Часть 2. И всё-таки она любила

13 августа 1926 года. Вечер Малый Ханглтон

День выдохся, словно старый пёс, улёгся в траву и затих. Августовский вечер был душным и тихим — не от жары, а от чего-то неуловимо напряжённого, как будто само небо сдерживало дыхание. Сухие деревья отбрасывали длинные тени, в которых терялись тропинки. Лошадь под Томом двигалась неторопливо, но уверенно — животное чувствовало, что не стоит баловаться. Он не говорил с ней. Не гладил по шее, как обычно. Не щёлкал языком. Просто сидел в седле, глядя вперёд, нахмуренный. Цель была проста: дом Мраксов. Он говорил себе, что едет из любопытства. Что просто хочет убедиться, что не обознался. Посмотреть — на всякий случай. Но всё было иначе. Ещё днём, после того, как она ушла, Том молчал, игнорируя подшучивания друзей. Но те не унимались. Один из них, Клем Флетчер, ехидно ухмыльнулся: — Том, кажется, даже нищенка из трущоб больше не падки на тебя. Может, ты потерял хватку? Смех, вначале сдержанный, стал звучнее. — Сначала Мракс-девка, потом кухарка Мёрфи. Глядишь, и Дженнифер из прачечной отвернётся. — Она хоть и чумазая, но слышал, как на тебя смотрит. А вот та девка — уже спину выпрямила. Глядишь, завтра на танцы в церковный сарай придёт в шёлке. Он хмыкнул, будто не услышал. Но кровь внутри застыла и зашевелилась одновременно. Деревенская девчонка — даже не служанка, не кузнецова дочь, не знахарка — а Гаунт. Она, которой раньше никто не давал даже взгляда, — посмела отказать ему? Она, в чьём доме ещё недавно пахло тухлым мясом, змеями и грязью, — теперь стояла перед ним в чёрном платье, с медальоном на груди, как какая-то ведьма из старых книг. Она, чья спина всегда была согнута, — теперь стояла ровно и молчала, будто равная. И самое поганое — друзья заметили её фигуру. — Тонкая талия, широкие бёдра. Что, Том, не твой вкус? — смеялся кто-то. — Пока ты молчал, мы поняли: она, похоже, стала женщиной. А ты пропустил момент. Эти слова били. Не громко, но точно. И теперь он ехал, потому что не мог выносить это. Он был Томас Реддл. Наследник поместья. Самый желанный парень не только в Малом Ханглтоне, но и в соседних деревнях. Он мог выбрать любую. Даже мэр позволял ему вальсировать с дочерью, хотя по классу это было почти неприлично. Он не привык, чтобы его игнорировали. А уж тем более — отвергали. Дом Мраксов показался из-за поворота. Он больше не выглядел, как логово. Каменная изба стояла в стороне от тропинки, и окна в ней теперь были чистыми. Окна, за которыми могло быть что-то живое. Не тлен, не отчаяние. Что-то другое. Он остановил лошадь у ворот. Та фыркнула, будто не хотела подходить ближе. Воздух здесь был влажным, с запахом хвои и печного дыма. Том соскользнул с седла, положил поводья на забор. Огляделся. Окно горело тусклым светом. За ним — движение. Силуэт. Тонкий. С капюшоном. Без суеты. Он заметил, что ей действительно стало лучше. Даже издали — это было видно. По тому, как она двигалась. По тому, как не сутулилась. Не пряталась. Не бежала. Он вдруг понял, что раньше смотрел на неё, не видя, как смотрят на мебель в старом доме. А теперь… её было не оторвать от взгляда. Раздражение только усилилось. Он подошёл ближе — медленно, но