Глава 2. Всё, что хорошо начинается, кончается плохо.

Если твоя судьба не вызывает у тебя смеха,

значит ты не понял шутки.             

      Грегори Дэвид Робертс

      Ясный день таял на глазах. Солнце стало янтарно-оранжевым и лениво скользило за горизонт; лучи уже не резали глаза, а небо разлилось нежной розовой акварелью. Природа замерла: только редкие крики птиц и шуршание листвы нарушали тишину.       Выйдя из машины, я поблагодарила водителя и остановилась, чтобы полюбоваться небом. Теплые лучи ласкали щеки, ветер игриво щекотал волосы и унес с собой лишние мысли. Душе стало легко — я глубоко вдохнула и растянулась в блаженной улыбке. Развернувшись, пошла к участку тёти Альбины: решила сделать сюрприз — без предупреждения, просто свалиться на голову.       По каменной дорожке подошла к аккуратному домику: старый, но ухоженный, он будто испускал уют и покой. Дерево цвета молочной карамели играло на солнце, крыша — тёпло-бордовая — блестела, большие чистые окна и крыльцо с яркими горшками создавали ощущение домашнего счастья. Две высокие яблони и маленькая беседка с белой ажурной мебелью добавляли шарма; вокруг — низкий белый забор, почти без уединения.       Я свернула к огороду: в теплице было душно, но это не помешало срывать сочный огурец и хрустеть им, наслаждаясь простотой момента. Воздух был пропитан сиренью и свежескошенной травой — запах, который трудно описать, но легко почувствовать: покой, умиротворение, такое мягкое, что невольно хочется улыбаться.       Поднявшись на крыльцо, я постучала и заглянула в окна с белыми занавесками. Никто не открыл. Две секунды и ничего; через минуту я ногой толкнула дверь — без результата. Свет выключен, стол с белой скатертью пуст, посуда прикрыта полотенцами. Ни намёка на тётю. Что за чёрт?       Я недоуменно свела брови. Может, она спит? Или не слышит? Или она в магазине? Торопливо набрала номер; гудки обрывисто квакали больше минуты, а ответ так не пришёл. Настроение резво подпрыгнуло вниз. Восхитительно.       Оглядевшись, я нервно хмыкнула и спустилась по ступенькам, потом от безысходности заглянула в соседний двор — пусто. Чудесно: придётся ждать или уезжать в неизвестность. Когда я уже почти смирилась, из-за угла появился сосед — худощавый, скрюченный старик. Он прошмыгнул к своему крыльцу и сразу дал понять, что разговор не в его планах. — Добрый вечер! — я улыбнулась одним уголком. — Вы не видели тётю Альбину? Может, знаете, где она?       Он, кряхтя, неохотно повернулся. Его осунувшееся морщинистое лицо с маленькими злыми глазками и широким носом недовольно вытянулось. На миг мне показалось, что если он сделает ещё хоть движение, то превратиться в труху. — Нет её. И знать не хочу, — отрезал старик, медленно поднимаясь по ступенькам. — Уходи.       Я нахмурилась и проводила его взглядом. — В каком смысле нет? Когда она уехала? — я не стала скрывать раздражение, подходя к забору. — Что мне делать? — Я же сказал — нет! — он ворчливо поворачивал ключ в замке. — Уже неделю нет. И ты кто такая, а? Уходи!       Дверь со стуком захлопнулась, и я осталась стоять, сдавленная бессмыслицей ответа. Как её нет уже неделю? В каком это смысле? Я сглотнула, и чувство лёгкой тревоги ловко подменило раздражение, просачиваясь под кожу. Набрав номер снова, поняла: трубка лишь глухо молчит.       Цокнув языком, я подперла бок ладонью и решила больше не мучить себя: вызвать такси домой. Однако сеть в деревне подводила как по расписанию: чтобы поймать сигнал, приходилось залезать на крышу, слепо надеясь на кратковременный успех. От жаркой досады начало сводить скулы. — Блять. Чертова глушь, — прошипела я и нервно прикусила верхнюю губу. — Где тебя черти носят, Альбина?       Раздраженно клацнула по горящей иконке приложения. Загруженная карта в телефоне показала ближайшую заправку в двух с половиной километрах — примерно полчаса пешком по главной. Решение пришло быстро: лучше двигаться туда, может, там будет сеть и такси. Бегло осмотрев участок, я потерла переносицу и вышла за ограду. Где-то вдалеке залаяли собаки — натянуто и зло. — Заебись, — фыркнула я и зашаркала по серой гальке. — Этого только не хватало.       