Часть 3.Жена, которой стыдятся

20 апреля 1926 год. Лондон

С тех пор как в жизни Меропы появилось это скромное лондонское жильё, с тусклыми обоями и кособоким комодом в углу, время будто перестало иметь значение. Сначала ей казалось, что она попала в сказку, где мужчина, которого она когда-то могла видеть только из-за плетня, теперь каждый день возвращается домой и ест приготовленный ею ужин. Она ловила себя на странной мысли: будто и не уезжала никогда из той мрачной деревни, просто стены стали чище, а дождь теперь барабанил по крышам Лондона, а не их гнилого сарая. Но с каждым месяцем иллюзия выцветала. Скорее всего, Том Реддл никогда и не стремился создавать для неё ничего, кроме этой выцветшей картинки. Не дарил обещаний, не искал поводов остаться подле неё дольше, чем это было удобно для него самого. Его интерес был холодным, ленивым и, как вскоре выяснилось, обречённым с самого начала. Он не говорил о любви — ему это попросту наскучило бы. Не говорил о браке с восторгом или нежностью — этот брак был ему нужен исключительно для того, чтобы ударить по самолюбию собственного отца, чтобы хоть раз сделать по-своему, наперекор. Что стало с его настроением после этого поступка, Меропа замечала сразу. С каждым новым вечером. Он приходил домой поздно. Всегда усталый, всегда раздражённый, всегда с тем тяжёлым взглядом, который выражал не усталость от работы, а скуку от её присутствия. Он ужинал медленно, как человек, который не замечает ни вкуса еды, ни того, кто подал её. Только изредка, словно невзначай, мог спросить: — У тебя всё ещё нет никаких знакомых в городе? Или ты всё же решила выйти куда-то, кроме булочной? Говорил это не ради разговора. Ему нравилось напоминать ей, насколько она ничтожна в этом мире. Насколько смешна её покорность, её привычная робость. Он знал, что она не ответит, не вступит в спор. Она действительно жила замкнутой жизнью. Каждый день был похож на предыдущий: она мыла полы, стирала его рубашки, убирала со стола, поправляла вазы, натирала пол до блеска, чтобы вечером Том мог вернуться и скользнуть взглядом по безукоризненно чистой комнате, не оставив ни слова благодарности. Вечерами он мог появиться в её комнате, не спрашивая разрешения. Его шаги по скрипучему паркету звучали, как приговор. Он садился на край кровати, иногда молча, иногда позволяя себе усмешку, полную ленивого превосходства. Его касания не имели ничего общего с любовью или нежностью. Они были равнодушной необходимостью. Тем, чем мужчина, по его убеждению, вправе распоряжаться в своём доме. Он никогда не торопился, но никогда и не смотрел в её глаза. Она для него была — телом. Неплохим, молодым телом. Он знал это, знал по привычке, по мужскому опыту. И ему было достаточно. Когда всё заканчивалось, он вставал, поправлял ворот рубашки, мог бросить на неё взгляд, полный скуки, и уходил в свою комнату. За закрытой дверью снова начиналась его настоящая жизнь — с виски, с газетой, с письмами, с мыслями, в которых ей не было места. Иногда, по утрам, он, будто насмешливо, говорил: — Ты выглядишь так, будто скорбишь по умершему. А она в ответ накрывала на стол, будто не слышала. Она давно поняла, что Том Реддл-старший не любил её никогда. Ему нравилась сама мысль, что он увёл эту девчонку из убогой деревенской семьи, что смог нарушить планы своего отца, осрамить его, вытереть ноги о его гордость. Но женщина, которую он привёл в Лондон, быстро утратила свою ценность. Она была тенью. Напоминанием о глупости. О слабости. Том презирал её не потому, что она была плохой женой. Ему и не нужна была жена в полном смысле этого слова. Он презирал её за то, что она была рядом, что не бежала, не боролась, не отстаивала своего. Что позволяла с собой делать всё, что угодно. Что смотрела на него снизу вверх с той самой безмолвной покорностью, которой он уже не мог простить. Он замечал перемены. Замечал, как она становится тише, как её лицо теряет краску, как она боится сделать