Глава 1. Всепоглощающая ненависть.

Ты не могла жить в мире ни с кем,

потому что никогда не жила в мире с собой.

Михаил Веллер

             Пятничное утро в девичьей комнате шумело и сияло: ранние осенние лучи просачивались сквозь окна, растекаясь по балдахинам и ещё тёплым подушкам, а лёгкий смех и обрывки разговоров наполняли воздух тихой безмятежностью. Все суетились, подбирая к школьной форме яркие безделушки, и спешили на занятия — кроме одной. Она мирно посапывала под тёплым одеялом, словно ни времени, ни расписания для неё не существовало. — Адель, вставай, — мягко потрясла кудрявая девушка плечо подруги. — Эттвуд, ну же!       Ответом было недовольное мычание, после которого одеяло поднялось ещё выше, зашуршало, свернувшись плотным коконом, и лишь лёгкий смешок соседок показал — зрелище для них привычное. Золотая макушка исчезла под тканью окончательно, будто спящая надеялась, что если спрячется достаточно, о ней забудут. — Ещё пять минут, Гермиона… — пробурчала златовласка и повернулась набок, устраиваясь удобнее. — Угу…       За спиной захлопали створки шкафов, смесь цветочных духов опоясала комнату, а небольшие каблучки застучали по деревянному полу. Соседки, наперебой прощаясь, выскальзывали из комнаты: — Девочки, до конца завтрака пятнадцать минут! Кто не успел — тот без булочек! — в последний раз крикнула одна из старшекурсниц, захлопывая за собой дверь.       Воздух мгновенно стал тише: суета растворилась за стенами, оставив лишь едва слышное сопение из-под одеяла. Гермиона тяжело вздохнула, поправила выбившуюся прядь и нахмурилась. — Какие ещё пять минут? Вставай немедленно! — она закатила глаза и силой подтянула одеяло вниз. — Ты слышала? Мы так опоздаем!       Ответа не последовало. Грейнджер потерла переносицу — привычный жест человека, который уже шестой год подряд каждое утро будит одну и ту же упрямицу. Раздражение давно перешло в лёгкую нежность. Она прищурилась, улыбнулась уголком губ и направила палочку на девушку. — Ладно, ты сама напросилась. Aguamenti.       Тонкая струйка холодной воды шлёпнулась прямиком на лоб и щёки Адель. Блондинка взвизгнула и, как пружинка, подскочила на кровати. Зелёные глаза распахнулись, длинные ресницы захлопали, а чуть мокрые локоны растрепались, будто вокруг неё пронёсся целый вихрь. — Гермиона! — возмущённый возглас вышел смешным писком. — Ты ненормальная? Могла же просто разбудить! — А ты могла просто встать! — кивнула Гермиона, сдерживая улыбку. — И, вообще, я занимаюсь этим всё утро!       Гриффиндорки с минуту буравили друг друга сердитым взглядом. Эттвуд вытерла мокрые капли с щёк, но уголки её губ предательски дрогнули — и через секунду девушка заразительно хихикнула. — Хорошо-хорошо! — Адель, надув губы, фыркнула со смехом. — Но у меня из-за тебя так жабры вырастут. — Адель, не придумывай, это невозможно, — шатенка подхватила её смешок, но укоризненно продолжила, уперев руки в бока. — Давай, шевелись. Мы и так останемся без завтрака, ещё не хватало опоздать на лекции. — Так точно. Уже собрана! — Адель одним движением соскочила с кровати, натянула гольфы, подхватила форму охапкой и вихрем исчезла в коридоре. — И да, спасибо, Герми!       Гермиона, покачав головой, выудила палочку и одним взмахом заправила постель блондинки; потом плюхнулась на край своей кровати и принялась неторопливо проверять сумку. Они дружили так давно, что успели выучить друг друга наизусть: секреты делили пополам, как печенье; смеялись в унисон, ссориться — не умели, да и не хотели. Эта дружба казалась чем-то крепким и несдвигаемым, словно Гремучая Ива у замка.       