Часть 4.Последний акт спектакля

15 сентября 1926 года. Лондон

Он пришёл домой поздно. Так поздно, что все приличные женщины уже давно гасили свечи в своих домах и ложились спать, укрывшись одеялами, как приличиями. Но Меропа ждала. Как ждала всегда. Она сидела у окна с вязанием в руках, хотя нитка путалась под пальцами, а мысли блуждали далеко от узоров. Рядом остыла еда, которую она старательно готовила весь день. Его любимое жаркое, овощи, соус — теперь всё это пахло уныло и холодно. Но она всё равно накрыла стол, расставила тарелки, положила нож и вилку ровно, так, как он любил. Дверь хлопнула. Том вошёл, не взглянув на неё. — Добрый вечер… — тихо сказала она. Он не ответил. Меропа поднялась, встретила его в прихожей как всегда — забрала шляпу, взяла перчатки, аккуратно сложила их на полку. — Устал? Может, я тебе подам ужин? — спросила она ласково, почти по-детски заботливо, глядя на него снизу вверх своими большими серыми глазами. Он усмехнулся, глядя на её лицо. Губы чуть скривились. — Ужин? Это у тебя теперь называется ужином? — Я… Я старалась… — растерянно пробормотала она. Он прошёл в гостиную, бросил на стол какой-то конверт, сел в кресло и медленно, лениво стал его распечатывать. Она подошла ближе, взглянула на бумагу. Почерк был аккуратный, чужой, печать красная, дорогая. — Что это? — спросила тихо. — Тебе-то зачем? — бросил он не оборачиваясь. — Просто… просто интересно… Он откинулся на спинку кресла, сложил письмо вдвое, затем вчетверо. Его глаза скользнули по ней с той ленивой брезгливостью, что она уже начинала узнавать в нём слишком часто. — Ты даже читать не умеешь, Меропа. Какая тебе разница? — сказал он медленно, почти с ленцой. В его голосе не было злобы. Только презрение. Глухое, усталое, от которого в груди становилось холодно. Она опустила голову, виновато погладила ладонью живот сквозь платье. Тот самый живот, который рос день ото дня. Он не смотрел на него как на чудо. Не трогал его, не говорил с ним, не ждал. Смотрел как на нечто отвратительное. Как на порчу её тела. — Ты… изменилась, знаешь? — продолжал он уже с усмешкой, лениво глядя на её бледное лицо, её руки, её талию, исчезнувшую в этих месяцах. — Впрочем… какая ты была, такая и осталась. Только жирнее стала. Живот отвис, грудь расползлась. Прямо как свиноматка в стойле. Её сердце сжалось. Но она промолчала. Она подошла ближе. Осторожно, почти несмело, поправила его галстук, который он даже не заметил перекошенным, сняла с его плеч пальто, по привычке пригладила его волосы, ласково, почти матерински. — Ты устал… — сказала она тихо. — Я приготовила тебе ванну. Хочешь? Я принесу полотенце… — Господи, Меропа, перестань. Хватит уже играть в хорошую женушку. Ты думаешь, мне это приятно? Думаешь, мне приятно приходить в этот дом, где ты глазеешь на меня своими рыбьими глазами? Где ты ползаешь за мной, как собачонка? Он встал. Подошёл ближе. Его взгляд скользнул по её лицу, по её животу, по опущенным рукам. — Я даже не понимаю, как я смог. Как я вообще смог тебя трогать. Тебя, такую… такую. Он усмехнулся. — Тебе бы в коровник, знаешь ли, с твоей комплекцией. Её губы дрогнули. Но она не ответила. Она подошла, забрала его письмо, сложила аккуратно рядом с его вещами, наложила ему еды, снова поставила столовые приборы ровно. — Ты ведь должен есть… — прошептала она. — Должен? Я тебе что, ребёнок? Он сел за стол. Ел молча. Не глядя на неё. Как ест человек в гостинице, в постоялом дворе, у женщины, к которой не вернётся. Она стояла рядом, гладила себя по животу, улыбалась