шаг громче обычного, как перестаёт спрашивать о его делах, как исчезает из его поля зрения с лёгкостью тени на стене. И его это раздражало. Иногда он словно искал повода уколоть её: — Не боишься, что станешь совсем такой, как твоя умершая мать? Вечно худая, вечно испуганная, без прав, без дома? Только с мёртвыми змеями в подвале. Он говорил это лениво, между делом, растягивая слова, как сигаретный дым. Ему не было нужно, чтобы она отвечала. Ему нравилось знать, что она услышала. Меропа в эти минуты думала только о том, как бы поскорее убрать со стола, вымыть посуду, натереть пол до блеска, чтобы хотя бы в этом доме было что-то чистое, что-то поддающееся её власти. Он смеялся: — Ты бы лучше себя вымыла до блеска. От тебя пахнет, как от брошенного приюта. Но когда хотел — снова приходил ночью. Потому что мог. Потому что имел право. Потому что это ничего не значило. Она молчала. Не потому что не хотела кричать. Просто не знала, как это делается. Последние дни в теле Меропы словно поселилось чужое дыхание. Это было не похоже на болезнь, не было похоже на усталость или простуду. Она чувствовала это иначе — будто кто-то маленький, крошечный, еще незримый, уже затаился в её животе, тёплый, слабый, но живой. Иногда по утрам у неё кружилась голова, иногда по вечерам её тянуло лечь, прижать ладонь к себе, туда, где тёпло, где тихо начиналось её новое «мы». Поначалу она не решалась думать об этом всерьёз. Её муж, хоть и посещал её спальню по привычке, не удостаивал слов, не смотрел в глаза, а уходил, будто к двери — как к спасению. Разве от такого взгляда, от таких рук рождаются дети? Разве может зародиться жизнь там, где нет ни слова нежности, ни прикосновения, за которым следовала бы ласка? И всё-таки — да. Женщина чувствует раньше, чем понимает. Однажды, дождавшись, когда Том уйдёт по своим делам — она не спрашивала уже, куда именно, не желала слышать в ответ ни лжи, ни насмешки, — Меропа закрылась в спальне, задернула плотные шторы, зажгла единственную свечу на трюмо. Комната сразу наполнилась полумраком, тем уютным сумраком, в котором легче прислушиваться к себе. Она знала, как проверить. Знала это из старой магии — той, что в детстве слышала украдкой, запоминая, как мать, полубезумная, полусонная, нашёптывала на воду заклинания. Сложив ладони чашей, Меропа прошептала старинные слова на древнем языке, почти забытом. Магия была тёплая, тягучая, медленная, как вода, как кровь, как жизнь. «Открой мне, что сокрыто. Покажи мне то, что рождается». Из пустоты между её ладонями медленно поднялся тонкий дымок, серебряный, едва уловимый. Он закружился медленно, будто раздумывая, а затем, обвив её запястье, тончайшей змейкой потянулся к животу. Там, под кожей, где билось её сердце новым страхом и новой радостью. Дым растаял. А в её голове вспыхнул ответ: да. Жизнь уже внутри неё. Уже растёт. Уже движется, хоть и незримо. Меропа улыбнулась впервые за много месяцев искренне. Почти счастливо. Почти легко. Даже сейчас, когда Том давно разлюбил её, если вообще любил когда-то, даже сейчас, когда его тяжёлые шаги в коридоре были ей холодней всех дождей за окном, она не могла чувствовать ненависть. Любовь её не угасала. Её сердце, покорно и глупо, по-прежнему тянулось к нему, как в первый день. И если раньше она думала, что ей нужна его ласка, его слова, его взгляд, то теперь она поняла: ей достаточно было одного. Частицы его крови, его жизни, его силы — маленького существа, которое будет её спасением. Её сын. Или дочь. Кого бы ни послала ей судьба — это будет её счастьем. Её оправданием. Её наградой за терпение. Она прижала ладони к животу, ощутила там едва уловимое тепло, и прошептала, как в детстве шептала мёртвым змеям у себя в доме: — Ты мой… Мой малыш. Мой смысл. Моя радость. И в ту минуту ей казалось, что даже Том — с его холодной усмешкой, с его пустым взглядом, с его ленивым презрением — уже не так страшен. Она сумела. Она будет матерью. А значит — не всё