Часть 1. Её молчание — твоё развлечение

12 августа 1925 года Малый Ханглтон

Тишина. Она не была пугающей — наоборот, тихо и терпко в ней цвела свобода. Два человека, чьи голоса сливались в вечное рычание и приказ, теперь молчали за морями каменных стен. И Меропа, оставшаяся одна в доме Гаунтов, впервые за всю жизнь дышала, не съёживаясь при вдохе. Дом, ещё недавно похожий на змеиную шкуру, вывернутую наизнанку, начал обретать человеческий облик. Она сняла со стен гнилушки и гобелены, сожгла тряпьё, из которого вечно пахло потом и мёртвой кожей. Меропа выучила простое, но действенное заклинание: "Purgatus Domum" — и стены, словно встряхнувшись, сбросили с себя слои грязи и времени. Пыль с потолка осыпалась снежным вздохом, полы стали вновь деревянными, не жирными от жира. В окнах появилась прозрачность, как в глазах выздоравливающего. Когда она открыла ставни и впустила свет, её сердце сжалось — от непривычного, ослепляющего сияния свободы. Она варила еду. Не краденую, не с отвращением, а — свою. Суп из грибов, найденных в тени дубов. Тушёные кролики с корнями дикой моркови. Кухня благоухала пряностями, а не гнилью и злостью. Сама она тоже менялась. Не сразу. Но день за днём. С утра Меропа заплетала волосы, смазывая их настоем крапивы и хвоща. Они, раньше липкие и ломкие, теперь становились гладкими и мягкими. На щеках появился цвет, будто внутри неё зажгли слабое пламя. Но главное — глаза. Она помнила, как отец кричал: "Смотри на меня, дрянь!" — и сам хохотал, когда один глаз её глядел вбок, а другой вверх. Теперь она стояла перед старым зеркалом, треснутым по краю, и шептала заклинание, которое учила всю ночь: "Oculus Concordia." — Глаз, найди брата своего. Трепет в пальцах, ладонь ко лбу. И на мгновение — боль. Мелькнула искра, будто в самой голове, как вспышка в темноте. Потом — тишина. Зеркало дрогнуло. Она взглянула — и оба глаза смотрели прямо. Она упала на колени, тяжело дыша, руки тряслись, грудь горела. Не от усталости — от чуда.

***

13 августа 1925 года Малый Ханглтон, окраина леса

Август стоял сухой, почти прозрачный, и солнце запекало землю своими лучами, будто хотело стереть из неё всё прошлое. Меропа сидела на корточках в тени старой ивы, медленно срезая ножом податливые шляпки лисичек. Ткань её длинного приталенного платья цвета чернильной ночи мягко облегала худое тело. Оно всё ещё оставалось лёгким, почти хрупким, но талия теперь была точёной, а бедра — мягкой, плавной дугой, неуловимо женственной. Её кожа, некогда сероватая, приобрела бледный, фарфоровый оттенок, словно её вылепили из тумана и молока. Шея была тонкой, изящной, обнажённой до ключиц. Поверх головы — капюшон чёрной мантии, как вуаль молчания. На груди висел медальон — тёмный, овальный, родовой, тяжёлый на тонкой цепочке. Он блестел, будто глаз ящерицы. Серые, большие глаза больше не разбегались по сторонам. Теперь в них было напряжённое, почти звериное спокойствие. Меропа не была застенчивой — она была настороженной. Смотрела на людей, как волчонок из подвала: не с интересом, а с готовностью исчезнуть или укусить. Лес шептал, жужжал. И вдруг — приглушенные голоса, хохот. Меропа замерла. Голоса звучали с тропинки выше по склону. Мужские, молодые, расслабленные. Один из них — более низкий, ленивый, как лёгкий бархат — узнаваемо принадлежал Томасу Реддлу. Том был сыном местного помещика — высокого, статного, с ровным профилем и надменным взглядом. На него заглядывались все девушки округи, да и он сам знал цену своим глазам и улыбке. Он был рождён в доме с колоннами, среди лошадей и дорогого вина. Жил в особняке на холме, куда никогда не ступала нищета. Он всегда ездил верхом, смеялся громче других и смотрел сквозь людей, как сквозь витраж. Меропа узнала его шаг ещё до смеха — по той лёгкости, с которой он ступал, как будто и земля ему обязана быть мягкой. Она прижала корзину к груди, быстро докладывая туда последние грибы и пучки крапивы. Стук копыт. Шаги. Затем смех — громче, чужой, как насмешка над самой природой её одиночества. Не один — он был не один. Она уже поднималась, намереваясь пройти мимо — быстро, тихо, как тень. Но смех — неожиданно резкий, как удар по стеклу — заставил её вздрогнуть. Корзина выскользнула из рук. Грибы — её кропотливый труд — рассыпались по дорожке, как мелкие белые сердца. Тишина. Смех вдруг обрезался — будто кто-то вдруг понял, что громкость здесь неуместна. Все взгляды — даже конские — повернулись к ней. На неё. На ту самую тихую, странную, от которой раньше отворачивались в лавке. Но теперь — что-то было не так. Она не выглядела больной. Она не была в лохмотьях. Перед ними стояла девушка. Бледная. Красивая. И дикая. Том смотрел на неё. С интересом. С тем самым интересом, с которым богатые юноши смотрят на то, что, вроде бы, не положено им трогать, но уже хочется. Том Реддл молча спрыгнул с лошади, легко, как будто просто соскользнул. Скинул перчатку с одной руки, отшвырнув её небрежно на седло. Его ботинки чуть звякнули о гравий. — Позвольте помочь, — сказал он, кивнув в сторону рассыпавшейся корзины. Голос его был глубоким и ленивым, с тем оттенком выученной любезности, который не оставлял сомнений: перед ней говорил наследник, а не сосед. — Неловкий момент, мисс... Он прищурился, будто припоминая, как её зовут. Или делал вид, что забыл. А может, просто ждал, что она сама назовётся. Меропа стояла прямо, не сгибаясь, не поднимая грибов. Только смотрела. Серые глаза её — теперь большие, симметричные, ясные — не дрогнули. В них было что-то от зверя, прижатого к стенке, но слишком гордого, чтобы сдаться. Она поклонилась чуть заметно, почти как старые дамы в церкви. — Благодарю, сэр, — произнесла она неожиданно ясно, мягким, низким голосом. Пауза. — Но я справлюсь сама. Слова, как отполированные камни, медленно покатились и легли между ними. Он чуть приподнял бровь. За его спиной — друзья, смеющиеся, переглядывающиеся. Один что-то прошептал другому. Смех их был не злым, но в нём сквозил азарт, как у охотников, учуявших тропу. Меропа почувствовала это кожей. Она хотела бы сказать "да". Хотела бы, чтобы он наклонился, помог собрать грибы, посмотрел ближе — увидел, как красиво дрожат ресницы, как остро очерчены скулы. Хотела бы… затащить его за руку в дом. Закрыть дверь. Навсегда. Но она чувствовала их взгляды. Взгляды тех, кто не умеет оставаться в стороне. И потому — смолчала. Собрала корзину быстро, почти грубо, не глядя на мужчин. Медальон на груди качнулся, звякнув тихо. — Всего доброго, — сказала она и, не прибавляя шаг, повернулась. Ушла вглубь тропы, туда, где начинался лес и кончались чужие глаза. Плечи её были прямыми. А сердце — громким, как вбитый гвоздь в живую стену.

