Глава 4

Тишина в подвале красильни после исчезновения Мора была гулкой, звенящей, раздавленной жутким детским шепотом. Фиолетовый свет от черного камня на алтаре погас, оставив только трепетное пламя факелов Часуэри, отбрасывающее пляшущие, уродливые тени от пульсирующих черных корней на стенах. Воздух был спертым, пропитанным страхом, отчаянием и сладковато-приторным запахом гниения, который теперь явно исходил от этих корней. Финн стоял, как вкопанный, глядя на женщину, прижимавшую к себе дочь. Девочка, Лия, больше не шептала. Ее глаза, черные, бездонные, без белка, светившиеся угасающим фиолетовым отсветом, смотрели прямо на него. В них не было ни осознания, ни детского любопытства – только холодная, нечеловеческая пустота и немой укор. Мать рыдала, сотрясаясь всем телом, ее пальцы впивались в лохмотья одежды ребенка, словно пытаясь удержать то, что уже ускользало. «Гауэрсов! Срочно!» – рявкнул Финн, наконец вырвавшись из оцепенения. Его голос звучал хрипло, срываясь. – «И… закройте ей глаза!» Он не мог выносить этот взгляд. Один из Часуэри, бледный как смерть, сорвал с себя шарф и осторожно, дрожащими руками, обвязал им голову девочки, скрывая эти жуткие глаза. Шепот прекратился. Лия безвольно обвисла на руках матери. Казалось, она потеряла сознание, но Финн видел слабое движение груди под грязной рубашонкой. Она дышала. Но *что* в ней дышало? Кирель, «Тихий Следопыт», уже был у стены, где исчез Мор. Он не трогал пульсирующие черные корни, лишь стоял очень близко, закрыв глаза, его лицо было напряжено до предела. Он слушал не ушами, а всем существом – остаточные вибрации, запах, *ощущение* пространства за камнем. «Тоннель… – прошептал он наконец, не открывая глаз. – Узкий. Очень глубокий. Уходит… вниз. И… на запад. В сторону Цитадели». Он открыл глаза, и в них светился холодный ужас. «Он не просто сбежал. Он пошел *туда*». Финн почувствовал, как ледяная рука сжала его сердце. Тоннель. Под самым Эспорем. Ведет к Цитадели. К Правителям. К Сердцу Города. Это был не просто культ отчаявшихся. Это была спланированная, подкопная война с ресурсами, о которых они и не подозревали. И этот ребенок… эта девочка… была их оружием? Или жертвой? «Очистить помещение! – скомандовал Финн, собрав волю в кулак. – Всех задержанных – в изолятор под Цитаделью. Отдельно друг от друга! Особенно… – он кивнул на женщину с ребенком, – их. Никто не приближается без охраны Гауэрсов. Этот камень… – он указал на алтарь, – завернуть в свинец, если найдется. И сжечь эти… корни». Он не был уверен, что огонь Игниса подействует на эту мерзость, но попробовать было надо. Когда Часуэри осторожно повели или понесли задержанных, а двое остались жечь факелами отвратительные черные наросты на стенах (корни шипели и съеживались, выделяя едкий черный дым, но не исчезали полностью), Финн подошел к месту исчезновения Мора. Он провел рукой по камню. Он был холодным, как гробница. И пульсация под пальцами была слабой, но ощутимой. Как сердцебиение спящего монстра. * * * Цитадель Забытых Солнц погрузилась в напряженное молчание, нарушаемое только вечным гудением Сердца Города где-то в глубине. Весть, принесенная сначала Нирой, а затем Финном и Кирелем, повисла в воздухе тяжелее свинца. Семь Правителей собрались не в Зале, а в небольшой, укрепленной комнате рядом с покоями Геяны – импровизированном штабе обороны. Криел стоял у стены, его спиной к остальным. Он не смотрел на камень, принесенный с алтаря Пустошителей и теперь лежащий на столе, завернутый в толстый свинец (найденный Бараком в старых запасах). Даже через свинец ощущалось его мерзкое, холодное присутствие, его тихий, навязчивый зов. Криел чувствовал его особенно остро – как родственную, но извращенную стихию холода, зовущую не к контролю, а к разрушению. «Девочка… Лия… – докладывал Финн, стоя по стойке смирно, но в его глазах читалась глубокая усталость и отвращение. – Гауэрсы изолировали ее в