уверенно. Как он привык. Он не стучал в дверь — просто остановился у ступенек. И смотрел. Он не знал, чего ждал. Он не знал, почему пришёл. Он не знал, зачем. Но он знал одно: он не уйдёт, пока не посмотрит ей в глаза — и не увидит, что она всё-таки дрогнула. Дверь отворилась медленно, как будто сама изба решала, пускать ли гостя. В проёме показалась она. Меропа. Она не пряталась. Но и не выходила, как хозяйка, — скорее как та, кто осторожен, но не испуган. На ней всё ещё было то самое чёрное платье, теперь чуть примятое на талии. Волосы — густые, длинные, чёрные, как воронье крыло — были распущены, чуть влажные у висков. На вечернем воздухе они пахли травами. Под светом лампы кожа её казалась непривычно светлой, почти фарфоровой, но живой. Он смотрел. И заметил больше, чем хотел. Не просто лицо — черты. Не просто фигуру — движение тела, сдержанное, но плавное. В ней было что-то неуловимо взрослое, но при этом неиспорченное. Чистота не от наивности, а от сдержанности. Она чуть прищурилась. Удивление мелькнуло, но не стало вопросом. — Мисс Мракс, — сказал Том чуть мягче, чем планировал. — Не ожидал, что вы выйдете. Вечер… тёмен. — Вы пришли, — просто сказала она, не меняя выражения лица. Внутри неё билось. Гулко, тяжело. Хотелось шагнуть, вцепиться в его лицо, в эти пальцы, волосы, губы. Прижаться, тянуть к себе, чтобы остался. Чтобы — был. Но нельзя. Нельзя. Министерство всё ещё следит. Дом под наблюдением. Малый Ханглтон — не город. Здесь всё на виду. Она открыла дверь шире. — Хотите войти? Он кивнул. — Раз уж пришёл. Он вошёл, не глядя по сторонам. Внутри было тепло, благовония горели на подоконнике — лёгкий дым поднимался, не душил. Никакой гнили. Никакого вони. Никаких змей. Всё чисто, скромно. Каменные стены, вымытые полы, тканый коврик. И печь, от которой шёл уют, как от дыхания спящего зверя. Он прошёл по комнате, чуть приподнял бровь. — И не скажешь, что это тот самый дом. Пахнет, как в церкви. Он кивнул на благовония. — Святость? Или маскировка? Меропа поставила чайник на огонь, не глядя на него. — И то, и другое. Голос её был мягким, чуть глуховатым, но в нём не было растерянности. Она говорила, как человек, который научился молчать вовремя и не тратить слов зря. Пока он осматривался, она успела поставить на стол глиняную тарелку. Рагу из кролика, тушёные овощи, кусок тёплого чёрного хлеба, чай с шалфеем. Всё просто. Но всё — домашнее, настоящее. Он сел без приглашения, как привык. Она — не села. Стояла сбоку, спиной к стене. Капюшон всё ещё был на её плечах. Медальон на груди, чуть скрытый тканью, блестел в свете лампы. Он попробовал рагу. Жевал медленно. Потом обернулся. — Хорошо готовите , Мисс Мракс — Спасибо. Молчание. — Вам удобно здесь? — спросил он спустя минуту, глядя в окно. — В одиночестве. В лесу. — Я привыкла. — Где ваш отец? Брат? В добром ли здравии они? Сказано было легко, между прочим, но в голосе была проверка. Она чуть повернула голову, но глаза остались на чайнике. — В дороге. Пишут редко. Но я знаю, что они — живы. Он откинулся в кресле, пальцы сцепил за головой. — Значит, вы тут одна. Совсем одна. Она кивнула. — Так выходит. — И не страшно? Она подняла на него