этому пустому, холодному вечеру. — Наш малыш уже шевелится… — сказала она робко, как будто надеясь растопить хоть каплю прежней нежности. — Очень рад, — бросил он, не отрываясь от тарелки. — Хочешь… хочешь, я дам тебе его почувствовать? Он поднял глаза. Долго смотрел. Сухо усмехнулся. — Не трогай меня. Он встал. Взял письмо. Ушёл в кабинет, закрыв за собой дверь. Том медленно опустился в кресло. Ему хотелось выкурить сигарету, налить себе бренди, но у него не было ни того, ни другого под рукой. Только это письмо, сложенное аккуратно, запечатанное в красный сургуч, вензель на конверте до боли знакомый с детства. «Реддл-хаус», — значилось в углу. Родной дом. Родные стены. Родные люди. Те, к кому его кровь тянулась, несмотря ни на что. Несмотря даже на эту грязь, в которую он сам себя втоптал. На эту… женщину. На её живот. На её холодный дом, где пахло бедностью, травами и влюблённой глупостью. Он разорвал конверт. Ровный, уверенный почерк отца. Чёткий, безупречный стиль воспитанного англичанина, помещика, мужчины, которому не надо доказывать, что он выше тебя. Потому что он выше по рождению. По крови. По имени. «Дорогой сын. Прошло достаточно времени, чтобы ты понял: в жизни нет большего горя, чем глупость молодости. Мы, Реддлы, всегда ошибались редко. Но когда ошибались — нам всегда хватало ума признать это. Я не сержусь на тебя. Я жду. Жду, потому что знаю: кровь всё равно победит. Дом пуст без тебя. Твоя мать плачет. Ей больно видеть, как ты, наш единственный сын, живёшь не так, как тебе положено. Я не стану лгать: эта женщина, с которой ты ныне находишься… она позорит твою фамилию. Не потому, что бедна. Бедность можно исправить. А потому, что она ведьма, и это пятно на твоей крови, на наших предках, на наших могилах. Но всё это можно забыть. Ты просто вернись. Оставь её. Оставь и забудь. Ты наш сын. Ты Реддл. А не эта жалкая история с девицей из лесного захолустья. Вернись домой, Том. Мы любим тебя. Мы ждём тебя. Твой отец.» Том сжал письмо в руке. Минуту смотрел в огонь. Вечерний свет пробивался сквозь шторы, падал на его лицо полосами. Любовь. Ждут. Дом. Внутри будто щёлкнуло. «Оставь её. Забудь её». Боже, как это было легко. Как просто. Он перевёл взгляд на дверь. Где-то там, за ней, бродила по кухне Меропа. Своим тяжёлым шагом, с этим нелепым животом, с глазами влюблённой дурочки. Наварит ему похлёбки, погладит воротничок, заговорит про малыша… Будто он не ненавидел её с каждым днём всё сильнее. Будто он не презирал себя за то, что допустил всё это. Он, Том Реддл, чей отец ждал его дома. Он, наследник. Он, красивейший парень в графстве. А живёт как последний дурак в съёмной лондонской квартире с девкой, которая не умеет читать. С девкой, которая осмелилась ждать от него любви. «Ты Реддл. А не эта жалкая история». Да. Он встал. Поднял письмо. Сложил обратно аккуратно, по линиям сгиба. Отец ждал. Мать скучала. Дом пустовал. А эта женщина… Она? Она станет просто ещё одним воспоминанием, которое нужно будет вычеркнуть. Он вышел из кабинета с уже собранными вещами. Меропа, стоявшая у окна с руками на животе, подняла на него удивлённый, немного испуганный взгляд. — Том… куда ты? Он посмотрел на неё так, будто на ней не было ни живота, ни фамилии его, ни кольца на пальце. Будто перед ним стояла горничная, случайная, чужая. — Домой, Меропа, — спокойно сказал он. — Туда, где моё место. Один. — Но… ты… ты говорил… — она запнулась, не найдя слов. — Ты говорил, что мы… что я… — Господи, — он рассмеялся, — ты правда думала, что я всерьёз