Через десять минут в дверях снова появилась Эттвуд — свежая, будто встала минимум час назад. Миниатюрная, с прямой осанкой и легкой улыбкой. Гриффиндорская форма сидела безупречно: серая юбка подчёркивала осиную талию, чёрные гольфы вытягивали стройные ноги, белая блузка обрисовывала высокую грудь. Красно-бордовый галстук обвивал тонкую шею и скользил вниз, к хрупким ключицам. Гермиона невольно удивилась способностям подруги в сотый раз: как, во имя Мерлина, она это делает? — Идём? — Адель откинула назад прядь и засияла. — А то опоздаем, Гермиона. — Ах ты какая… учебники не забудь, — Гермиона фыркнула, поднимаясь, и шагнула к двери. — Если что, первым у нас История Магии. — Ой, ну нет, только не она, — захныкала Эттвуд, забирая сумку с пола. — Мерлин, нудятина страшная!       Она торопливо перетянула галстук, узел вышел кривым, и не обращая на это внимание, пошла следом за шатенкой. Девушки вышли в коридор; винтовая лестница мягко загудела под шагами. Камень отдавал прохладой, бордовые полотнища гобеленов чуть колыхались от сквозняка. Гермиона лишь слабо хмыкнула — привычное нытьё Адель про Историю Магии её уже больше забавляло, чем раздражало, как в первые годы. — Нудятина или нет, — заметила Грейнджер, подтягивая лямку сумки повыше, — но история магии основа всего, что мы знаем о нашем мире. Я же говорила: её нужно знать! — Хоть кому-то да, но не мне, — буркнула Адель, трагически закатив глаза, и тут же хихикнула. — Тогда можно и опоздать, да? — Нет, — без тени сомнений отрезала Гермиона и подхватила ту под локоть. — Опоздаем и придется нагонять материал. Пошли скорее! — Да Бинса слушать просто невозможно, — измученно выдохнула Эттвуд. — Это привидение талдычит без остановки, ни конца, ни края!       Спустившись, подруги оказались в гостиной. Круглая и тёплая, она дышала привычным уютом: в камине шевелился алый жар, мягкие кресла с глубокими подлокотниками зазывали присесть, а на столиках вперемешку валялись обёртки, учебники и исписанные свитки. Пахло корицей, тлеющими углями и тёплым яблочным пирогом.       Башня гордых львов была оформлена в красно-золотых тонах и всегда казалась домом: стоило вдохнуть этот воздух — и будто держишь в ладонях кружку сладкого какао с маленькими зефирками в хорошей компании.       Однако бывали и исключения. Иногда кто-то из старших находил тишину в странных местах — в нишах за гобеленами, в глухих коридорах, в забытых классах, в туалете Плаксы Миртл, где всегда пусто. — Гермиона, ну на кой дракл мне надо знать о восстании гоблинов? — Адель резко взмахнула рукой, задела кого-то за плечо и обернулась. — Ой, прости, я тебя не увидела. — Н-ничего… — едва слышно пробормотала русоволосая студентка, прижимая книги к груди крепче. — Всё равно это всё полная скукотища, — Адель уже повернулась обратно. — Вот если бы Бинс хоть раз забыл о теме… — Тогда у нас был бы урок без толку, — фыркнула Гермиона. — И, между прочим, это восстание важно, так как…       Шедшая следом девушка споткнулась о край ковра, пискнула и глухо осела на колени, больно ударившись. Книги разлетелись; первым делом она схватила чёрный кожаный блокнот, провела взглядом по удаляющимся гриффиндоркам, которые даже не обернулись, и принялась собирать остальное.       Она стянула губы в тонкую дрожащую полоску и, поднявшись, нервно выдохнула, потирая ушиб. К такому отношению ведьма привыкла. Нелюдима и, по мнению окружающих, скучна до жути — погрязшая по уши в учёбе, но без видимых успехов. Недостаточно умна для значка старосты, в лучшем случае посредственна в магии и слишком боязлива, чтобы отвечать на вопросы преподавателей. В коридорах её часто задевали плечом и, имени не помня, охотно отпускали колкости другие факультеты.       