Шепот крови.

Возвращение в отель было похоже на выход из одного кошмара в другой. Трехпалый остался у кромки леса, помахав ей своей трехпалой рукой – жест одновременно жуткий и по-детски наивный. "До... до встречи," – пробормотала Норт, чувствуя нелепость слов. Он лишь хрипло захихикал и растворился в сумерках, как лесной дух. В гостиной Джексон, Денни и Салли сидели у потухающего камина. Их разговор оборвался на полуслове, когда она вошла. Три пары глаз – синие, карие, голубые – устремились на нее, сканируя, оценивая. "Готова, сестра?" – Салли встала, ее улыбка была шире обычного, но глаза оставались острыми, как лезвия. – "Пойдем знакомиться с семьей. По-настоящему." Они повели ее не через парадный вход, а через черный ход, мимо той самой зловещей двери в подвал. Ночь была безлунной, лес стоял черной стеной. Джексон зажег мощный фонарь, луч света резал тьму, выхватывая узкую, едва заметную тропу, уходящую в чащу. Воздух был влажным, густым, пахнущим прелью и чем-то кислым, гнилостным. Шли молча. Шаги Норт спотыкались о корни, сердце колотилось где-то в горле. Что ее ждет? Тропа вывела на небольшую поляну. Или то, что когда-то ею было. Теперь это был жалкий поселок ветхих, покосившихся лачуг, сложенных из гниющих бревен и ржавого железа. Из теней вышли фигуры. Они. Не просто трое. Их было больше десятка. Мужчины, женщины, даже несколько подростков. Все – изуродованные. Лица, искаженные буграми, шрамами, отсутствующими глазами, неестественно широкими ртами. Кривые спины, перекошенные конечности. Они копошились у костров, жались к стенам лачуг, с тупым вожделением смотря на их группу. Глаза, которые поднялись на Норт, светились не злобой, а любопытством, смешанным с робостью и... надеждой? "Вот она, наша семья," – голос Денни прозвучал громко в зловонной тишине. Он не пытался смягчить удар. – "Наше наследие. Наша боль." Джексон шагнул вперед. "Вырождение," – сказал он холодно, как констатируя факт. – "Плата за чистоту крови, за века изоляции. Они не могут продолжать род. Женщины здесь либо не могут выносить дитя, либо умирают при родах. А те, кто рождается..." Он кивнул в сторону нескольких особенно жалких, слюнявых существ, сидевших на корточках. – "...нежизнеспособны. Или еще хуже." Салли положила руку на плечо Норт, ее прикосновение было теплым и цепким. "Они не могут управлять курортом. Не могут поддерживать семью в силе. Но наша кровь. Наша обязанность – заботиться. Кормить." Она посмотрела на Норт, и в ее глазах горел странный огонь – смесь жалости и презрения. – "Вот почему ты так важна, Норт. Чистая. Сильная. Ты не дашь клану Хилликеров вымереть." Они усадили ее на пень у самого большого костра. Жители поселения, заинтересованные новым лицом, начали сжимать кольцо. Их дыхание, хриплое, с хлюпающими звуками, обдавало ее лицо. Толстые, корявые пальцы тянулись к ее пшеничным волосам, трогали бархат платья, осторожно, как дети, трогали ее руку. Их прикосновения были липкими, холодными. Норт сжалась внутри, волосы встали дыбом. Это было хуже, чем страх перед Трехпалым – это была жалкая, массовая, неосознанная навязчивость. "Отойдите!" – рявкнул Джексон, его баритон гулко прокатился по поляне. – "Не пугайте сестру!" Фигуры отпрянули, заворчав, но не ушли. Они стояли на почтительном расстоянии, их искривленные лица, освещенные пламенем, были обращены к Норт с немым, жадным ожиданием. "Выпей, сестра," – Салли протянула ей грубую деревянную чашу. Внутри плескалась темная, почти черная жидкость, пахнущая крепко заваренной горькой травой и чем-то сладковато-приторным. – "Наш семейный отвар. Для единения." Норт колебалась. Глаза Денни, пристальные и требовательные, не отпускали ее. Джексон смотрел свысока. Салли улыбалась, но в улыбке читалось: Отказаться нельзя. Ради видимости покорности. Ради будущего, уже трещащего по швам плана. Она взяла чашу. Жидкость обожгла губы, вкус был отвратителен – крепкий, терпкий, как перестоявший чай, с явным привкусом настоявшегося вина и какой-то землистой горечи. Она сделала глоток. Потом еще. Выпила до дна, подавив рвотный спазм. "Вот и умница," – прошептала Салли, забирая пустую чашу. Эффект наступил быстро. Тепло разлилось по животу, поплыло в голову. Мир вокруг костра начал терять четкость. Очертания жалких лачуг, уродливых лиц, пламени – все поплыло, заколебалось. Голоса братьев и Салли доносились как сквозь вату, медленные, густые, проникающие прямо в сознание, минуя разум. "...Курорт... наш оплот... твое место там..." "...Сильная... мать сильных..." "...Наша... спасение семьи..." "...Твоя кровь... наша сила..." "...