собирался жить с тобой всю жизнь? Он медленно, со вкусом, оглядел её с головы до ног. — С тобой? С крестьянской дурочкой из гнилой хижины? С дурнушкой, которая не умеет даже читать? С дочерью безумного заключённого и убийцы змей? Он рассмеялся снова, открыто, зло. — Боже, ты глупее, чем я думал. ⠀ Она сжала руками живот, как будто могла так защитить себя. Или ребёнка. Или и себя, и ребёнка. — Но… мы… Ты… говорил, что любишь меня… — Ах да. Люблю. — Он нарочно растянул это слово, как плохой актёр на сцене. — Люблю так, что теперь не знаю, как из этого вывернуться без позора. Он взял чемодан, кошелёк с деньгами сунул в карман пальто. — Знаешь, Меропа… Мне даже не придётся долго думать. Когда я вернусь, я скажу всем, что ты… ты ведьма. Что ты опоила меня. Заговорила. Колдовством вынудила взять тебя в жёны. Он подошёл ближе, наклонился к ней, почти шепнул, с усмешкой, в самое ухо: — Это ведь правда, да? Ты ведь пыталась. Люди поверят. Все знают, что ты ведьма проклятая ! Поверят охотнее, чем в то, что я, Том Реддл, мог жениться на тебе добровольно. ⠀ Меропа стояла, не в силах произнести ни слова. ⠀ — А теперь, милая миссис Реддл, — он подхватил чемодан, — побудь наедине со своим счастьем. Он посмотрел на её округлившийся живот и криво усмехнулся: — Поздравляю. Ты осталась с этим одна. ⠀ Дверь хлопнула так, что с полки упала чашка. Он ушёл. ⠀ Она осталась. ⠀ Позже в деревне говорили: «Том Реддл вернулся. Говорит, ведьма опоила его. Обманула, околдовала. Женил его на себе». ⠀ Все кивали. Все верили. Так было легче принять. Легче, чем правду: что он был трусом. И мерзавцем.

***

31 декабря 1926 год.Лондон.

Девять месяцев прошли медленно, как тяжёлое, липкое болотное лето. Девять месяцев бедности. Девять месяцев одиночества. Меропа Реддл, урождённая Мракс, жила в крошечной комнатке на чердаке, в доме для бедных женщин на окраине Лондона. Крыша текла, полы скрипели, по углам водились мыши. За окном вечно висел холодный, рваный туман, и над крышами горели красные вывески дешёвых пабов, в которых она никогда не была. Ей некуда было идти, кроме как обратно в эту комнату с облупленными стенами. Одежда висела на ней мешком. Всё, что у неё оставалось — старое пальто, сшитое не по её росту, потёртые ботинки и кольцо на пальце, которое теперь ничего не значило. От медальона Слизерина остались только галлеоны, которые давно обратились в фунты, а фунты — в еду, лекарство, несколько месяцев крыши над головой. Дни она проводила в тишине. Читала газеты, хотя понимала в них мало. Слушала, как дети в соседних комнатах плачут. Никто не знал, кто она. Никому не было дела. Ребёнок рос в ней медленно, болезненно. Он не давал ей покоя. По ночам он шевелился так сильно, будто хотел выбраться наружу раньше срока. Она гладила живот, говорила с ним шёпотом. — Ты у меня будешь счастливым. Ты у меня будешь сильным. Сильнее меня. Сильнее всех. Но сил не оставалось даже на то, чтобы верить в это. Она худела. Лицо вытянулось, руки стали тоньше, кожа — бледнее, почти синеватая от холода. Деньги кончились в ноябре. Декабрь стал адом. Она ела, что могла найти.