Грейнджер и Эттвуд, весело поздоровавшись с Полной Дамой, стали спускаться по общей лестнице. На втором пролёте Адель уловила движение за спиной и оглянулась: та самая русоволосая шла полступени выше, ссутулившись и прячась за длинными волосами. — Ой, привет… — сказала Адель, чуть повернувшись на ступени и наклоняя голову вбок, чтобы разглядеть лицо. — Ты ведь… э-э-э… с нашего, шестого курса, да? Ещё раз извини: я часто размахиваю руками.       Девушка на секунду застыла, потом резко подняла голову. Глаза глубокого буро-зелёного цвета с серой окантовкой — почти кошачьи — изумлённо уставились на Эттвуд. — Эм, ты… — блондинка переглянулась с подругой и закусила губу. — Прости, а… как тебя зовут?       Гермиона кивнула и всмотрелась внимательнее, задумчиво сводя брови. Она бы поклялась, что видит эту девушку впервые: память у неё на лица цепкая, но это лицо — как через дымку. — Эстель, — проморгавшись, едва слышно прошептала волшебница и неловко сглотнула. — Да, Адель… мы учимся вместе.       Удивление от того, что на неё обратили внимание, растворилось в робкой, почти невидимой улыбке. В груди разлилось, давно не испытываемое, тепло от общения. — Приятно познакомиться, Эстель, — златовласка поправила локон и спустилась на ступеньку ниже. — Ты, кстати, написала эссе для Бинса? — Э-э… да, — русоволосая смутилась, пряча глаза, — ещё позавчера… целых три страни… — Ох, молодец! — Адель кивнула, обрывая её на полуслове, и уже через секунду развернулась к Гермионе. — Мерлин, я своё еле-еле дописала прошлым вечером. Слушай, Герми, если я вставила вывод про экономику, это засчитается?       Эстель приоткрыла рот, будто хотела добавить что-то ещё, но её слова потонули в болтовне подруг, как тяжелый камень в воде. — Вот вы где! — донёсся знакомый голос снизу. — Мы вас потеряли. Шевелитесь быстрее, а то и опоздаем. Не хочется потом горбатиться на отработках…       Рон стоял у подножия лестницы, засунув руки в карманы потрепанной и неаккуратно наброшенной мантии. Галстук болтался незавязанный, рубашка была навыпуск, а выражение веснушчатого лица — привычно расслабленное. Рядом, более собранный, но взлохмаченный, ждал Гарри. Он улыбнулся девочкам и помахал рукой, в другой удерживая свёрнутые в салфетку булочки. — Доброе утро, — сказал он, поправляя очки. — Захватили вам выпечку из Большого зала. Раз уж на завтрак не успели — хоть так.       Адель радостно всплеснула руками и быстро пролетела по оставшимся ступеням вниз. Гермиона покачала головой, но оказавшись возле друзей, тоже благодарно улыбнулась. Они откусывая сладкую сдобу, продвинулись вперед парней. — Герми, я серьёзно! — Адель, с набитым ртом, уже наперебой спорила с подругой. — Если Бинс хоть раз забудет конспект, это будет лучший день в моей жизни! Нет, неделя! — Адель, я же уже повторяла, — фыркнула Гермиона. — Восстание гоблинов — одно из важнейших событий. Без него мы бы… — …не получили лишние три свитка домашки и эссе впридачу, — закатил глаза Рон. Он лениво потянулся и, догоняя девушек, шепнул: — Гермиона, ты будешь доедать?       Гермиона закатила глаза, а Гарри расхохотался и хлопнул друга по плечу: — Ты съел почти весь стол пятнадцать минут назад, дружище, — он смешно округлил глаза. — Я уже думал, что объешь и меня.       Уизли толкнул его в бок локтем, и компания зашагала по коридору, перебрасываясь репликами и смехом. Их голоса перекатывались эхом по сводам — такие громкие, тёплые и живые.       Эстель осталась позади, там же, на несколько ступенек выше. Она сжала книги крепче, впиваясь ногтями в переплёты. Взгляд цеплялся за смеющиеся спины, но они уходили всё дальше, скрываясь за поворотом. Тёплая искра, на миг вспыхнувшая внутри, погасла — будто её и не было.       Так было всегда. С первого курса подружиться не вышло: она лишь издалека смотрела на счастливых ребят, боялась встретиться взглядом, а тем более заговорить. Поначалу, глядя на Эттвуд и её весёлую компанию — почти всех популярных гриффиндорцев, — она тихо улыбалась в одиночестве и слепо верила, что однажды обретёт таких же верных друзей.       