицо... Лицо было обезображено – глубокие рваные раны, сломанный нос, один глаз заплыл кровью. Он был мертв. Совершенно, бесповоротно мертв. Трое стояли над ним, как шакалы над падалью. Пилозубый провел толстым пальцем по груди мертвеца, потом облизал его, издав громкое чавканье удовольствия. Его глаза блестели хищным восторгом. Одноглазый что-то хрипло пробормотал, указывая на ногу. Трехпалый захихикал и схватил с полки огромный тесак. Они работали быстро, с ужасающей, слаженностью. Трехпалый, несмотря на свою внешнюю хлипкость, легко поднял тесак и рубанул по суставу. Кость хрустнула с отвратительным, влажным звуком. Одноглазый тут же подхватил отрубленную ногу и с довольным рыком отнес ее к раковине. Пилозубый тем временем вспорол брюшину тесаком – внутренности, темные и блестящие, хлынули на стол. Он запустил туда руку по локоть, что-то вытаскивая, и сунул кусок в свой широкий, усеянный острыми зубами рот, чавкая. Норт сжимала рот рукой так сильно, что чувствовала вкус крови на губах. Ее тошнило. Голова кружилась. Весь мир сузился до этой кровавой бойни, до хлюпающих звуков, рычания и хихиканья, до невыносимого, металлического запаха свежей крови и смерти, который заполнял ноздри, лез в горло. Она видела, как Пилозубый отрезал куски мяса с бедра, бросая их в большую миску. Видела, как Одноглазый сноровисто отделял мясо от костей на руке. Видела, как Трехпалый возился с головой... Она ждала, затаившись в своей щели, пока трое, закончив первичную разделку, не стали относить куски мяса к холодильникам. Пилозубый взял миску с нарезанным "филе", Одноглазый – кости, завернутые в брезент видимо, для утилизации? Трехпалый, хихикая и облизывая окровавленные пальцы, потащил останки головы и кисти рук к задней двери – "на закуску" или для чего-то еще. Пока их спины были повернуты, Норт выскользнула из укрытия. Ноги были ватными, но адреналин гнал ее вперед. Она метнулась к двери в коридор, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме как бежать. Бежать прочь от этого ада из кафеля и крови, от этих монстров, от "семьи", которая оказалась кланом каннибалов. Она выбежала в служебный коридор, прижалась к холодной стене, пытаясь перевести дух. Из кухни доносилось довольное рычание и звон брошенного на пол тесака. Они не заметили ее бегства. Пока. Что делать? Куда бежать? Мысли метались. Предупредить постояльцев? Но кто ей поверит? Обратиться к Джексону, Денни, Салли? Они знают? Они часть этого. Вдруг весь этот курорт – фасад. Единственный выход – бежать. Сейчас. Пока не поздно. Пока ее не отвели в ту самую "лучшую комнату" в последний раз. Норт выпрямилась, оглядывая пустой коридор. Где выход? Где ее комната с вещами и телефоном? Она помнила только путь в роскошные крылья. Этот лабиринт служебных помещений был ей незнаком. Каждая дверь могла вести как к свободе, так и прямиком к ним. К тем, кто стоял под балдахинами на фотографиях. К тем, кто ждал ее в здесь все эти годы. Она сделала шаг в неизвестность, сердце колотилось, как барабан набата. Запах крови все еще стоял в ноздрях. Вкус того "невероятного" мяса вдруг вспыхнул во рту, вызывая новый приступ тошноты.