Стемнело быстрее, чем я рассчитывала: сумерки сгущались, холод налезал на плечи, редкие фонари тускло мерцали, собирая вокруг насекомых. Лес поодаль усиливал ощущение уезда от цивилизации — воздух становился свежим, промозглым, и шаги становились всё настороженней.       Отчетливо слышались редкие крики птиц и слабые шорохи. В душе, помимо раздражения и разочарования, поднималось нечто гнетущее и мерзкое. Это чувство зарождалось внутри без объяснения, как голый факт. Я на секунду застыла, щурясь в кромешную темноту, и вдохнула прохладный воздух полной грудью. Пахло мокрой землёй и резиной далёких машин, которых не было. — Лучше бы я осталась дома, — обернувшись, я глубже засунула руки в карманы куртки и повела напряженными плечами. Понимала отчетливо: назад уже не повернёшь.        Минут через пятнадцать показались огни: маленькая заправка, точка обнадеживающего флуоресцентного света посреди глуши. Я облегченно выдохнула и ускорила шаг. Две колонки, на одной из которых скотчем криво приклеен лист «Не роботоит. Ухадите» — буквы, жирные и небрежно обведенные, вызывали липкие ощущения невежества.       Мигающая вывеска «Магазин», висевшая над облупившейся постройкой, вяло освещала пространство. Мусор у входа, банка с окурками и дряхлая дверь, еле державшаяся на петлях — всё это выглядело так, будто терпеть осталось недолго. Я скривила губы, передернувшись от запаха чего-то гнилого и сырого. Мерзость.       Не желая касаться трухлявой двери, небрежно подтолкнула её носком. Над головой звонко прозвенел колокольчик, и я, не оглядываясь, перешагнула порог. Внутри свет был желтоватым, стояли стеллажи с чипсами, сухариками и газировками, радио шептало попсу; за прилавком никого.       Я достала телефон — экран мигнул предупреждением о скорой разрядке и потух. Раздраженно фыркнув, уперлась языком в щёку. Сеть и тут, как настоящий предатель, не ловила. Конечно. На что, собственно, надеялась? — Эй! Здесь есть кто? — громко бросила я, медленно оглядываясь. — Эй! — Ща, Максимыч! — из-за прилавка вынырнула усталая женщина; жвачка лениво перекатывалась за щекой. — Ну, здрасте. Чего вам?       Я подошла ближе и, щурясь, оглядела её с ног до головы: полная женщина с короткой стрижкой и ярким, не к месту макияжем; на запястьях звенела россыпь дешёвых «золотых» браслетов, пальцы пережимали кольца. Длинные ядовито-фиолетовые ногти нетерпеливо постукивали по стойке. По лицу было видно: в такой час клиентов она не ждала. — Здравствуйте, — сказала я и посмотрела ей в глаза. — У вас есть вода? Можно ли вызвать такси, или у вас есть роутер?       Она уставилась на меня, как на умалишенную. — Издеваешься? Забыла, куда приехала? Ты о чём, милочка? — отрезала она, наклоняясь под прилавок. Достала стеклянную бутылку и со стуком шлёпнула её на стойку. — Это всё? Плати и иди. Закрываемся скоро.       Я растерянно моргнула, достала мелочь из кармана и брезгливо кинула её на пластмассовый поднос, другой рукой хватая воду. — Вы уверены? — недоверчиво свела брови к переносице, качнув головой. — Тогда дайте, пожалуйста, телефон. Я позвоню. — Уверена, — она криво улыбнулась, подбирая монеты длинными ногтями. — С трубкой мимо. Отдала — потом ищи ветра в поле.       Я округлила глаза и, не веря ушам, шумно выдохнула через нос. Желудок скрутило от злости. Что она сказала? Эта невежественная и безмозглая хабалка, отказавшая мне, молодой девушке в глуши, в простой просьбе, в данный момент олицетворяла для меня вселенское зло.       Из жилой части послышался звук разбитого стекла, что-то грохнулось и зазвенел остервенелый мат. В проём выплыл жирный мужик с рюмкой, красной мерзкой физиономией и животом в растянутых спортивках. Я вздёрнула бровями и почувствовала, как беспокойство поднялось от груди к горлу. — Ну чё так долго, Марина? — он хрипло ухмыльнулся. — Щас мужики придут, а стол пуст. Не дело!       Меня передёрнуло от одного только вида и слащаво-пьяных манер. Один алкоголик — гадость, толпа — беда. Внутри всё сжалось почти до паники, и я до боли прикусила щеку. Мне здесь никто не поможет. — Иду, милый, — женщина осуждающе кивнула мне. — Всё. Всего хорошего.       Я скривилась, чувствуя, как сердце тревожно бьется в груди. По радио вдруг включилась песня Bee Gees «Stayin' Alive», и хозяйка заправки протянула руку к колёсику, виляя в такт бёдрами, и сделала погромче. Мне здесь не место!       