Со временем, правда, надежда маленькой девочки безвозвратно иссякла, уступая место жгучей зависти. До безумия хотелось оказаться на её месте — у Адель всё само плывёт в руки: она светится, словно звёздочка в сумерках, улыбается, и люди тянутся. В отличие от Эстель, которая была скорее страшной тенью и каждую ночь, рыдая в подушку, медленно разъедала себя изнутри.       Слабая улыбка, недавно тронувшая её губы, сползла, превращаясь в гримасу презрения и недовольства. Рассказать о своих чувствах ведьма могла только единственному — дневнику в тёмной коже. Он стал зеркалом её души, медленно тонущей в отвращении к внешнему миру: туда уходили чувства и мечты, оседали злость и неуверенность.       Проснувшаяся ненависть тяжёлыми руками сдавила сознание, перехватывая горло. Глаза защипало, и Эстель, смахнув выступившую влагу, резко вскинула голову, будто боясь, что кто-то заметит её слабость. Но вокруг, как обычно, никого.       Кроме головной боли и мерзкого голоса, медленно разливающегося в голове гадостями и подпитывающего сомнения изнутри. Его желчный смех ударялся о стенки сознания, оставляя едкие вмятины, и он будто терпеливо ждал, когда же она наконец устанет от самой себя. Кому вообще нужно с тобой разговаривать? Никому. Ты никому не интересна, слышишь? Адель — невероятная красавица и умница. А ты? Ты и мизинца её не стоишь.       Русоволосая слушала шипение и не находила возражений. Нечем было возразить. Всё казалось чистой и горькой правдой: она ничтожество. Эстель сильно прикусила губу, слизывая кровь, и спустившись, тихо продвинулась по коридору за сокурсниками. До класса, как обычно, пришлось идти в одиночестве, полностью поглощённой своими мыслями.       К полудню коридоры гудели. Первокурсники неслись табуном, сбивая старших, те цокали языками, но улыбались: казалось, стены Хогвартса слегка вибрируют от этого общего гомона. Адель устало тянулась рядом с Гермионой, Роном и Гарри — подрагивали ресницы: остальные предметы, а особенно Бинс могли усыпить даже гиппогрифа. — Рональд, — раздражённо шептала Гермиона, — ты не можешь превратить «ничего» во «что-то». Второй закон трансфигурации: «Ничто ниоткуда, ничто в никуда». Основа основ! Как вы собираетесь сдавать экзамены? Я уже молчу про ЖАБА. — Да поняли мы, — виновато хором буркнули Гарри и Рон. — У нас есть ты. И Адель! — Вот! — Адель бодро вклинилась между ними, приобняла Гермиону. — Всё только впереди. Мы вместе всё осилим. — Неприемлемо… — простонала та, но уже улыбалась. — Гляньте, — раздался ледяной, растянутый голос. — Снова жалкие отбросы: недопринцесса, мерзкая грязнокровка, вечный нищеброд и безродное отребье.       Драко Малфой возник, будто сошёл с глянцевой колдографии для «Ежедневного Пророка». Усмешка растянулась на его губах, а пальцы лениво скользнули по лацкану дорогого пиджака, словно бы стирая невидимую пылинку. — Эттвуд, не смеши. Эти два ничтожества способны лишь вылизывать чужие тарелки за обедом, — он брезгливо оглянул гриффиндорцев и хмыкнул в сторону Адель. — В следующий раз пусть заберут и наши.       Со стороны слизеринцев послышался дружный смех. Его незаменимая свита — горячий итальянец Блейз Забини, кучерявый красавец Теодор Нотт и недовольная брюнетка Пенси Паркинсон, которую, как думало пол Хогвартса, он периодически потрахивал от скуки. Плюсом прилипли двое тугодумов — Винсент Крэбб и Грегори Гойл. — Отвали, Малфой, — голос блондинки задрожал от гнева, взгляд зелёных глаз впился в парня, и она кивнула в сторону его друзей. — Займись своими подстилками. Или уже дошло, что это бессмысленно? — Полегче, звёздочка, — Нотт едко фыркнул. — Забыла, с кем разговариваешь?       