глаза. Серые, спокойные. — А чего бояться? В доме порядок. Стены крепкие. Он улыбнулся краем губ. В первый раз за весь вечер. Свеча потрескивала на столе, отбрасывая неровный свет на глиняную посуду и белые руки Меропы, сложенные на коленях. Печь позади гудела ровно, а в комнате стояла густая, почти вязкая тишина — такая, от которой начинаешь чувствовать даже свои вдохи. Том сидел, откинувшись на спинку тяжёлого деревянного стула. Бросил взгляд на неё. Она всё ещё стояла у стены, будто боялась присесть без разрешения. Он прищурился. — Присаживайтесь тоже, мисс Мракс. — Голос его был мягким, но в нём не было ни просьбы, ни предложения. Это был приказ, завернутый в бархат. Она кивнула. Спокойно. И села напротив. Плавно, аккуратно, как будто старалась не задеть ногой ножку стола. Спину держала прямо, руки убрала под стол. Не дышала слишком глубоко. Он смотрел. Теперь — вблизи. Под светом свечи лицо её выглядело иначе. Светлее. Мягче. Он видел тонкие, правильные черты, тонкую шею, большие глаза. Никакой косости, никакой мертвенной бледности. Наоборот — кожа была почти тёплой, будто жила огнём внутри. Он уловил слабый запах — не пота, не сырости, а трав, пепла и какого-то дикого корня. Не неприятно. Даже наоборот. Она не смотрела на него, но он знал, что чувствует её внимание. Он умел чувствовать такие вещи. Особенно, когда это было влечение. Да, она всё ещё была влюблена в него. Это чувствовалось по тому, как чуть дрожали её пальцы. Как неестественно ровно она держалась. Как избегала его взгляда. Но почему же, чёрт возьми, она не вела себя как все прочие? Он наклонился вперёд, как бы просто ради удобства, но глаза не отрывал от неё. — Вы давно тут одна? — спросил он. В голосе — ровность, как у любого образованного аристократа, обсуждающего случайную тему на приёме. — Две недели, — ответила она, не поднимая глаз. — И всё это время — одна? — Да, сэр. Она говорила чётко, спокойно. Без заискивания, без страха. Её "сэр" звучало уважительно, но не холуйски. Он отметил это. И это тоже его злило. Он медленно провёл пальцем по краю чашки. — Тяжело, наверное. Женщине одной — в таком доме, в таком лесу. — Я справляюсь. Она всё ещё не смотрела на него. Он сжал зубы. Почему она не ломается? Почему не благодарит, не замирает в восторге от его внимания, как остальные? Он был красив. Он был влиятелен. Он сидел в её доме, ел её еду — и не она ли всю жизнь мечтала об этом? Он откинулся назад, положив руку на спинку соседнего стула. — Знаете, — начал он медленно, — я благодарен за ужин. Вы — хорошая хозяйка. — Спасибо, сэр. Он поднялся, отодвинув стул. Лошадь за окном переступала ногой, слышалось вечернее стрекотание насекомых. Луна повисла между елей, тёплая, расплывчатая. Он подошёл к двери. Повернулся к ней уже с порога. — Я, пожалуй, навещу вас и завтра, если позволите. Пауза. Он прищурился. — Если, конечно, это не нарушит ваш… лесной распорядок. Меропа всё ещё сидела. Только теперь медленно подняла голову. И впервые — посмотрела прямо в глаза. — Дверь не заперта, сэр, — сказала она. Он кивнул, чуть задержался. Не поклонился, не попрощался как джентльмен. Просто повернулся и вышел. Потому что не мог больше оставаться внутри.