каменном карцере под лазаретом. Мать рядом, под стражей. Ребенок… без сознания. Но… – он сглотнул, – на ее коже… появляются темные прожилки. Как корни. Тонкие. Фиолетовые. И… она холодная. Очень холодная. Гауэрсы говорят, температура падает, хотя помещение отапливается Игнисом». Игнис, стоявший у противоположной стены, мрачно смотрел на свои кулаки. «Мой огонь гаснет рядом с ней, – прохрипел он. – Как будто ее холод… пожирает тепло. Активно». Он впервые за долгое время выглядел не просто разгневанным, а… потрясенным. Огонь не мог спасти. Он мог только отступить. «А тоннель?» – спросила Геяна, ее каменное лицо было непроницаемо, но пальцы сжимали край стола так, что гранит крошился. «Нира исследует, – ответил Криел, не оборачиваясь. Его голос звучал отстраненно, как будто он говорил сквозь сон. – Гео-магия. Она прослеживает путь. Он… разветвляется. Как корни дерева. Один крупный ствол идет глубоко под Цитадель. Другие… мельче… расходятся под городом. К трущобам. К складам. К…» – он запнулся, – «…к старой системе водостоков Марины». Марина побледнела. «Вода… – прошептала она. – Если они отравят источник…» «Они не будут отравлять, Марина, – тихо сказал Сильвана. Она сидела, сгорбившись, ее руки сжимали друг друга так сильно, что костяшки побелели. – Они будут… заражать. Как это… растение… или гриб… или что это… заразило ребенка». Она посмотрела на свинцовый сверток на столе, как будто видя сквозь него пульсирующее зло. «Оно растет на отчаянии. На холоде души». Аэлион нервно прошелся по комнате, его плащ взметнулся. «Мы должны найти этот центральный ствол! Уничтожить его! Пока он не достиг Сердца! Пока он не… не проник сюда!» Его взгляд скользнул по Криелу. Подозрение витало в воздухе. Мог ли Ледяной Трон быть… точкой входа? «Как?» – резко спросил Вольтарис. Он выглядел изможденным до предела. – «Копать? В вечной мерзлоте? Под городом? Каждую минуту Сердце требует баланса! Если эти… корни… нарушат геомагнитное поле или структуру грунта под Цитаделью…» Он не договорил. Все поняли. Катастрофа. Полная и мгновенная. «Нужна разведка, – сказала Геяна твердо. – Малая группа. Сильные. Устойчивые. Нира знает путь. Барак пойдет с ней – его руки и знание камня нужны. И…» – она посмотрела на Игниса, – «Огонь. Чтобы жечь эту мерзость на корню». Игнис кивнул, не глядя. Его взгляд был прикован к Криелу. «А он? – спросил он с ледяной яростью. – Он чувствует их. Он *слышит* их. Может, он и есть проводник? Может, это его «покой», о котором шепчет Пустота, и есть конец для нас всех?» Комната замерла. Криел медленно обернулся. Его ледяные глаза встретились с огненным взглядом Игниса. В них не было гнева. Была лишь бесконечная усталость и… печаль. Глубокая, как океаны мертвого мира. «Ты прав, Игнис, – прошелестел Криел. Его голос был тихим, но он резал слух. – Я слышу. Я всегда слышал. И да, покой… он манит. После стольких веков борьбы… тяжести вины…» Он сделал шаг вперед. Холод от его тела заставил всех невольно отпрянуть. «Но я здесь. Я стою с вами. Потому что если я паду…» – он посмотрел на свинцовый сверток, – «…оно войдет в меня. И тогда лед, который я сдерживаю, обрушится на Эспоир не извне. Он взорвется *изнутри*. От Сердца до последней хижины. И это будет не очищение, как они шепчут. Это будет агония. Медленная и мучительная. Я держу свою Пустоту в узде, Игнис. Как ты держишь свой угасающий огонь. Пока мы держимся… у города есть шанс». Молчание стало еще глубже. Даже Игнис не нашелся, что ответить на эту ледяную исповедь. Страх сменился… пониманием? Нет. Сложным клубком ужаса, жалости и осознания, что их судьбы сплетены еще крепче, чем они думали. Криел был не предателем. Он был миной замедленного действия, ходячей катастрофой, которую они вынуждены терпеть. «Я пойду в разведку», – неожиданно сказал Криел. – «С Нирой и Бараком. Огонь Игниса может быть нужен, но мой холод… он может усыпить корни. Заставить их замереть. Дать