Паркинсон зашипела матом и продвинулась вперёд, но Нотт остановил её, удерживая за локоть. Крэбб и Гойл в это время тупо уставились друг на друга, явно не понимая сути диалога, и Забини, окинув их взглядом, громко прыснул в кулак. — Следи за языком, Эттвуд, — в глазах Малфоя вспыхнула острая искра; он чуть склонил голову, презрительно обнажая ряд белоснежных зубов. — Иначе я найду ему другое применение.       Поттер с Уизли не выдержали и влетели в перепалку, едва не размахивая кулаками. Всё опять завертелось. Словесные дуэли Эттвуд и Малфоя с первого курса были как игра на тонком льду: остро, блестяще и так заманчиво — с каким-то молчаливым согласием не поддаваться друг другу, каждый раз усложняя игру. Сторонние всегда принимали всё за чистую ненависть, а между ними часто звенело что-то намного сложнее.       Их перепалки стали маленькой традицией — ядовитой, дурманящей, но странным образом привычной. В Хогвартсе всё ограничивалось взаимной неприязнью, однако оба происходили из старых чистокровных семей и неизбежно пересекались на званых ужинах и встречах. Для Адель это был мрак: она презирала все устои и правила, считая их пустой дуростью. Для Малфоя же — гордость и каркас мира, за которые он держался бы до последнего вздоха.       Наследник самого богатого рода и староста Хогвартса, Драко носил своё превосходство как безупречный костюм — этому его с детства учил отец, чётко очерчивая границы между единственным сыном и другими отпрысками.       Ленивый, оценивающий взгляд; на губах — лёгкое презрение. От этого холода люди невольно сутулились, подавляя липкое желание либо жалко отступить, либо боязливо приблизиться. Уверенный, надменный, с той нагловатой элегантностью аристократа, что постепенно сводит с ума, Малфой валил половину Хогвартса одной только выправкой: злобный шёпот в лицо и восхищенный в прямую спину — его любимая музыка, а фирменная ухмылка — ответ на неё.       Издали за всем вновь наблюдала Эстель. Глаза, зацепленные на нём, давно не моргали; воздух в лёгких в мгновение стал удушающе сладким. Для неё, как всегда, он являлся идеалом: белоснежная рубашка со змеиным галстуком и пиджак, прикрывающие рельефную спину и красивые крепкие руки, платиновые волосы, время от времени падающие прядями на лоб и такие пленительные ледяные глаза цвета заснеженного айсберга.       Стоило ему заговорить, хотя она даже не слышала, о чём, — и у неё краснели щёки, кожа неимоверно нагревалась, а сердце предательски срывалось в галоп. Эстель мечтала хотя бы о крошечном, мимолётном внимании — о том, чтобы он задержал взгляд хотя бы на секунду. На большем она не смела настаивать. Не в этой жизни и явно не с ней. И всё равно внутри жила смешная суеверная вера: вдруг заметит.       Сколько она себя помнила, мысли были заняты сперва дерзким белобрысым мальчишкой, увиденным однажды в поместье Малфоев, а потом — хищно красивым юношей. Перед сном она листала в голове невозможные сцены: его дыхание у самого уха, жаркие поцелуи и слова, а дальше… в сознании взлетали яркие салюты, прожигая темноту.       Она складывала его снимки — украдкой, на переменах и на званых вечерах; в дневнике собирала коллекцию из взглядов, жестов, обронённых фраз. Даже не задумывалась: любовь это с первого взгляда или же болезненная одержимость. Её совсем не интересовала разница — существовал лишь факт, что без него мир обесцвечивался.       Однако всё внимание Слизеринского принца опять было приковано к ненавистной Эттвуд. Русоволосой хватило утренней сцены, чтобы теперь на «гриффиндорскую дуру» не смотреть вовсе. Эта её уверенность и цепкий взгляд вызывали приступ тошноты. Хотелось подойти, заорать, вцепиться руками в безупречно золотые локоны и вырвать их — но она не могла. Лишь метнула из-под ресниц короткий чёрный взгляд и опустила голову.       