***

Том Реддл не был привык к отказам. Отнюдь. Все женщины — от молчаливых служанок до жён уважаемых соседей — смотрели на него одинаково: снизу вверх. Он умел вызывать этот взгляд. Знал, как двигаться, как говорить, как наклонить голову, чтобы в нужный момент солнце пробежало по его лицу. Он не утруждал себя влюблённостью, зато наслаждался тем, как влюбляются в него. Это было удобно. Это было приятно. Это было законом. И вот — эта. Он замечал её раньше. Всегда, когда проезжал мимо того дурацкого заброшенного дома с гнилыми ставнями. Оттуда на него кто-то смотрел. Он не сразу понимал, что это не собака, не кошка, а человек. Маленькая, бесформенная, какая-то затянутая в грязь. Пугливая. Молчаливая. Смотрела — как зверёныш из ямы. Ни разу не подошла. Ни разу не заговорила. Но он ощущал на себе этот взгляд. Он был другим. Не влюблённым, не сладким, а почти... цепким. Он тогда думал, что она — полоумная. Или немая. Или уродливая. Возможно, всё сразу. А сегодня… Он даже не сразу понял, кто это. Та же фигура — худая, прямая. Но теперь — другое платье. Чистое. Приталенное. И что-то в походке: не неуверенность, а сдержанность. Капюшон — тень на лице. Потом ветер сорвал край мантии, и он увидел глаза. Те самые. Только не косые, не расфокусированные, как у больной. Нет — ровные. Серые. И, чёрт возьми, живые. Смотреть на них было странно. Они не умоляли. Они не хотели. Они смотрели, будто равный. Как будто у неё внутри был хребет. Он подошёл, протянул руку — как джентльмен, вежливо, формально, с лёгкой полуулыбкой. А она — посмотрела на него. Ровно. Не сгибаясь. Не благодарно. И — отказалась. Просто, без дрожи, без заикания. Сказала: «Я справлюсь сама». И ушла. Не обернувшись. Он остался стоять. На тропинке. Вокруг — тишина и друзья, переглядывающиеся за спиной. Что это было? Он не мог сразу понять. Не злился — ещё нет. Просто… недоумевал. Она отказала? Ему? Он не хотел брать её за руку и вести в дом. Но и того, что случилось, он не ожидал. Она должна была смущаться, вцепиться в корзину, заикнуться, покраснеть, рассыпать грибы и с мольбой взглянуть на него снизу вверх. Она должна была — как и все. А она взяла и ушла. В капюшоне, как чёртов монах. Ни имени, ни благодарности, ни даже улыбки. Он проводил её взглядом. Как шла. Лес замыкался за ней. Всё ещё худая, да. Но тело… Стан. Талия. Ноги. Бёдра. Пропорции — чертовски правильные. Он даже не думал, что это та самая девица, на которую никто не смотрел. Её лицо вблизи… оно было не ярким, но живым. Не деревенская дурнушка. Не безумная. Не урод. Просто… затерянная. И что-то в нём зашевелилось. Не интерес — азарт. Не влечение — вызов. Она должна была лежать у его ног. А вместо этого — заставила его думать о себе. И вот это, он понял, его раздражает.