потеряно. А значит — в её жизни что-то, наконец, правильно. Она оправдывала его. Всё ещё. Она говорила себе: мужчинам тяжело выражать чувства. Он зол не на неё, а на отца, на жизнь, на мир. День был облачным, тягучим, как всегда бывают дни, в которые женщина решается на предательство против собственной крови. Меропа Реддл шла по скользкой мостовой с видом усталым, чужим для этого города. В руках у неё был мешочек, в котором звенели монеты — не фунты, нет. Фунты могли купить хлеб, платье, крышу над головой. Но не защиту, не зелье, не ту самую вещь, которая принадлежала другому миру. Тому миру, в который её снова втянула жизнь. Собственно, на эти деньги можно было бы спокойно жить ещё годы. Том хорошо зарабатывал, да и она тратила мало. Ей многого не нужно было — ложка рагу, чистый пол, рубашки мужа выглажены, свечи заменены. Но обычные деньги бесполезны, если ты хочешь купить у волшебников то, что не предназначено для магглов. Бесполезны, если ты хочешь спасти себя. Или удержать мужчину. Даже если знаешь, что это грязь. Что это подло. Она шла на Диагона-Аллею впервые за долгие годы. Неуверенно, как человек, который боится быть узнанным. Отец бы убил её, узнай он это. Марволо говорил, что кровь Мраксов нельзя продавать, нельзя обменивать на грязные галлеоны, что фамильные реликвии хранят не золото — силу. Душу рода. Когда-то она сказала вслух, в отчаянии, что могла бы продать медальон, лишь бы вырваться из их проклятого дома. Отец тогда сжал её горло так сильно, что она думала: не выживет. Тогда она запомнила: это проклятое украшение стоит дороже её жизни. Но теперь её отец в Азкабане. Брат тоже. Никто не схватит её за горло. Никто не бросит на пол, не ткнёт в лицо палкой, не скажет: «Сдохнешь, и правильно!» Теперь она могла. Она должна была. Медальон Салазара Слизерина — последний, что оставался у неё от их гнилого рода, тяжело лежал в кармане, пока её трясущиеся пальцы передавали его в руки скользкого, гладколицего юноши в мантии, по виду студента последних курсов. Он не задал ни одного вопроса. Он не спросил: как он попал к ней? Почему такая женщина продаёт реликвию древнего рода? Он взвесил. Он усмехнулся. Он протянул кошель. — Вам хватит, мадам. За такой предмет — более чем. Она кивнула. Не сказала ни слова. Лишь крепче сжала в пальцах другую покупку. Её блеск был тихим, сияние — тёплым, запах... Амортенция. Запах неуловимый, будто лунный свет, будто белая сирень в её саду за домом. Запах мечты. Любви. Надежды. Её сердце стучало быстро. Она не хотела этого. Никогда не хотела. Она не та женщина, которая идёт на подобное. Но она уже надела чужую фамилию, уже дала свою кровь этому мужчине, уже носила под сердцем его ребёнка. И если для того, чтобы Том Реддл однажды посмотрел на неё так, как она мечтала, нужно было опуститься до зелья любви — она сделает это. Она шла обратно через вечерний Лондон, на пальцах липкими пятнами оставался свет алхимического стекла. Ей казалось, что на неё смотрят прохожие. Что кто-то уже знает. Что кто-то смеётся вслед. Но никто не знал. Никто не смеялся. Том, возможно, уже дома. Он, как всегда, не спросит, где она была. Он, как всегда, сядет за стол, не глядя в глаза. Он, как всегда, примет от неё чай, не думая, что в этот раз в нём может быть что-то... другое. Лондон уже проваливался в вечернюю темноту, фонари казались слишком тусклыми, улицы — слишком длинными, лица прохожих сливались в одну массу. Меропа спешила. Ступни болели в не по размеру купленных ботинках, пальцы сжимали пакет, в котором лежала её будущая ошибка. Плотно закупоренный пузырёк с вязкой жидкостью цвета весеннего меда. Амортенция. Она шла, едва дыша, по лестницам, скользя мимо старух-соседок, будто бы и не жила в этом доме вовсе. Как призрак. В голове уже сто раз отыгрывала, как войдёт, как спокойно скажет, как нальёт ему чашку чая, не дрогнув рукой. Но дверь открылась ещё прежде, чем она достала ключ. Том стоял на пороге, высоко подняв бровь. Его