***

Прошла неделя. Том стал приходить к ней почти каждый день. Не громко, не вызывающе. Сначала — раз в два-три дня, затем — вечером, когда в деревне зажигались лампы, а воздух становился густым, как крепкий мёд. Лошадь он оставлял у старого моста — так, чтобы никто не заметил. Остаток пути шёл пешком, без фонаря, знал дорогу на ощупь. Дом Мраксов прятался за деревьями, чуть ниже склона, с одной стороны покрытый мхом, с другой — подсвеченный косыми лучами заходящего солнца. В его окнах теперь светились не свечи, а ровный, тёплый свет лампы, и это выдавало присутствие жизни, спокойствия, обыденности. И именно туда он шёл, раз за разом, как будто в избу тянуло не его ноги, а что-то глубже — в нём самом, тревожное и невыносимо раздражающее. Меропа всегда встречала его одинаково: сдержанно, чуть удивлённо, как будто не была уверена, что он снова придёт, и в то же время — как будто знала, что он не сможет не прийти. Она кормила его. Простой пищей, но вкусной: картофель, грибы, жареный лук, похлёбка с зеленью, хлеб с укропом и чесноком. Он ел молча, наблюдая. Она не садилась сразу, ждала, пока он пригласит. Не улыбалась. Но и не отворачивалась. Она слушала. Отвечала коротко. И всё время смотрела на него так, как никто больше не смотрел. Как будто он был чудом. Как будто в её глазах он был кем-то большим, чем сын помещика. Но при этом — не подходила ближе, не искала прикосновений, не делала шагов в его сторону. Это бесило. Он видел, как дрожали её пальцы, когда он вставал слишком близко. Как дыхание сбивалось, если он случайно касался её руки, когда она ставила чай. Как она ловила его взгляд и не могла удержать — и всё же пыталась. Он знал: она влюблена. Он чувствовал: она хочет. Но каждый раз, когда он пробовал приблизиться — она отступала. Он не делал ничего откровенного. Он не был дураком. Он просто касался её руки чуть дольше, чем нужно. Мог обойти вокруг неё и оказаться слишком близко, так, что его плечо скользило по её волосам. Мог встать за спиной и не отходить. Мог замолчать, когда она наклонялась, — и смотреть. Но каждый раз, когда он ждал, что она отреагирует — она исчезала. Становилась каменной. Закрытой. Молчаливой. Раз, в дождливый вечер, он задержался дольше обычного. Ливень лил по крыше, как барабанный бой. Он сидел на её кровати — низкой, покрытой старым шерстяным одеялом. Она стояла у очага, поправляя дрова. Он знал, что она чувствует его взгляд на спине. Знал, что её дыхание учащённое. Знал, что её пальцы дрожат. Он подошёл. Просто встал рядом. — Холодно, — сказал он. — Вы дрожите. — Я в порядке. Он наклонился ближе. — Вижу, что нет. Она подняла на него глаза. Взгляд был чистый, испуганный — и горящий одновременно. — Не надо, — прошептала она. Это было почти шептание просьбы, но в нём не было «да». Не было уступки. Он отступил. Сел. Молчал. А потом внутри него вспыхнуло что-то странное — гнев, укол, оскорбление. Она смотрела на него, как будто он — солнце. Но при этом не пускала его в себя. Как это возможно? Он — Том Реддл. Женщины теряли головы за меньшее. Женились, спали, целовали, шли против родителей. А она — в одиночестве, без семьи, без защиты — смотрела, дрожала, молчала — и отказывала. Может, боялась? Но он не хотел в это верить. Может, не хотела? Это он не мог принять. Невозможно, чтобы кто-то, кто его любит — не хотел быть с ним. Просто невозможно.