Порой это был кусок хлеба, порой — ничего. Никто не знал, что в Лондоне, под самыми его крышами, медленно умирала от голода жена помещика, бывшая наследница древней крови Слизерина. В тот день, 31 декабря, Лондон был заледеневшим, мокрым, промозглым. Меропа дошла до приюта пешком. Шла долго. Схватки начались на Вестминстер-роуд. Она едва дышала от боли. Держалась за стены. Люди обходили стороной, бросали взгляды с жалостью или равнодушием. Одна из десятков нищенок с животом, что с неё взять. Приют для сирот и падших женщин стоял тёмным пятном среди кирпичных домов. На двери висела табличка с потускневшими буквами. «Приют Святого Клемента. Для женщин, оказавшихся в беде». Она подняла дрожащую руку. Постучала. Дверь открылась не сразу. — Да, что вам? На пороге стояла сестра Мария. Худая, сухая, с простым лицом и усталыми глазами. — Мне… мне нужно… — Меропа с трудом стояла на ногах. — Я… ребёнок… сейчас… — О, Господи. Заходите. Быстрее. Быстрее. Мэри! Помоги! — крикнула сестра Мария, и другая молодая женщина бросилась ей на помощь. Её подхватили под руки. Повели по тёмному коридору, наверх, в комнату с белыми стенами, кроватью, тазом с водой. Она почти не помнила, как добралась до матраса. Помнила только белизну простыни, сырую ткань под щекой и тяжесть собственного тела. — Дышите глубже. Потерпите. Всё будет хорошо… — говорила сестра Мария. Комната в приюте была холодной. Сквозь тонкое стекло забивался влажный, грязный ветер с Темзы. Где-то вдалеке били часы. Кончался не только день, кончался год. Кончалась её жизнь, хотя Меропа этого ещё не понимала. Схватки шли волнами. Сначала боль накатывала медленно, словно кто-то сжимал её изнутри руками. Потом отпускала — и Меропа в это мгновение пыталась дышать, цепляясь за воздух, как за соломинку. Сестра Мария сидела рядом с тёплой водой, её помощница — молоденькая, растерянная — держала женщину за запястье. — Всё хорошо. Всё будет хорошо… — шептали они, но никто в это не верил. Меропа знала — это не будет хорошо. Но ребёнок должен родиться. Её мальчик. Единственное, ради чего она теперь существовала. ⠀ — Потужьтесь, давайте… ещё… — голос сестры звучал сквозь туман боли. ⠀ Она тужилась. Рвала горло криком. Царапала глотку стонами. Потела так, будто её окунули в кипяток. На лбу блестели капли, по волосам стекали потоки. Простыня намокла от крови. ⠀ — Вот уже головка… давай, давай… ⠀ Свет качался в лампе, боль захлёстывала, время исчезало. ⠀ — Мальчик… — выдохнула Меропа сквозь слёзы. — Это мальчик… ⠀ И он появился. Влажный. Красный. Кричащий в этот мир, в эту зиму, в этот тёмный год. ⠀ Меропа дрожащими руками потянулась к нему. Сестра Мария уже мыла, заворачивала в серую ткань. Подала ей его. Мальчик замолчал, только глядел снизу вверх. Тёмные ресницы были длинные, глаза — ещё не осмысленные, но цепкие. Меропа гладила его лоб холодными пальцами. Шептала одними губами, почти не слышно: ⠀ — Ты будешь лучше отца… Ты не будешь таким… никогда не будешь таким… Ты не будешь издеваться над любовью… ⠀ Губы её дрожали. ⠀ — Мой мальчик… Том… Том… Марволо… Реддл… ⠀ Имя отца. Чтобы однажды он знал, кто он. Чтобы однажды в школе знали, чья в нём кровь. Чтобы никто не забыл. ⠀ — Том… Марволо… Реддл… — повторила она чуть громче, почти с гордостью. ⠀ Сестра Мария нахмурилась, записывая. ⠀ — Реддл? — переспросила она. — Вы… у вас есть муж? Его известить? ⠀ Меропа медленно покачала головой. Нет. Но это имя… это имя они поймут. Сестра переглянулась с помощницей. — Реддл… Это не та ли дурнушка… — прошептала младшая, но Мария велела ей замолчать. ⠀ Все знали эту историю. Все слышали сплетни про сына помещика, сбежавшего с ведьмой. Про позор семьи. Про то, как его вернули домой, а её бросили одну. Теперь всё стало ясно. ⠀ — Ну, значит, мальчик у вас будет не без имени, — сказала Мария сдержанно. — А вы… вам нужен отдых. Вам нужно прийти в себя. ⠀ Меропа слабо кивнула. ⠀ Она прижала к себе ребёнка. Долго. Он уже не плакал. Дышал ей в