Я торопливо развернулась, собираясь вылететь наружу, как дверь со скрипом распахнулась, и внутрь ввалилось несколько мужчин: лязг бутылок, перегар, глупые шутки и едкий запах пота, от которых мерзко скрутило живот. — Опа, ебать-копать, Максимыч! Сто лет, сто зим. Мы тут по бутылкам стреляем, — разводя руки, один из них плыл в объятия к другу. — Ой, у вас тут покупатели. Прощу прошения!       У одного за поясом блеснул пистолет. Меня обдало холодом. В груди туго свело, по позвоночнику побежали мокрые мурашки и залипли где-то у затылка. Откуда, блять, в деревне пистолет? Я медленно попятилась, дыша коротко и шумно через нос, не сводя с них глаз. — Мужики, пропустите девушку, — кто-то криво улыбнулся. — Давайте, шевелитесь, чё встали. — А может, она составит нам компанию? — ляпнул молодой, расплываясь в липкой усмешке; стеклянные глаза хищно заблестели.       Раздался хохот и улюлюканье. Я, не отвечая, прорвалась к выходу, но чья-то ладонь легла на дверь и перегородила путь. — Куда собралась? — он подался ближе, пошлая ухмылка разлезлась ещё шире. — Останься, я тебя развеселю. Или ты меня. — Убери руку, — сказала я ровно, слушая тревожный звон в ушах. — И дай пройти. Иначе…       Договорить не успела — за его спиной грянул выстрел. Я дёрнулась и застыла. Ублюдок, стоявший рядом со мной, обернулся и расхохотался, ситуация его порядком веселила: в дальнем углу один из пьянчуг палил по бутылкам, стекло звенело, как колокола. Марина завизжала: — Палыч, ты чё творишь?! Остановите его! Блять, у меня товар, сука ты такая! — Палыч, ахуел? — другой рванул к нему. — Гони сюда!       Тот, что держал дверь, сорвался помогать. Давка, мат, ещё выстрел — в потолок, потом куда-то вбок. Я вцепилась в щербатую кромку — сухая щепа впилась в ладонь — и дёрнула. Доска как назло заела, будто хотела замуровать меня вместе с этим рассадником маргиналов. Радио, издеваясь, подпрыгнуло на припеве; музыка врезалась прямо в виски. Тревога в животе разрослась до животного страха; кожа покрылась липким потом, дыхание стало частым и неглубоким.       Наконец дверь поддалась. Я вывалилась наружу: ночь пахнула холодом и бензином. В ушах звенело, сердце било так громко, будто его вытащили из груди и отдали прямо в руки. Я рванула к дороге, уже видя белый забор знакомого дома и утро, которое определенно всё исправит.       Боль врубилась внезапно — резкая, обжигающая, как раскалённый наконечник стрелы. Воздух разорвался в груди. Я ахнула, и пальцы разжались. Бутылка выскользнула и разбилась в двух шагах, осколки растеклись веером в стороне.       Я машинально прижала ладонь — под пальцами густо и жарко. Белая футболка расплылась алым кровавым цветком. Меня повело вперёд: я осела на колени и уткнулась ладонями в россыпь. Треск стекла вышиб дыхание, жгучая боль вспыхнула в пальцах. Диафрагма дёрнулась, и я коротко взвыла.       В глазах брызнули белые искры. Асфальт приблизился; пахло мокрой пылью, железом и мусором. Сзади орали и ругались, но звуки вмиг ушли под воду, оставив только барабан в ушах и мои рваные, хриплые вдохи. — Нет… пожа-луйста… нет… — подняла дрожащую руку к лицу и всхлипнула, скривив губы в холодном ужасе.       Слова ломались, путаясь с кровью и слюной. Во рту — терпкий, металлический привкус; на губах — солёная, ледяная влага. Боль разрослась до предела, заполнила всё, вытеснила мысли. Холод пополз от пальцев к локтям.       Я рухнула на землю, скользнула щекой по осколкам. Фонарь мигнул и раздвоился; косо приклеенный лист на колонке поплыл, буквы распались в кляксы. На обочине сознания ещё вспыхнули: лицо мамы, смех друзей, недописанный конспект. Изнутри магазина, глухо и издевательски, всё ещё отбивал ритм припев. Я сорвала горло истошным хрипом — слёзы лезли сами, не останавливаясь.       Последние минуты — в луже собственной крови, у чёртовой заправки, в чёртовом посёлке. Неужели вот так — как бездомная шавка? Звон стекла и музыка будто ввинтились под кожу. Тьма сползала с краёв к центру; с каждым хрипом дышать становилось тяжелее — тёплая, густая кровь подпирала глотку.       Мысли гасли одна за другой, как лампы в длинном коридоре. И в самый последний миг показалось: где-то сбоку судьба ухмыльнулась своей шутке — прежде чем стало слишком тихо.