22 августа 1925 года

Дом Мракс. Вечер. За окном капал дождь. Негромкий, постоянный, как будто кто-то стучал ложкой по стеклу. В доме пахло пшёнкой, печёными яблоками и крапивой — Меропа снова заваривала травяной чай. Том Реддл сидел за столом, склонившись над миской с похлёбкой. Ел молча, но медленно, с таким видом, будто вкус пытался его отвлечь от чего-то другого. Меропа, как обычно, не садилась сразу. Когда он сказал: — Присаживайтесь тоже ,Мисс Мракс Она подошла, села на край кровати. Платье было того же чёрного цвета, но с новым подолом — аккуратно подшитым. Волосы распущены, но заплетены в тонкую косу по одной стороне. Всё выглядело скромно, просто. Но от этого — только сильнее бросалось в глаза, как она изменилась. Он посмотрел на неё, не скрывая взгляда. И вдруг спросил: — Почему вы меня боитесь, мисс Мракс? Она приподняла голову, чуть нахмурившись. — Что?.. — Вы боитесь меня. — Он положил ложку. — Вы держитесь на расстоянии, избегаете прикосновений. Говорите со мной, как со случайным прохожим, а не с человеком, которого... вы, простите, уважаете. Она опустила взгляд. Пауза. Только после неё — тихо покачала головой. — Вы ошибаетесь, сэр. — Тогда с чего это всё? Почему — ни одного касания? Ни единого шага навстречу? — он встал, обошёл стол и сел рядом. Ближе, чем это было прилично. Настолько близко, что её плечо почти коснулось его плеча. Она нервно подалась назад, но он не позволил ей отстраниться. Его рука осталась на спинке кровати, отрезая ей путь. Он посмотрел на неё в упор. Глаза у него были напряжённые, лицо — слишком спокойное, чтобы быть искренним. — Вы пускаете меня в дом, кормите меня, слушаете. Но не пускаете... к себе, не даете мне тепла, которого на самом деле очень хотите дать. Он говорил чуть громче, чем нужно. — Я должен догадаться сам? Или вы скажете, что я вам отвратителен? Она подняла на него глаза. — Вы не отвратительны, сэр. Вы... Слова застряли. Он подался вперёд. — Вы что? — прошептал почти в ухо. — Скажите. Скажите честно: вы меня не хотите? Или просто — вы не смеете? Меропа резко поднялась, отступила на два шага, разом закрыв руками живот, грудь, горло — будто охраняла себя. — Пока нас не связывают узы брака… — начала она, тихо, но твёрдо, — как я могу быть с мужчиной? Тем более — так близко? Она скрестила руки на груди, спина её выпрямилась. — Что подумают обо мне люди? Как я потом замуж выйду? Что скажет отец? Пауза. — Он убьёт меня за это. И неважно, где он сейчас. Она стояла в тени, у стены, под лампой, спиной к деревянным балкам. Серые глаза были серьёзны. Не испуганы — нет. Но решительны. — Мистер Реддл… — сказала она наконец. — Вы — гость. И я вас уважаю. Но не просите у меня того, чего я дать не могу. Он не ответил. Он вышел даже не пожелав как обычно ей удачу и обещав ей следующий визит. Лошадь нетерпеливо фыркала, переступая копытами по влажной от росы дороге. Том Реддл сел в седло резким, раздражённым движением, будто пытался этим одним жестом избавиться от обиды, которая язвила его изнутри, как кислота. Он не оглянулся на дом. Ни на ту лампу, что всё ещё горела в окне, ни на силуэт Меропы, застывший в тени за занавесками. Плевать. Он сжал поводья. Лошадь дёрнулась, и он рванул в темноту, вниз по склону, к мосту. В груди гремело. Он не мог понять, чего было больше — злости, унижения или желания. Как она посмела. Как она, дочь нищеты, дикарка с перекошенными когда-то глазами, — посмела отказать ему? Он был Том Реддл. Его хотели все. Все — кроме неё. Хотя глаза её были полны желания, дыхание — сбивалось, пальцы — дрожали. Она просто не давала. Не пускала. Не позволяла. Он почти кричал от этого внутри себя. Но потом, когда деревья разошлись, и ночное небо показалось над полем, злость его сменилась чем-то другим. Он вспомнил отца. Голос, тяжёлый и ядовитый, словно копчёный табак. — Ты — слабак, Том. Слабак с тонким лицом и жалкой волей. Жениться хочешь? На аптекарской дочке? На служанке с ресничками? Ты — Реддл, мальчик. Ты не для этого рождён. Ссора была адская. Том тогда хлопнул дверью, как мальчишка, не выдержав. Сессилия... Сессилия была прекрасна. Нежная, с веснушками, пугливая. Он действительно хотел быть с ней. Но не мог. Отец запретил. Мать — молчала, но была заодно. И всё рушилось. Внутри него кипел вулкан унижения, который он не мог заглушить даже вином, даже охотой, даже победами на скачках. Он натянул поводья. А что, если... Да. Да, чёрт побери. Если ему не дают жениться на той, кого он хочет, — значит, он женится на той, от которой все шарахаются. Пусть отец узнает вкус настоящего позора. Пусть увидит: его сын сбежал с безумной девушкой из трущоб, с темной, молчаливой, странной Меропой, о которой шепчутся в деревне. Пусть рассказывают, что Реддл стал мужем дурочки с горы, и пусть он поперхнётся своим титулом. Да. Он женится на ней. Не спросит. Просто увезёт. Сделает своей. И тогда — и отец, и мать, и проклятая Сессилия — все поймут: он — ещё Реддл. Он всё ещё может брать, что хочет. А Меропа? Она станет его. Вся. Он раздавит её упрямство. Превратит её дом в их убежище. Возьмёт её. И, возможно… Может быть… хоть на миг почувствует, что снова контролирует жизнь.