Забудешь старый мир... он был тюрьмой..." "...Здесь твой дом... власть... уважение..." Слова вязли в мозгу, как тяжелые семена в разрыхленную почву. Мысли Норт путались, сопротивлялись, но ядовитый отвар и гипнотический ритм голосов делали свое дело. Страх притупился. Отвращение растворилось в теплой волне. Жалкие фигуры вокруг костра перестали казаться такими ужасными. Они были... частью пейзажа. Частью ее новой реальности. Ее семьи. Золотые часы на запястье давили, напоминая о Трехпалом. О его жесте. Своя. Салли взяла ее руку, ее пальцы были горячими. "Ты готова, Норт? Готова стать одной из нас? По-настоящему?" Тепло отвара разливалось по венам, как жидкое золото. Мир потерял острые углы, расплылся в акварельных мазках огня и теней. Каждый смешок, каждый треск полена в костре отзывался в груди Норт вибрирующим эхом эйфории. Ей хотелось обнять этих уродливых существ вокруг – ведь они были ее, ее кровь, ее семья! Хотелось закружиться в диком танце под черным небом, чувствуя, как бархат платья сливается с ночной прохладой. Груз часов на запястье стал приятной тяжестью, якорем в этом море сладкого безумия. И тут лес содрогнулся от приглушенной борьбы. Двое корявых теней – Пилозубого и Одноглазого – выволокли из чащи третью фигуру. Человека. Его руки были скручены за спиной грубой веревкой, рот забит тряпьем. Глаза, дикие от ужаса, метались по поляне, цепляясь за лица уродов, за пламя костра, за... Норт. Он издавал сдавленные, хриплые звуки – мольбы, проклятия, невозможно было разобрать. Но в них слышалось одно: Спасите! Салли появилась рядом как тень. Ее рука, прохладная и влажная, легла на ладонь Норт. В пальцы вложили нож. Длинный, узкий клинок, похожий на стилет, с костяной рукоятью. Он лежал в ее руке неестественно, чужим грузом. "Видишь, сестренка?" – шепот Салли окутывал ее, как ядовитый дым. Голос был мягким, убедительным, проникающим прямо в размягченный отваром разум. – "Это не человек. Это мусор. Чужак. Он бесполезен. Пуст. Его единственное предназначение – стать пищей для тех, кто сильнее. Для нас. Для семьи." Пальцы Салли сжали ее руку на рукояти ножа. "Дай ему смысл, Норт. Подари ему честь стать частью нас. Через смерть." Норт смотрела на лезвие. Оно ловило отсветы костра, мерцая кровавыми бликами. Голос пленника превратился в белый шум. Вместо него в голове зазвучали другие голоса. Детские крики: "Уродка! Полосатая морда" Хохот детей, когда она падала. Бездействие воспитателей, их обидные шепотки о ее странности. Холодные взгляды посетителей кафе, скользившие по ее щеке с брезгливым любопытством. Одиночество. Вечное, пронизывающее одиночество среди "нормальных". Среди этого...мяса. Обида. Горькая, копящаяся годами, вспыхнула в груди ослепительной белой звездой. Она перекрыла эйфорию, придав ей жуткую, хищную остроту. Они. Все они. Поверхностные. Глупые. Жестокие. Они не принимали ее. Они сделали ее изгоем. Они навязали свои убогие устои, заставили стыдиться своей сути! Мешали вернуться домой. Мешали стать сильной. Были ли это ее собственные мысли или нашептывание, она уже не знала. Да и знать уже не хотела. Норт не слышала больше сдавленных стонов. Не видела слез в глазах связанного мужчины. Она видела их. Всех, кто когда-либо причинил ей боль. Кто отверг. Кто посмеялся. Кто смотрел с жалостью или отвращением на ее шрам. Шрам, который был теперь знаком избранности, а не клеймом. Ее рука с ножом поднялась сама собой. Не дрогнула. Не колеблясь. Движение было плавным, почти изящным, как во сне. Она шагнула к коленопреклоненной жертве. Его глаза, полные немого ужаса, встретились с ее. В них не было жалости. Только холодная, наркотическая ясность и та самая, клокочущая обида. Клинок блеснул в огненном свете. Быстрое, точное движение – не рубящее, а режущее. Поперек горла. Тепло. Неожиданное, обильное тепло хлынуло на ее руку, на платье. Ярко-алая струя брызнула на землю, шипя у края костра. Мужчина дернулся, издал булькающий, страшный звук – воздух, вырывающийся из перерезанной трахеи. Его тело затряслось в предсмертных судорогах, глаза закатились, но Норт уже не смотрела на его лицо. Она смотрела на кровь. На свою руку, залитую ею. Липкую. Теплую. Живую. Чья-то рука – Одноглазого? – поднесла к ней грубый деревянный кубок. Голос Денни, низкий и гипнотический, зашипел у самого уха: "Его сила. Его жизнь. Возьми ее, сестра. Отомсти. За все. За боль. За отвержение. Наполни себя его сутью. Смой их грязные правила нашей правдой. Нашей кровью. Нашим родством." Отомстить. Да. Это слово отозвалось в самой глубине ее искалеченной души. Отомстить всем тем, кто считал ее ничтожеством. Кто запер в клетке чужой морали. Она подставила кубок под хлещущий поток из перерезанной шеи. Теплая, темная жидкость наполняла сосуд, пузырясь, издавая сладковато-металлический запах, который теперь казался не отвратительным, а..