грудь, тёплый, живой. Ребёнок уже лежал у неё на груди. Он был тёплый, живой. Маленький, такой крошечный, что не верилось — он настоящий. Сестра Мария что-то говорила, принимала плаценту, чистила бельё, сновала по комнате. А Меропа ничего не слышала. Сердце билось слабо. Кровь уходила медленно, капля за каплей, пропитывая простыни. Свет в комнате начал казаться туманным. Лицо ребёнка расплывалось перед глазами. Но она видела его. ⠀ — Ты… ты будешь лучше… — шептала она еле слышно, губами, которые уже не слушались. — Ты будешь лучше его… ⠀ Глаза наполнились слезами. ⠀ — Лучше моего отца… Лучше твоего отца… ⠀ Она гладила ребёнка дрожащими, почти холодными пальцами. ⠀ — Ты… будешь… любить… ⠀ Она всматривалась в его крохотное лицо, в его лоб, который напоминал ей того человека, которого она любила, глупо, до конца. ⠀ — Ты не станешь… таким… как они… ⠀ Губы дрожали. Воздуха почти не было. ⠀ — Ты… не станешь… разбивать сердца… ⠀ Она медленно улыбнулась. Слабо, блекло. ⠀ — Ты… станешь… хорошим… ты… не станешь… ⠀ Она уже не видела сестёр, не слышала их голосов. ⠀ — … таким, как они… ⠀ Последний вздох. Тихий. Тёплый воздух сорвался с её губ вместе с последним словом: ⠀ — Том… Ребёнок заплакал. А Меропа Мракс… Уже не слышала.

***

21 августа 1938 год . Приют «Уолпург»

Лондон утопал в сером дожде. Даже привычный к туманам город выглядел в этот день особенно мрачно. Грязь стекала по обшарпанным ступеням, а входная дверь приюта «Уолпург» казалась впитавшей в себя всё уныние здешних стен. Альбус Дамблдор остановился, чтобы стереть капли с очков. Этот дом он запомнит навсегда. Его встретила миссис Коул. Женщина сухая, с красными от спиртного глазами и руками, пахнущими дешёвым мылом. Она оглядела гостя недоверчиво, но письмо, скреплённое печатью Министерства, подействовало. — Том Реддл? — переспросила она, криво усмехаясь. — Странный мальчишка. С рождения странный. Мать умерла, отец неизвестен. А он… Господи, вы не поверите, сэр, но дети его боятся. Она говорила не как воспитательница, а как женщина, которая боится того, чего не понимает. — Вещи в его комнате… пропадают. Животные… не всегда возвращаются. Иногда дети плачут и не могут объяснить, почему. А он просто… смотрит. Они поднялись по узким лестницам. Стены здесь были облупившимися, пахло мокрыми тряпками и тоской. Дамблдор не задавал лишних вопросов. Всё было ясно и так. Комната под самой крышей. Маленькое окно, через которое сочился блеклый свет. Стол, кровать, ржавый таз для умывания. Угол, куда Том аккуратно складывал свои находки — мелочи, безделушки, предметы, которые не принадлежали ему. И сам он. Юный Том Марволо Реддл сидел, вытянувшись на кровати, с прямой спиной, словно не позволял себе слабости даже в одиночестве. Пальцы тонкие, длинные, сложены в замок. Колени подтянуты к груди. На лице не было выражения детства. Его красота была странной. Лишённой тепла. Лицо бледное, почти мраморное. Черты правильные, слишком правильные для ребёнка из нищеты: тонкий нос, безукоризненно очерченные губы, прямые брови. Но главное — глаза. Чёрные, насторожённые, слишком взрослые. В них не было страха. Был расчёт. — Том Реддл? — Да. — Голос ровный, чуть глухой. — Кто вы? — Альбус Дамблдор. Я пришёл из школы, куда ты приглашён. — Школа? Какая школа? — Школа магии. Ты волшебник, Том. Пауза затянулась. Мальчик смотрел в упор. — Это… поэтому я умею делать вещи, которых другие не могут? Я могу наказывать их, могу заставлять животных слушаться. Могу… причинять боль. Это не случайность? — Нет. Это магия. Ты