***

Ночь выдалась глухой, безлунной. Небо было тяжёлым, и звёзды прятались где-то далеко, будто не смели смотреть на то, что должно было случиться. Меропа уже ложилась спать. В доме было темно, лишь тлели угли в печи, а в воздухе стоял терпкий запах полыни и сушёной черёмухи. Она медленно расчесывала волосы, сидя на краю кровати. Сердце стучало глухо, без причины — как всегда в августе, в это беспокойное, слишком тёплое время, когда земля кажется пьяной от жизни. И тут — удар в дверь. Раз. Второй. Она не ожидала. Ни гостей, ни звуков. В это время в деревне никто не ходил. Она вздрогнула и подошла. Прежде чем открыть, прислушалась. Но уже по тому, как уверенно кто-то стоял за дверью, по тому, как воздух изменился — она поняла: это он. Том Реддл. Когда она открыла — действительно стоял он. В плаще, нараспашку, без шляпы, промокший, но будто этого и не замечал. Лицо его было напряжено. Волосы спутались, в глазах было нечто — не тревога и не страсть, а целеустремлённость, как у человека, уже принявшего решение и больше не способного ждать ни минуты. — Мисс Мракс, — сказал он и чуть поклонился, как делал всегда, в своей манере джентльмена. Но голос у него был глубже обычного, глуже. В нём звучал тот особый тон, которым говорят, когда собираются сказать нечто, после чего ничего не будет, как прежде. Меропа не ответила сразу. Она отступила, молча, позволяя ему войти. Том сделал шаг через порог, и только теперь — посмотрел на неё по-настоящему. Она была в простой домашней рубашке, с распущенными волосами и бледным лицом. Не накрашена. Не готова. Но он смотрел на неё как на сокровище, утаённое от мира. Он закрыл дверь за собой. — Прошу простить столь поздний визит… Я знал, что так не делают. Но иначе не мог. Просто… не мог. Он снял плащ и повесил на крючок у входа. Движения были резкими, будто он держал себя в руках с трудом. — Я долго искал слова. Прокручивал их в голове. Хотел прийти с цветами. Или в другое время. Или вообще не приходить. Но всё — казалось неправдой. Всё, кроме одного. Он шагнул ближе. Не торопливо. Аккуратно. И теперь, когда стоял рядом с ней, смотрел чуть сверху вниз — не с превосходством, а будто с восторженной настойчивостью. — Я люблю вас, Меропа. Она замерла. Он увидел, как по её щеке прошла почти незаметная судорога. Как губы дрогнули. Она сжала руки в кулаки, будто боялась поверить в то, что услышала. Он продолжил. — Я понимаю, что это звучит неожиданно. Что, может быть, вы мне не верите. Но я не прошу вас сразу ответить. Я пришёл сказать правду, не требовать. Он говорил мягко. Ни капли прежней колкости, ни тени раздражения. Всё, что было в нём — уверенность, будто он к этому моменту шёл всю свою жизнь. — Каждый раз, когда я вас вижу, мне… становится легче дышать. Странно, не так ли? Но так есть. Я чувствую, что рядом с вами — я настоящий. Не сын кого-то, не наследник, не Реддл. Просто я. Вы — как зеркало, в котором я не боюсь себя. Меропа смотрела на него, ничего не говоря. Глаза её были огромными, серыми, полными… страха. Нет. Не страха. Боли. Слишком долгой мечты, которая вдруг встала перед ней в образе живого человека. Том приблизился. — Я не могу без вас. Я думал — это просто игра. Влечение. Интерес. Но нет. Вы — словно тень, что не уходит от моего сердца. Словно тёплый след на руках, который