дорогая, тщательно выглаженная рубашка сидела на нём безупречно, волосы были причесаны, движения медленные, ленивые. Его взгляд был холоднее ночного ветра. — А вот и вы. — Его голос прозвучал нарочито вежливо, как учат мальчиков из хороших домов. — Я уж думал, не вернётесь. Подумал: может, миссис Реддл утомлена браком и решила исчезнуть так же внезапно, как появилась в моей жизни. Без предупреждения. Без извинений. Она шагнула внутрь, отведя взгляд. — Простите... — прошептала она. — Простить? За что, интересно? За то, что ушли утром и явились вечером? За то, что, видимо, вас носило по всему Лондону, а в этом доме, вы удивитесь, меня ждал пустой стол? — Он отступил, пропуская её внутрь. — Ну что же... Позвольте хотя бы взглянуть на вас. Убедиться, что вы не растеряли за день своей новой добродетели, не разменяли на фунты честь своей фамилии. Меропа молчала. Её всегда поражало: как быстро Том Реддл мог сделать оскорбление похожим на шутку, а шутку на плевок. Он закрыл за ней дверь неспешно, почти любезно. — А ужин, миледи? Неужели вы полагаете, что муж, возвращаясь в собственный дом, не имеет права рассчитывать хотя бы на горячий чай? Или, быть может, вас чересчур утомили ваши… дела? — Я… приготовлю… — голос её был тихим, но руки больше не дрожали. Теперь в них было кое-что, что давало странное, преступное мужество. Она прошла на кухню, привычно раздувая угли в камине, ставя воду, шинкуя хлеб, доставая из прохладного чулана вчерашнее мясо. Он сел в кресло, с видом лениво удовлетворённого хищника, растянув ноги, покачивая туфлёй на полупальцах. — Знаете… — начал он в пространство, не смотря на неё, — когда я привёл вас в этот дом, я полагал, вы будете благодарны. За имя. За крышу. За то, что кто-то вроде меня снизошёл до вас. Разве нет? Разве не так должно быть? Он любил говорить с ней в таком тоне. В тоне человека, читающего лекцию ребёнку или слуге. — Я… благодарна… — прошептала она. — О, конечно. Конечно, благодарны. А вот где ужин, благодарная моя супруга? Когда она поставила перед ним тарелку, Том взял ложку с видом царя, милостиво соизволившего попробовать еду. — Надеюсь, суп не отравлен. А то я, право, не выношу коварных жён, которые сначала исчезают на весь день, а потом травят мужа, лишь бы стать вдовой побыстрее. Он улыбнулся. Так улыбаются только те мужчины, кто привык чувствовать себя хозяином всего в радиусе трёх миль. Даже собственных ошибок. — И чай, если не затруднит. Она кивнула. Склонилась над чайником, дрожащими руками добавляя в чашку первую каплю зелья. Пахло сиренью. Сиренью и дождём. Любовью, которой не было и не будет. Чайник загудел. Чашка была подана с поклоном. — Вот, — она почти не узнала свой голос, — вот ваш чай. Он взял чашку, поднёс к губам. Отпил. Он отпил ещё глоток. Амортенция расползалась по его крови медленно, тягуче, как яд, как сладкий мёд, как морфин. Сначала тонко коснулась кончиков пальцев, словно замедлила их движение. Потом взяла за горло невидимой рукой, расслабила спину, чуть сбила дыхание. А затем… Запах. Его глаза на мгновение прищурились. Скулы дрогнули. — Странно… — выдохнул он, ставя чашку. — Откуда… это? Он поднял голову. Меропа застыла. Его взгляд стал странно отсутствующим, но губы дрогнули почти с улыбкой. — Сирень. — Что? — тихо спросила она, уже зная ответ, но всё равно не в силах не спросить. — Этот запах. Сирень. Летний сад. Чистые волосы. Она пахла так. Она. Не Меропа. Сессилия. Всё её нутро сжалось от оскорбления. От унижения, от той боли, что женщины впитывают кожей с рожденья: не ты, никогда не ты будешь для него той первой, той нужной, той желанной. После стольких месяцев. После венчания. После ночей. После унижений. Он всё ещё помнит ту другую. Любит ли? Нет. Это уже неважно. Важно то, что её зелье коснулось его сердца — и оно заговорило не её голосом. Оно вспомнило не её. Она не дрогнула. Не позволила ни реснице дрогнуть. Приняла это как соль на рану. Как плевок. Такова её доля. Пока. Том