родился с этим. В Хогвартсе ты научишься контролировать свои способности. Он молчал. Пальцы его дрогнули, но в глазах вспыхнул огонь. Любопытство. Не страх. Не удивление. Жадное желание знать больше. — Я всегда знал, что не такой, как эти… остальные. Глупцы. Они боятся меня. Правильно делают. — У нас свои законы, Том. Магию вне школы использовать нельзя. И нельзя причинять боль ради удовольствия. — Почему? Если я могу? Дамблдор не ответил сразу. Он уже видел, как мальчик прячет за спиной коробку с украденными вещами. Игрушки, украшения, острые предметы. Трофеи, которыми Том доказывал себе свою власть. — Эти вещи не понадобятся тебе в школе. Он щёлкнул пальцами, и коробка вспыхнула синеватым пламенем, не оставив даже пепла. В глазах мальчика промелькнула злость. Но впервые кто-то показал, что сильнее его. Пока. — Ты поймёшь, Том. Есть сила, есть правила. И есть ответственность. — Я умею заставлять других делать, что я хочу. Я особенный. Дамблдор смотрел спокойно. — Возможно. Но в Хогвартсе ты научишься, как распоряжаться этим разумно. Мальчик кивнул. — Я поеду. Я хочу знать больше. Они попрощались сухо. Без рукопожатий, без улыбок. Дамблдор спустился вниз, оставив Томаса в его комнате, где одиночество было привычнее дружбы. Когда дверь закрылась, мальчик ещё долго сидел, глядя в окно. Пальцы скользнули по подоконнику, оставляя невидимые следы. Он чувствовал: жизнь изменилась. Скоро он будет там, где научат его делать больше. И где ничто уже не сможет его остановить.

***

2 мая 1997 год. Англия . Уилтшир

Годы изменили его. Когда-то юный Том Реддл, красивый, харизматичный, с лицом, которое женщины сравнивали с лицами античных статуй, с голосом бархатным, манящим, — исчез. Осталась только тень от той красоты. Лорд Волан-де-Морт был уже не человеком, а тем, что сам себе сотворил. Лицо его теперь казалось лишённым всяких черт, по которым можно было бы узнать бывшего мальчика из приюта: бледная, почти мертвенно-белая кожа, глаза цвета крови, длинные холодные пальцы. Нос исчез в узких щелях, змееподобный. Его лицо как будто стало напоминать его душу. Искажённое, страшное, нечеловеческое. Его голос был по-прежнему мягким. Даже красивым в своей ядовитой плавности. Но в нём больше не было ни теплоты, ни эмоций, ни желания обольщать. Лорд Волан-де-Морт больше никого не убеждал словами. Он приказывал. И его слушались. Из страха, из верности, из безысходности. Он добился почти всего, чего хотел. Министерство палo. Газеты писали только то, что он велел писать. Волшебный мир дышал в такт его прихотям. Магглы — его презрение к ним теперь было абсолютным — были загнаны в угол, уничтожались или скрывались, как крысы. Он не верил в любовь. Он презирал её. Любовь была слабостью матери, слабостью этих глупцов — Поттеров, Дамблдора, всех тех, кто верил в эту сказку. Любовь — это иллюзия, утешение для тех, кто не смог стать сильным. Он так не хотел быть похожим на своего отвратительного маггловского отца. А стал хуже. Он не заметил, как повторил его путь шаг за шагом. Тот тоже был красив, самодоволен, презирал всех, кто казался ниже его по рождению. Тот тоже пользовался женщиной, чтобы развлечься, чтобы доказать себе, что может всё. Только Том Реддл-старший не убивал. Он просто ушёл. А его сын?.. Его сын возвёл презрение в искусство. Убежал от фамилии, сменил имя, выжег из себя черты лица до неузнаваемости, извратил собственное тело, только бы не напоминать себе о грязной крови в жилах. Теперь в зеркале на него смотрело нечто, в чьём лице нельзя было найти ничего