не стереть. Я хочу, чтобы вы были рядом. Не на час. Не на вечер. А навсегда. Он опустился на колено. Да. В грязной деревенской хижине. В пыльном углу. Без кольца. Без церемонии. Но глаза его блестели, как у тех, кто действительно верит в то, что говорит. Или научился верить на уровне мышц, кожи, инстинкта. — Выйдите за меня. Сейчас. Ночью. Мы уедем. Только вы и я. Я всё подготовил. Я не могу больше ждать. Прошу вас, Меропа. Моя жизнь — не жизнь без вас. Она дрожала. Плечи подняты. Сердце стучит в горле. — Вы… хотите жениться? — еле слышно. — Да. Хотел с того самого дня, как вы не посмотрели мне в глаза. С того самого взгляда, который был честнее всего, что я знал. Я хочу быть с вами. И только с вами. Он встал. Она качнулась назад. Но не отступила. — Вы уверены? — Абсолютно. И если вы сейчас скажете “да” — я увезу вас туда, где вы будете счастливы. Где не будет страха. Где вас никто не посмеет унизить. Никогда. Он протянул ей руку. Тонкие пальцы. Решительный жест. — Пойдёмте со мной. Сейчас. Меропа не плакала. Она не смеялась. Просто взяла его за руку. И впервые за много лет — ей было не страшно.

***

25 августа 1925 год. Лондон

Лондон встретил их туманом и суетой. Было раннее утро, когда они прибыли на станцию, и город казался почти серым снаружи, но внутри — живым, гудящим, как огромный улей. Том выглядел абсолютно спокойным, даже самодовольным, когда оплачивал такси золотым сувереном, а потом — когда их вещи грузили в небольшую, но уютную квартиру недалеко от Ноттинг-Хилла. Меропа всё ещё не могла поверить. Она шла по улицам, глядя на дома, кареты, людей, вывески аптек и булочных — и думала, что это сон. Вчера она жила в сырой, полуразрушенной хижине, вычищенной ею самой, где ещё витал запах змеиной кожи, а сегодня — она миссис Реддл. Женщина, чьё имя звучит как у леди из романов. Они венчались в маленькой церкви при лондонской улице, скрытой от глаз, но известной среди тех, кто хотел сделать всё тихо и быстро. Пастор не задал лишних вопросов. У Тома были бумаги. Были деньги. Были связи. Он взял её руку в перчатке и поклялся, глядя прямо в глаза, с такой убедительной искренностью, что Меропа не сдержала слёз. Он сказал, что будет любить её всегда. Что она — его избранная. Его судьба. Его звезда. А она — только кивала, потому что голос пропал где-то между её горлом и сердцем. Том Реддл сидел в кожаном кресле в их новой квартире. Комната была оформлена просто, но со вкусом — картины на стенах, цветы в вазе, занавеси из плотной ткани. Всё это он оплатил не задумываясь. Деньги были у него всегда. Счёт в банке, деньги от матери, кое-какие выигрыши. Он знал: роскошь — не только привилегия, но и оружие. Он пил бренди, глядя в окно. Меропа готовилась в спальне. Он слышал, как она что-то напевает себе под нос. Голос был тонкий, чистый, немного девичий. Он усмехнулся. Вот и всё. Она верила. Она приняла. Она — теперь его. Он даже женился. Вот так, не посоветовавшись с семьёй, не предупредив никого. И не потому что любил. Нет. Любовь — была для поэтов. Для него это был вызов. Победа. Он доказал отцу, что может сделать, что захочет. Он унизил его — сбежал с деревенской колдуньей, венчался с ней в Лондоне, без разрешения, без дани традициям, без титулов и выкупов. Он доказал себе, что по-прежнему может брать, кого хочет. Но больше