усмехнулся себе, в пространство. Медленно потянулся к ней, как к чему-то давнему, знакомому, обманчиво родному. — Знаешь… — впервые за эти долгие месяцы он заговорил с ней не тоном леди, позабывшей имя своей служанки, а… почти человеком. — Я ведь никогда тебе не говорил… как тебя люблю. Она не ответила. Только смотрела. Глупо. По-женски влюблённо. В первый раз за всю их жизнь вместе эти слова были сказаны. Даже если они куплены. Даже если он сам не понимает, почему их сказал. Он притянул её ближе. Запястья её, тонкие, белые, дрожали у него в пальцах. Но она не сопротивлялась. Не в этот раз. — Какая ты стала… другая… — бормотал он, уже почти пьяный от зелья, от запаха, от своего собственного забытого желания быть любимым. — Ты не знаешь… — его губы коснулись её щеки. — Не знаешь, как мне тебя хочется. Всегда. С того дня, как я впервые увидел. Ложь. Ложь. Но её тело не знало этого. Её сердце не хотело этого знать. — Мистер Реддл… — голос её дрогнул. — Том. — Мм? — его пальцы уже скользили по её спине, по плечам, медленно, лениво, как по своей собственности. — Я… — она выдохнула медленно, осторожно. Впервые без страха. — Я жду ребёнка. Он замер. Несколько мгновений, может, минут. Казалось, в его голове проносится нечто невидимое ей, недоступное. А потом… Он улыбнулся. Не той улыбкой, презрительной и ленивой, к которой она привыкла за месяцы их странной жизни под одной крышей. Нет. Это была почти счастливая, почти мальчишеская улыбка, какая, наверное, жила в нём до всех этих споров с отцом, до ненависти, до брака на зле. Когда он был просто юношей, которому мир казался его собственностью. — Вот как… — медленно, со странной теплотой выговорил он. — Ребёнок. Мой ребёнок. Он сказал это не с тем холодом, с каким раньше бросал слова вроде «моя жена» или «мой дом». Теперь он верил в это. Теперь он чувствовал, что она — его. Его женщина. Его супруга. Его продолжение. И даже этот ребёнок в её чреве был продолжением его самого. Он встал, подошёл ближе, совсем близко, так, как раньше не подходил. Коснулся ладонью её щеки, осторожно, медленно, будто впервые в жизни видел женщину не как игрушку, а как нечто… важное. Нечто родное. — Ты сделала меня счастливым, — сказал он просто. Словно в этом не было ничего странного. Словно это всегда было правдой. Меропа не верила своим ушам. Она так долго мечтала о подобных словах, что теперь боялась поверить. Но Том был здесь, рядом, его рука гладит её волосы. Его глаза, такие яркие, такие тёплые сейчас, не смотрят сквозь неё, не оценивают, не унижают. Они смотрят на неё. Только на неё. — Прости меня… за всё… раньше, — его губы коснулись её виска, скользнули по щеке. — Я был… глуп. Я был ослеплён. А теперь… теперь я вижу, кто ты есть. — Кто… я? — прошептала она, не веря, не смея верить. — Моя жена, — сказал он медленно. — Моя женщина. Мать моего ребёнка. Моя. Он будто пробовал это слово на вкус. Моя. Амортенция капля за каплей превращала его в того, кого она выдумывала в своих мечтах. Он больше не злился. Не насмехался. Теперь он тянулся к ней, как мужчина к женщине, которой он принадлежит. Обнимал так, будто наконец понял: его дом теперь — её тело, её дыхание, её сердце. — Как ты прекрасна… — прошептал он, прикасаясь к её шее, к ключицам, к тонким запястьям, обнимая так, будто боялся потерять. — Я не замечал этого раньше. Какая ты была глупая, скрывая от меня своё сердце. Она закрыла глаза. Она чувствовала его дыхание на своей коже. Его руки на своей талии. Он прижимал её к себе с жадностью, с тем желанием, которое она столько месяцев видела лишь в его насмешках, в его холодных словах. А теперь он трогал её, как свою, как любимую, как женщину, которую ждал. — Ты теперь вся моя. Он склонялся всё ближе, его губы касались её уха, щёк, подбородка. — Моя, слышишь? Навсегда. В первый раз она не боялась его рук. В первый раз она отдалась его поцелую не как женщине, которая исполняет долг, а как той, которая верит — её любят.