человеческого. И всё же... смешно. Даже Морфин, тупой деревенский урод, всё равно перепутал его с тем магглом. Перепутал. Когда Том Реддл пришёл к его дому, Морфин испугался и сказал: «Опять этот маггл вернулся. Опять». Опять. Даже когда он убил своего отца, убил всю его семью, уничтожил в том доме всё до основания, даже тогда в нём оставалось слишком много от того проклятого Реддла. Нарциссизм. Жестокость. Уверенность, что ему позволено всё. Желание властвовать, потому что «иначе зачем жить». Презрение к тем, кто любит. К тем, кто слаб. К тем, кто наивен. Он смеялся над матерью. Над её глупой любовью. Над её последним вздохом, когда она шептала имя мерзавца, который сбежал от неё. А стал ровно таким же. Даже хуже. Беллатрису Лестрейндж он не любил. Никогда. Но позволил ей родить ребёнка. Просто потому что мог. Просто потому что знал: она всё стерпит. Как когда-то Меропа. Реддл, Мракс — какая теперь фамилия. Какая разница. Он не лгал себе. Ни любви, ни нежности. Ему не нужны были эти слова. — Оставьте её. Вырастет. Её кровь будет служить мне. Он не взял дочь на руки. Не посмотрел. Не назвал по имени. Имя для неё выбрала Беллатриса. Ему было всё равно. Её кровь — вот что важно. Смешно, правда? Он так хотел быть сильнее отца. Ушёл так далеко, что перестал быть человеком. А в итоге стал хуже маггла, которого убил. Он смеялся бы, если бы был способен на смех. Теперь в нём не было ни любви, ни жалости, ни красоты. Только злоба. Только власть. Только страх. И немного страха в сердце: а вдруг она тоже будет такой? Вдруг и она однажды посмотрит в зеркало и увидит отца. Того самого. Грязного, нарциссичного, трусливого маггла. Или его копию в бледной коже со змеиным лицом. История всегда повторяется. Только меняются лица. Он был полукровкой. Он, великий наследник Салазара Слизерина, был в венах своих опозорен грязной маггловской кровью. Мать — чистокровная, потомок древнего рода, дочь последнего из Мраксов. Отец — всего лишь красивый, высокомерный маггл с пустым сердцем. Меропа Мракс пала первой. Пала перед презрительным взглядом мужчины, который её никогда не любил. Пала, вцепившись в хрупкую надежду, что ребёнок спасёт её, спасёт их. Родила. Умерла. Оставила после себя того, кто не простил ни её, ни его. Прошли годы. История сделала круг. Беллатриса Лестрейндж, чистокровная, гордая, слепая в своей вере в «величие крови», стала той, кого он использовал. Она выбрала его. Полукровку. Сама. Добровольно. Любила так, как его мать любила маггла. И точно так же была не нужна. Точно так же стала всего лишь средством. Меропа и Беллатриса. Две чистокровные ведьмы, две одинаково ослеплённые. И оба раза на свет появились наследники Слизерина. Оба раза — полукровки. Оба раза — с рождением, обагрённым ложью, безответной любовью и одиночеством. Кровь Мраксов не победила. Чистота крови не победила. Ненависть, тщетные попытки удержать, искупить, вымолить — не победили. В обоих детях жила ярость. Ярость за то, что их не любили. За то, что их оставили. За то, что они выросли в тени магглов, в сиротстве, в ненависти. И Том Реддл, и Дельфи одинаково презирали всё маггловское, обвиняя именно это в том, кем стали. Смешно, не правда ли? Всё, чего он так боялся, всё, от чего бежал, всё, что с презрением отталкивал — повторилось в его собственной крови. Магглы, грязь, предательство. Сиротство. Одиночество. И чёрное, тяжёлое сердце, которое не научилось ни любить, ни прощать. Вот оно — настоящее наследие Слизерина. Не кровь. Ненависть. И проклятие повторять ошибки отцов.