Эстель развернулась и, плотно сжав губы, поплелась в Большой зал. На неё всё чаще накатывала такая пустая, вязкая грусть, что хотелось прислониться к чьему-то плечу и, не выбирая слов, выговориться. Но рядом не было никого живого — и всё снова приходилось носить в себе, а потом изливать на чистую бумагу, царапая её пером.       Обед, как всегда, пролетел незаметно, и коридоры заполнились тем же гулом. Гриффиндорская компания свернула в тёмные подземелья — обитель настоящих змей. Аудитория встретила их прохладой и сумраком; крошечные окна под потолком просеивали серый свет, на стенах теснились полки с банками и сухими корнями. В воздухе висела тяжёлая смесь — уксус, полынь, вываренные травы, сера: казалось, камень впитал запахи на века.       Ученики с разных факультетов заняли места у каменных столов. Кто-то шепнул про рецептуру, кто-то хихикнул — и тут дверь бесшумно распахнулась. В класс скользнул декан Слизерина. Подолы чёрной, словно вороньего крыла, мантии вздрогнули от шагов; прилизанные волосы продолжили линию; уставшие, почти бесцветные глаза отметили каждого. Северус Снейп крутанулся на носках и сложил руки на груди. — Добрый день, — произнёс он, растягивая слова, как липкую патоку. — Сегодня о преобразующих зельях. Открыли страницу сто сорок третью. — Добрый день, профессор, — уныло подтянул класс, зашуршав учебниками.       Пошла привычная монотонность: Снейп шагал меж рядов, диктовал — негромко, ровно; голос плыл по камню и возвращался эхом. Голоса стихли, перья синхронно цепляли пергаменты. Эстель сидела справа, рядом с пуффендуйцем Эрни Макмилланом, и её взгляда на страницы хватало на секунды — затем он срывался и возвращался к Драко. Она писала, но не лекцию. Чернилами в дневнике раскрывался всё тот же внутренний водоворот чувств.       Тень легла на стол, голос встал. Эстель вздрогнула — Снейп остановил шаг у её парты. Он встал так близко, что от мантии пахнуло холодной хиной. — Мисс Граймс, — сталь прозвучала прямо над ухом. — Я, разумеется, понимаю, Мистер Малфой производит… определенное впечатление. Но, проявите, пожалуйста, редкую для вас добродетель — совесть — и перестаньте прожигать в нём дыру на моей лекции.       Класс обернулся на неё, как будто она стала источником света. Слизеринцы едва слышно хихикнули. Пэнси прикрыла едкую ухмылку ладонью; у Нотта с Забини дрогнули плечи. Снейп, не меняя выражения, скользнул взглядом по раскрытому дневнику: тонкая, узнаваемая почеркушка, строчка с выведенными сердцами. Уголок его губ почти невидимо дёрнулся. — И на вашем месте, Мисс Граймс, — продолжил он лениво, — я бы записывал материал урока, а не… эстетику того же Мистера Малфоя. Страница сто сорок третья у вас, как ни странно, всё ещё закрыта. Десять баллов с Гриффиндора — за отвратительную дисциплину.       Щёки Эстель мерзко вспыхнули, глаза нервно заблестели от влаги, а тело застыло в липком стыде. Шелест прошёл по рядам. Гермиона напряглась, Гарри и Рон недовольно фыркнули, Адель уставилась на Снейпа так, будто могла взглядом прожечь дыру уже в нём.       Терри Бут и Майкл Корнер прыснули, Эрни, сидевший рядом с Эстель, скосил глаза на обложку её дневника, губы растянулись в тонкую любопытную линию. Малфой же вяло повернулся, взглянул на Граймс так небрежно и скучающе — и вновь вернулся к материалам. — Котлы на огонь. Воду до первой риски. Ингредиенты в порядке, указанном в тексте, — Снейп отступил, вновь мерно заскользив между столами. — И если кому-то не терпится обсуждать внешний вид однокурсников — сделайте это после того, как зелье не взорвётся вам в лицо.       