Пробуждение и первобытное влечение

Норт проснулась с ощущением, будто череп набили ржавыми гвоздями. Яркий свет, пробивавшийся сквозь щели штор, резал глаза. Сухость во рту была невыносимой, язык прилип к небу. Она с трудом оторвалась от подушки, мир поплыл. Добравшись до ванной, она включила кран и жадно пила из-под струи, холодная вода обжигала горло, но не смывала липкий налет чего-то темного внутри. В зеркале отразилось бледное, осунувшееся лицо с огромными темными кругами под глазами. Волосы были грязными, спутанными, в них застряли сухие травинки и хвоя. На ней было то самое бордовое платье, но теперь оно было мятым, испачканным землей и... темными, бурыми пятнами, которые она боялась разглядывать. Пахло лесом и дымом костра. Что было в лесу? Мысли путались. Всплывали обрывки: пляшущие тени у костра, жуткие лица, сливающиеся в один пульсирующий кошмар, гулкий ритм, от которого дрожала земля... И Салли. Салли, кружащая ее, ее голос, проникающий прямо в мозг: "Ты дома. Ты наша. Никуда тебе не деться". Установка сидела глубоко, как заноза. "Здесь твое место. Некуда идти." Но сквозь этот туман пробивалось другое. Острое, как лезвие. "Она убила человека." Да. Вспоминалось и это. Сдавленный хрип. Тепло на руке. Неестественный алый цвет на фоне ночи. И вкус... Медный, густой вкус во рту. Ее передернуло всем телом. И поцелуй. Жаркий, дикий, в вихре танца. С кем? Лицо не вспоминалось, только ощущение грубой ткани под пальцами, мощное тело, запах пота и земли. Мысль об этом вызывала не смущение, а глухой, почти физический дискомфорт, смешанный со стыдом. Она сбросила платье, как заразную кожу, и встала под ледяной душ. Вода смывала грязь, но не могла смыть ощущение липкой крови на руках, на губах. Переодевшись в чистые, простые джинсы и свитер, она почувствовала лишь призрачное облегчение. Надо было найти их. Джексона, Денни, Салли. Они объяснят. Они скажут, почему ей так ужасно – и телом, и душой. Почему воспоминания рвутся на клочья, а в груди ноет пустота. Было около полудня. Солнце светило слишком ярко, подчеркивая ненастоящую идиллию курорта. Столовая пустовала. Гостиная с камином – тоже. Ни в библиотеке, ни у бассейна – ни души. Тишина была гнетущей. Она свернула в старое крыло, куда их водили смотреть портреты. Воздух здесь был спертым, густым от пыли. Чехлы на мебели лежали нетронутыми годами. Пыль висела в лучах света густыми вуалями. "Может здесь?" – подумала она без особой надежды, бродя меж теней предков. Их лица на портретах казались теперь не просто суровыми, а осуждающими. Она машинально рассматривала рамы, сдувая пыль с одной особенно мрачной семейной сцены 19 века. И вдруг ее взгляд зацепился за стену рядом. Небольшая деревянная панель, обрамлявшая что-то вроде ниши для статуи, была... чище. Значительно чище. На ней почти не было пыли, а по краям виднелись следы частых прикосновений. Она выделялась, как заплатка на старом пальто. Что это? Семейный сейф? Потайной ход? Если она остается, если она теперь часть этого... логова... разве она не должна знать все его тайны? Страх шептал: "Не лезь. Уйди." Но установка глушила его: "Ты дома. Твоё право знать." Да и что могло быть хуже того, что она уже видела? Что она уже сделала? Здесь, в этих стенах, ее семья и была самым большим злом. Она отодвинула край панели. Дерево с тихим скрипом поддалось, выдвинувшись вперед. За ней зияла темнота и крутая, узкая винтовая лестница из грубо отесанного камня, уходящая вниз. Пахнуло сыростью, плесенью и свечами вроде тех, что зажигали на службах в церкви. Норт замерла на краю. Темнота внизу казалась живой, дышащей. Эхо ее шагов по пыльному полу гулко отдалось в каменном горле лестницы. Она стояла так минуту, две, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Робость боролась с любопытством и той новой, чудовищной принадлежностью. "Хуже уже не будет,"– повторила она про себя, как мантру. Взявшись за холодные, влажные камни стены, она начала спускаться. Каменные ступени были скользкими, неровными. Свет из открытой панели сверху быстро таял, поглощаемый мраком. Воздух становился все холоднее, влажнее, тяжелее. Запах сырости и камня смешивался с тем самым, неуловимо знакомым и отталкивающим ароматом церковных свечей. Эхо ее осторожных шагов гулко отдавалось в узком пространстве, словно за ней кто-то шел. Она спустилась на небольшую каменную площадку. Перед ней была низкая дверь, слегка приоткрытая. Сердце колотилось где-то в горле. Она толкнула дверь. Перед ней была небольшая каменная подсобка. Стеллажи с банками непонятного содержимого, ящики, свертки в промасленной бумаге. И в углу – массивный дубовый шкаф. Его дверцы были распахнуты. Внутри, аккуратно развешанные на