правильным. Ароматом силы. Ароматом освобождения. Она поднесла кубок к губам. Кровь была теплой, густой, с явным привкусом железа и чего-то... дикого. Первый глоток вызвал спазм – древний инстинкт отторжения. Но он был мгновенно подавлен волей и ядом в крови. Второй глоток. Третий. Она пила медленно, с закрытыми глазами, чувствуя, как странное тепло разливается из желудка, смешиваясь с жаром отвара. Не тошнота, а... волна могучей энергии. Чувство насыщения, глубже, чем любая еда. Чувство присвоения. Его жизнь. Его страх. Его слабость – теперь ее сила. Она выпила до дна. Открыв глаза, она увидела мир по-новому. Огонь костра горел ярче. Звезды на черном небе казались ближе. Фигуры уродцев вокруг не были жалкими – они были верными. Частью ее стаи. Братья и Салли смотрели на нее не с проверкой, а с гордостью. С одобрением. С любовью. Кровь на губах еще не высохла, а Салли уже схватила ее за окровавленные руки. Голос сестры звенел, как разбитое стекло, в такт нарастающему гулу: "Танцуй, сестра! Празднуй свое пробуждение! Кровь поет в тебе!" Она закружила Норт, как куклу. Огонь костра превратился в пылающее колесо. Фигуры уродцев слились в единый, пульсирующий темный круг. Их мычание, хрипы, хлопки ладоней сплелись в примитивный, гипнотический ритм – гимн ночи, смерти и крови. Земля под ногами плыла. Эйфория от выпитой жизни смешалась с дурманом отвара, превратившись в бешеный вихрь. Счастье. Легкость. Всепоглощающая свобода от совести, от страха, от старой себя. Салли кружилась рядом, ее голубые глаза пылали в отблесках пламени. Ее голос прорезал гул, как нож: "Норт, милая... Смотри же! Джексон силен, как дуб! Денни... его глаза, как твои, такие же глубокие! Неужели никто из братьев не запал тебе в душу? Они горят желанием быть ближе с тобой! Сильная кровь должна быть едина!" Ее слова обволакивали, как липкая паутина похвалы и намека. Салли описывала мощь Джексона, пыл Денни, их достоинства как продолжателей рода. Жар внизу живота разгорался в ответ на эти картины, подстегиваемый дикой музыкой и ядом в крови. Страсть, темная и всепоглощающая, туманила разум. И вдруг Салли исчезла. Просто растворилась в кружащейся темноте. Норт, потеряв опору, пошатнулась и наткнулась на чью-то грудь. Твердую, мощную. Запах пота, земли и чего-то звериного. Не думая, не видя лица в мелькании теней и огня, она вцепилась в него. Руки обвили торс, пальцы впились в грубую ткань. Сила. Она прижалась всем телом, чувствуя ответную волну жара. Они закружились вместе, их тела слились в едином порыве. Музыка била в виски, кровь пела в ушах. Она запрокинула голову, ища губы. Нашла. Грубые, неровные, но страстные. Поцелуй был не поцелуем, а укусом, борьбой, слиянием. Она отвечала с той же дикой силой, забыв обо всем. О костре. О крови. О будущем. Был только жар, музыка и этот мужчина, чья мощь отвечала ее пробудившемуся хищному инстинкту. Рывок. Грубый, резкий. Ее оторвали с такой силой, что чуть не вывихнули руку. Музыка споткнулась, замедлилась, превратившись в тягучее, хриплое бормотание. Мир накренился. Силы мгновенно покинули ноги. Она повисла на чьих-то руках – крепких, как канаты. Джексона? Сознание уплывало, как вода в песок. Сквозь ватный туман пробивались голоса, острые и раздраженные: "– ...Черт! Она должна была потянуться к нам!" "– А ее потянуло к этому... ! К Трехпалому!" "– Глупость! Непредсказуемость зелья... Или ее кровь еще не до конца...?" "– Неважно. Увезем. Сейчас. Пока не очнулась." Норт бессильно повернула голову. В последних проблесках сознания она увидела его. Трехпалого. Он стоял у самого края света от костра, его светлые волосы казались серебряными в полумраке. На его изуродованном лице застыло выражение... немого потрясения? Глубокой, животной тоски? Он смотрел на нее, на руки, которые только что держали ее, на губы, которые она только что целовала. В его черных глазах светилась какая-то дикая, невозможная надежда, которую только что вырвали с корнем. И последнее, что она услышала, прежде чем тьма окончательно поглотила ее, был ледяной, презрительный голос Джексона, брошенный через поляну: "Забудь. Она предназначена нам. Не тебе. Не смей даже надеяться." Потом – качка. Руки, несущие ее как тюк. Запах леса, сменившийся запахом старого дерева и лаванды. Ее бросили на что-то мягкое. Постель? Глухой щелчок замка. И всепоглощающая, наркотическая тьма.