По классу снова пробежал смешок; кто-то поспешно зажёг огонь. Эстель, сглотнув ком и пылая ушами, сжала перо так, что скрипучий наконечник едва не проткнул пергамент, на котором уже виднелись разводы от слёз.       Пламя загудело под котлами, и привычный ритм урока вернулся: шорох страниц, звон стеклянных баночек, плеск настоек. Воздух наполнился острым запахом сушёной полыни и сладковатой горечью корня мандрагоры. Снейп, не поднимая голоса, указывал на ошибки — кому-то велел помешивать против часовой стрелки, у кого-то хладнокровно выдернул из рук лишний ингредиент.       Эстель крошила сушёные листья, пытаясь сосредоточиться на зелье, но пальцы дрожали, а глаза продолжала застилать влага. Каждый раз, когда она слышала смешок из-за спины или чувствовала чужой взгляд, горло сдавливало от позора.       Урок подходил к концу: огонь под котлами начали гасить, зелья остывали, записанные заметки пересматривали. Макмиллан между делом снова покосился на дневник — и на этот раз чуть дольше, чем стоило бы. И не удержался: быстрым движением выхватил его прямо из-под локтя русоволосой. Книжка вырвалась, как рыба из сети. — Отдай, — пискнула Эстель, вскакивая. — Немедленно! — Макмиллан! — Адель резко поднялась. — Верни, это не твоё! — Мисс Эттвуд, Мисс Граймс, — Снейп даже не повернул головы, — для особо одаренных повторяю: вы записали то, что я сказал? Доделайте зелье и оставьте ненужные истерики после урока.       Адель вспыхнула ярым возражением. Эрни бросил быстрый взгляд на Снейпа — тот сделал вид, что ничего не замечает. Смех друзей подбодрил, и Эрни, слишком громко, распахнул обложку. — Ну-ка… — голос дрогнул. — Что тут… Он прочитал первую строчку — и побледнел раньше, чем класс успел отреагировать. Те самые слова, что должны были остаться между Эстель и её чернильными признаниями, разрезали воздух. — «Я ненавижу её тупую уверенность. Все тянутся к этой дуре Эттвуд, а я… я словно пустое место».       В классе мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Адель растерянно переводила взгляд с друзей на Граймс. Гарри нахмурился; Рон побагровел и уже втянул воздух, чтобы взорваться. Гермиона тихо шикнула на них. — «А Малфой… он — идеал. Я мечтаю о его жарких поцелуях…» — Хватит! — голос Адель взвился, и она резко поднялась. — Верни ей дневник!       Снейп всё же обернулся. Его глаза блеснули недовольством, но он не вмешался. Класс затаил дыхание: кто-то тихо засвистел, кто-то перешептывался. Малфой приподнял бровь и откинулся на спинку стула; на лице мелькнуло нечто похожее на интерес, быстро сменившееся насмешкой.       Эстель вырвалась из голого оцепенения и, прижав сумку к груди, бегом вылетела из класса. Дверь хлопнула, как пощёчина. На секунду все остались недвижимы, а потом шум вернулся — но глухо, как будто под толстым стеклом.       Коридор встретил пустотой и сквозняком. В ушах звенело, во рту появился металлический привкус. По спине полз липкий пот. Пальцы дрожали; сердце вырывалось из груди, больно било в рёбра. Когда твоя тайна произнесена чужим голосом, мир сжимается до узкой полоски пола под ногами.       Она метнулась в первый попавшийся закуток, закрыла покрасневшие глаза ладонями, а потом с силой запустила их в корни волос, крепко сжимая. Липкий стыд был осязаем, как ожог. Эстель судорожно втягивала воздух, будто после долгого бега, рухнула на каменный пол и взвыла от разрывающего на части позора.       Мысли сбивались, как будто кто-то внутри нарочно путал нитки. Дыхание рвалось короткими рывками, горло перехватывало. По щекам текли обжигающие слёзы; она обхватила себя руками и закачалась в беспамятстве. Истерика накатывала волнами, выбивая тяжелый воздух из легких.       Эстель рвано простонала, резко вскочила, прикрывая лицо рукавом, и бросилась по коридору, надеясь успеть исчезнуть до того, как её увидят. Однажды она уже тянула руку, но в ответ на неё хмыкнули и пошли дальше по своим делам. Во второй раз рука сама не поднялась.       