деревянных вешалках, висели те самые балахоны. Темные, грубой шерсти или холста, с глубокими капюшонами, точно такие, как на старых фотографиях. Те самые, под которыми скрывались те, кого не показывали гостям. Те, кто стоял в тени. Но поразило другое. Балахоны не выглядели музейными экспонатами. Они были... использованными. На некоторых виднелись темные, засохшие пятна. Пыль на них лежала тонким, недавним слоем, в отличие от вековой пыли на стеллажах. Холод камня пробирал даже сквозь ткань свитера, когда Норт, оттолкнув тяжелую дубовую дверь в дальнем углу подсобки, шагнула в новое пространство. Воздух здесь был иным – влпжным, пропитанным запахом старого воска, камня и чего-то сладко-травяного. Она замерла на пороге. Перед ней открылась огромная, круглая зала, уходящая ввысь темным куполом. Она стояла на узком каменном балконе, опоясывавшем залу по периметру. Идя кругом по полу из грубого камня, она ощутила масштаб. Балкон позволял обойти залу кругом. Норт медленно шла, вглядываясь в убранство. Стены не были голыми. В нишах, на полках, прямо на каменных выступах стояли фигурки. Вырезанные из камня, вылепленные из глины, отлитые из тусклого металла. Десятки. Все изображали одно: пары в самых разных позах любовного соединения. Мужчины и женщины, переплетенные в акте продолжения жизни. Некоторые фигурки были примитивными, схематичными, другие – удивительно детализированными, передающими и страсть, и нежность, и даже экстаз. Это не было похабно. Это было... сакрально. Ритуально. Традиция, высеченная в дереве и камне, воспевающая сам акт зачатия. Взгляд невольно скользил вниз, в центр залы. Там, прямо под куполом, на невысоком каменном подиуме, стояло одно-единственное кресло. Массивное, из темного, отполированного до блеска металла. Спинка высокая, подлокотники широкие. И ремни. Толстые кожаные ремни с массивными пряжками свисали с подлокотников и с передней части сиденья – явно для фиксации ног. Оно напоминало жутковатый гибрид трона и допотопного гинекологического кресла. Кристальная ясность ударила Норт, как физическая боль. Здесь. Здесь происходило то самое таинство. Ритуальное зачатие. Продолжение рода Хилликер. Не любовь, не страсть – священнодействие во имя чистоты крови. И это кресло... оно было инструментом. Местом. Алтарем. Шок был не от ужаса, а от холодного осознания безжалостной механики их выживания. Она спустилась вниз по другой, более широкой лестнице, ведущей прямо к подиуму. Каменные плиты под ногами были гладкими от множества шагов. Она подошла к креслу, осторожно прикоснулась к холодному, металлу подлокотника. Гладкость была почти пугающей. Сколько поколений? Сколько женщин сидели здесь, пристегнутые ремнями, под взглядом свидетелей на балконе? Неужели и мне придется пройти через это? Мысль была ледяной иглой. Вдруг – шарканье. Тихое, но отчетливое, сверху. Норт резко обернулась, сердце екнуло. На балконе, в тени одной из арок, стоял Трехпалый. Он не прятался. Он просто смотрел на нее сверху вниз, его светлые, спутанные волосы выделялись в полумраке, лицо, покрытое буграми и шрамами, было трудно разобрать на расстоянии. Но в позе не было угрозы. Скорее... наблюдение. Несмотря на внутренний трепет, Норт взяла себя в руки. Страх перед ним притупился, сменившись настороженным любопытством и смутным чувством вины, причины которой она не понимала. Он был частью клана. Странной, уродливой, но частью. И он, в отличие от других, не давил. Она кивнула ему, стараясь выглядеть спокойной. Трехпалый, словно дождавшись разрешения, быстро и ловко спустился по лестнице. Он остановился в паре шагов от нее, не приближаясь. Его темные глаза смотрели на нее с робкой, почти болезненной надеждой и живым интересом. Он явно чего-то ждал. Чего? Она не знала. И старалась держать дистанцию. Когда он, ободренный ее спокойствием, сделал осторожный шаг ближе, Норт инстинктивно отступила. Его лицо исказилось мгновенно – детской обидой и ошарашенностью. Будто его ударили. Он замер, сгорбившись, его трехпалая рука непроизвольно сжалась. Норт не придала этому значения, ее мысли были заняты другим. – "Где Джексон? Денни? Салли? Я их нигде не нашла." – ее голос прозвучал гулко в тишине залы. Он посмотрел на нее, потом начал живо жестикулировать. Изобразил двумя пальцами "ходьбу", потом ткнул пальцем куда-то вверх, за стены подземелья. Затем сложил руки перед животом в явном жесте "беременность" и указал наверх снова. Норт почувствовала, как кровь отливает от лица. "Салли... беременна?" Она прошептала. Это было ожидаемо. Логично. Для них – прекрасная новость. Но осознание этого здесь, перед этим креслом, ударило с новой силой. Трехпалый кивнул, его глаза блеснули. Он снова показал "беременность" и ткнул пальцем вниз, к креслу, а потом широко развел руками, изображая множество людей, и показал на себя, на грудь, и на балкон над головой. Здесь. И я видел. Мы все видели. Норт глухо ахнула. Она отвернулась от него, оперлась ладонью о холодный подлокотник ритуального кресла. Голова кружилась. Новость о Салли, подтверждение предназначения этого места, немой рассказ Трехпалого о том, что он и другие были свидетелями... Все это обрушилось разом. Смогу ли я отказаться? – пронеслось в голове. Отказаться от ложа в этом кресле? От ритуала во имя "чистоты крови"? От продолжения этого кошмарного рода? Но куда бежать? Внешний мир, как сказал Джексон, для нее мертв. Она вкусила плоть. Пролила кровь. "Смирюсь ли я со временем?" – этот вопрос был еще страшнее. Смогут ли ее сломать до состояния Салли, с восторгом принимающей свою роль? И самое главное – дадут ли ей это время? Или приведут сюда сразу, как только сочтут готовой, или как только понадобится новая "мать сильных"? Ледяное оцепенение, сковавшее Норт у ритуального кресла, было внезапно нарушено легчайшим прикосновением к ее волосам. Чуть слышный шорох, осторожное движение, как будто кто-то боится спугнуть птицу. Она медленно подняла голову. Трехпалый стоял слишком близко. Совсем близко. Его дыхание, пахнущее лесом и чем-то диким касалось ее щеки. Его темные, глубоко посаженные глаза были широко открыты и смотрели на нее с такой смесью трепета, надежды и вопрошающей боли, что Норт на мгновение забыла о кресле, о Салли, о всем кошмаре. В них было непонимание и страстное ожидание... чего? "Что... что ты делаешь?" – выдохнула она, не отстраняясь, загипнотизированная его взглядом. Он отпрянул на полшага, словно испугавшись ее голоса. Потом его лицо исказилось в попытке выразить что-то сложное. Он ткнул себя в грудь, потом указал на нее. Затем его руки неуклюже изобразили объятия, наклон головы... Он попытался сложить губы, издав хриплый, нечленораздельный звук, похожий на "це-ло...". Потом снова указал на нее, на себя, на губы, и его глаза умоляюще впились в нее. Помнишь? Нас. Прошлую ночь. Танцующих. Целующихся. Ты тянулась ко мне. Так это был он? Тот самый мощный силуэт в огне костра? Тот, к чьей груди она прижалась в вихре отвара и кровавого экстаза? К чьим губам потянулась с дикой, необъяснимой жаждой? С ним у нее было это... отчаянное тепло, это желание быть ближе, слиться, забыться? Отвращения не возникло. Ни капли. Не было и того слепящего жара, того пьянящего влечения, что помнилось смутными вспышками. Но... было что-то еще. Отголосок. Смутное узнавание в его запахе – земли, пота, чего-то звериного, но своего. В памяти всплыло ощущение грубой ткани под ее пальцами, невероятной физической мощи, которая тогда казалась... безопасной гаванью. Нежность? Да, странная, непонятная нежность к этому изуродованному, дикому существу, которое сейчас смотрело на нее с такой незащищенной надеждой и болью от ее непонимания. Она не знала, что это было. Действие отвара? Голос крови, взывающий к чему-то первобытному в нем? Или что-то еще, необъяснимое, прорвавшееся сквозь все барьеры? Она не могла дать этому имени. Но отрицать это – отрицать тот жаркий миг в лесу – она тоже не могла. И не хотела. Он ждал. Его глаза, такие темные и выразительные, начали тускнеть, в них закрадывалась знакомая тень обиды и растерянности. Он начал отводить свою трехпалую руку от ее волос. Норт не думала. Действовала инстинктивно. Ее рука легла поверх его. Нежно. Не отстраняя, а принимая прикосновение. Его кожа под ее пальцами была шершавой, покрытой мелкими шрамами и бугорками, но теплой. Он замер, словно пораженный громом. Его дыхание перехватило. Надежда вспыхнула в его взгляде с новой, ослепительной силой. "Да," – тихо сказала Норт, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был спокоен, чуть хрипл. "Было. Я помню." Она не уточняла что именно помнит – пьянящий жар, поцелуй, ощущение его силы. "Я... не понимаю до конца. Зачем. Почему." Она честно покачала головой. "Но... я не жалею. Совсем." Она увидела, как его грудь вздымается глубже. Как напряженные мышцы лица чуть расслабились. Как в уголках его широкого, неровного рта дрогнуло что-то, похожее на робкую улыбку. Нежность, о которой она подумала секунду назад, теплой волной накатила изнутри. Не к его уродству, а к нему. К этой дикой, ранимой душе, запертой в чудовищной оболочке. К его попыткам быть понятым. К его наивной вере в нее. Она не отдернула руку. Продолжала держать свою ладонь поверх его трехпалой кисти, лежащей теперь неподвижно у ее виска. Это был мост. Хрупкий, непонятный, но реальный. Между миром ритуалов, крови и кресла – и этим мгновением тихого, странного соединения.