всего он хотел этой ночи. Он ждал её. Ждал, как мужчина, которому слишком часто говорили «да», и однажды сказали «нет». Ждал, чтобы почувствовать — не просто обладание, а триумф. Ждал, чтобы взглянуть ей в глаза и сказать: теперь ты не выше, не рядом, ты — у моих ног. Он встал, выдохнул и направился в спальню. Меропа сидела у трюмо, расчёсывая волосы. Она надела белую сорочку, из тонкой ткани, скромную, но аккуратную. Волосы были распущены, щеки румяные, глаза — сияли. Она легла первой. Не потому что знала, что делать — потому что так подсказывало тело. Оно слушалось не головы, а сердца, которое колотилось в груди, как птенец в ладонях. Белая простыня казалась ледяной, и всё внутри неё горело — от стыда, тревоги, от какой-то странной, сладкой боли. Он вошёл не сразу. Сначала — шорох одежды за дверью, хруст ковра под шагами, щелчок застёжки. Она не смотрела. Боялась. Её учили: в такие моменты женщины должны быть кроткими, молчаливыми, почти невидимыми. Когда он зашёл, пахло вином и кожей. Том остановился у изголовья. Долго молчал. Потом заговорил. — Вы боитесь меня? Она не сразу ответила. — Нет. Он усмехнулся. Ни нежно, ни злобно — с оттенком превосходства. Как будто всё, что происходило, было ему давно знакомо, как выученная роль, а она — новая партнёрша на старой сцене. Он стянул рубашку и не торопясь сел рядом, так близко, что Меропа услышала, как у него бьётся сердце. Он обвёл взглядом её лицо, шею, плечи под тонкой тканью сорочки. Его глаза были спокойны — слишком спокойны, чтобы быть страстными. Он не смотрел на неё, как на любимую женщину. Он смотрел, как на то, что принадлежит ему. Как на трофей, заслуженный и выстраданный. Как на доказательство, что он ещё способен брать всё, чего захочет. — Вы моя жена. Теперь — по закону, по церкви, по воле моей, — сказал он, и в его голосе зазвенел металл. — Вы знаете, что это значит? Она молчала. Смотрела в потолок. Он наклонился к ней ближе. — Это значит, что теперь вы — моя. Он целовал её не мягко, не спеша, а уверенно, почти с нажимом, как человек, который долго добивался чего-то и, наконец, получил. Его пальцы были холодны, кожа горячая. Он не спрашивал — он позволял себе всё. Он как будто хотел оставить на ней отпечаток: чтобы даже во сне она помнила, чья она теперь. Меропа не сопротивлялась. Наоборот — старалась быть идеальной. Так, как представляла себе в мечтах. Так, как прочитала в книгах. Так, как ей казалось, он хотел. Она не чувствовала боли. Не сразу. Она чувствовала только горькое счастье, будто наконец исполнилось то, что никто не верил возможным. Она думала: он теперь мой муж. Он любит меня. Он выбрал меня — из всех. А он — лежал рядом после, не касаясь, глядя в потолок с удовлетворением охотника, как будто закрыл важную главу. Он не говорил «ты была прекрасна». Не прижал. Не поцеловал в лоб. Просто встал. Оделся. И, не глядя, произнёс: — Вы можете спать спокойно. Сегодня всё было… как должно. Он закрыл дверь в ванную и оставил её наедине с тишиной. А она лежала, глядя в потолок, с руками на груди, ощущая под рёбрами пульс надежды. Мечта сбылась. Она теперь жена. Его жена. А он, стоя у зеркала, уже мысленно слушал, как в клубах или гостиных женщины шепчутся: "Он всё-таки сбежал с этой дикаркой… Представьте, какой удар для отца!" Он был доволен. Он победил.