Звонок раздался резко и гулко, как под водой. — Урок окончен, — голос Снейпа был ровным, но в уголках губ мелькнула тень улыбки. — Все свободны. — Дневник. Отдай немедленно, — процедила Адель, протягивая ладонь к Эрни. — Доволен собой? — Ну я собой точно доволен, — едко усмехнулся Малфой, поднимаясь с места и поправляя галстук. — Я… я не… — Эрни осёкся, опуская глаза.       Адель резко дёрнула подбородком, и Макмиллан, пунцовый от неожиданного стыда, вложил тетрадь в её руку. Она сдвинула брови, покачала головой и, захватив вещи, вышла — за ней Гермиона, следом, ворча и оглядываясь, — парни. — Что ты творишь? — Рон, налившийся краской, загородил проход. — Ты слышала, что эта дрянь там пишет? — Адель, у неё явно не все дома, — дернулся Гарри. — Мерлин! Только не говори, что собираешься это вернуть. Ты в своём уме? — Не говорите так! Это личное, — Адель остановилась, посмотрела на обоих по очереди. — Этого никто не должен был читать. И хватит на меня орать! — Адель права, — вмешалась Гермиона, прищурившись. — Макмиллан поступил отвратительно. Мы отдадим дневник и поговорим с Эстель. Потом — будем думать.       Рон фыркнул, уставился в сторону, но отступил. Гарри устало потер переносицу и кивнул: — Делайте как знаете. Возможно… вы правы. Пошли, Рон. — Ушам своим не верю, — Уизли буркнул, вскинув руки. — Опять эта твоя ёбаная доброта ко всем, Адель.       Парни махнули, ушли вверх по лестнице. Девочки фыркнули и, переглянувшись, направились на поиски. Они заглянули в ближайший туалет, проверили пустые классы и коридорчики у спиралей лестниц, сунулись даже в нишу за гобеленом. Эстель нигде не было. — На ужине наверняка найдём, — тихо сказала Гермиона. — Или вечером в гостиной…или в комнате. — Угу, — кивнула Адель. Она гладила пальцем корешок чужого дневника, закусив губу. — Как думаешь… она в порядке?       Ответа не последовало. Вечер завертелся суматохой ложек и голосов — но Эстель не пришла ни на ужин, ни позже. Время стало вязким и осязаемым. В десять Адель сидела у камина с дневником на коленях, обсуждая с девочками новую коллекцию Мадам Малкин и посмеиваясь над их шутками; в одиннадцать прижала кожаную обложку обеими руками, слушала, как в башне стучат часы, как где-то далеко гаснет смех; а потом глухо выдохнув, наконец встала и пошла в комнату. — Утром, — решила она, засыпая на животе и сквозь веки разглядывая полную луну, пробивавшуюся через щель плотных бордовых штор.       В это время коридор второго этажа пахнул холодом и старыми плитами. В туалете Плаксы Миртл воздух был густ и неподвижен, как будто само помещение не решалось дышать. На мраморе лежала тишина — такая плотная, что каждый звук звучал как грубая вытачка в пространстве; вода капала с неисправного крана — мерно, въедливо.       Миртл, сгорбившись, уткнулась в колени и всхлипывала так, будто старый подвальный клаксон; звук её рыданий гулко пробивался сквозь камень. Эстель лежала неподвижно; лицо казалось странно мирным, но застывшим в недосказанном крике; кожа несла тонкие следы боли.       В глазах — пустых и мутных отражался бледный лунный свет. Во взгляде было то, что всегда казалось чем-то временным, мимолётным, но, в итоге, оказалось окончательным. Только холодный, звериный ужас, пробирающий до самых костей, плотно застыл на зрачках и больше не отступил.       Голос в голове, долго шептавший гадости, наконец замолк — потому что говорить стало некому.       Жаль, что вечером они решили подождать до утра. Жаль, что не бегали по всем этажам, не стучали во все двери, не отдали ей этот тяжёлый, глупый блокнот и не сказали самое простое, но столь важное. Тогда, может быть, всё сложилось бы по-другому.