вам время». * * * Каменный карцер под лазаретом Гауэрсов больше походил на ледяную гробницу, чем на медицинский изолятор. Стены, пол и потолок были выложены грубым, необработанным камнем. Единственный источник света – тусклая синяя лампа в нише за толстым стеклом. Воздух был холодным, несмотря на раскаленную докрасна железную жаровню в углу, которую только что заправили углем по приказу Игниса. Пламя в ней горело вяло, как будто задыхаясь. В центре комнаты, на каменной плите, покрытой тонким слоем соломы и единственным одеялом, лежала Лия. Мать, Эльза, сидела на полу рядом, прикованная цепью к кольцу в стене. Ее лицо было изможденным, глаза красными от слез и бессонницы. Она не сводила взгляда с дочери. Лия была без сознания. Ее маленькое тело казалось хрупким и безжизненным. Но самое жуткое были те самые прожилки. Они не просто виднелись под кожей – они стали рельефнее, темнее. Фиолетово-черные линии расходились от места, где висел амулет (его Гауэрсы не решились снять, боясь спровоцировать кризис), по шее, к лицу, спускались по рукам к кончикам пальцев. На лбу, где тонкая кожа, они пульсировали слабым, зловещим светом. И холод… он исходил от нее волнами, заставляя пламя в жаровне колыхаться и меркнуть. Дверь с скрежетом открылась. Вошли двое Гауэрсов. Не просто лекари, а старшие алхимики, их лица скрыты масками из плотной ткани, пропитанной ароматическими маслами и солями. На руках – толстые перчатки. Один нес деревянный лоток с инструментами – кристальными скальпелями, пипетками, склянками с дымящимися жидкостями. Другой – небольшой, но мощный кристаллический фонарь, дающий чистый белый свет. «Эльза, – сказал один из них, его голос был приглушен маской, но звучал устало и сострадательно. – Нам нужно взять пробу. Очень маленькую. Чтобы понять… чтобы попытаться помочь». Эльза вжалась в стену, ее глаза расширились от ужаса. «Нет! Не трогайте ее! Вы сделаете хуже!» «Мы должны попробовать, – настаивал Гауэрс. – Мы не знаем, что это. Это… зараза. Если мы поймем ее… может, найдем противоядие». Он не верил в свои слова. Никто не верил. Но делать что-то было нужно. Они приблизились к плите. Холод усилился. Дыхание Гауэрсов стало видно в виде густого пара. Тот, что с фонарем, направил луч света на руку Лии, где черные прожилки были особенно густы. Кожа под ними казалась полупрозрачной, мертвенно-бледной. Гауэрс с инструментами взял тончайший кристальный скальпель. Его рука дрожала. Он прикоснулся лезвием к коже, чуть выше запястья, там, где одна из прожилок была особенно толстой. В тот же миг случилось несколько вещей: 1. Лия *взвыла*. Не детским криком, а тем самым скрежещущим, многослойным шепотом Пустоты, усиленным до леденящего душу визга. Ее тело выгнулось дугой на плите. 2. Черная прожилка под скальпелем *вздулась*, как ядовитая змея, и из микроскопического надреза брызнула не кровь, а капля густой, фиолетово-черной жидкости. Она упала на каменный пол с тихим *шипением*. 3. Там, где капля упала, камень *почернел*. И не просто почернел – на нем мгновенно вырос крошечный, мерзкий *цветок*. Он был сделан из черного льда, лепестки – тонкие, как иглы, сердцевина пульсировала тем же фиолетовым светом. Цветок рос на глазах, выпуская микроскопические черные корни, которые тут же впивались в камень. Гауэрс с фонарем в ужасе отпрянул. Гауэрс со скальпелем выронил инструмент, который со звоном разбился о камень рядом с растущим ледяным кошмаром. Эльза закричала, рванув цепь. «Наружу! Срочно!» – заорал один из лекарей. Они бросились к двери, забыв и про лоток, и про фонарь. Белый свет кристалла упал на Лию. Ее глаза под повязкой, казалось, светились ярче, проецируя фиолетовые пятна на ткань. А на ее руке, где был сделан надрез, кожа вокруг прожилки начала темнеть и… *кристаллизоваться*. Как будто ее тело медленно превращалось в черный лед. * * * Глубоко под Цитаделью, в мире вечной тьмы и невыразимого холода, царила тишина, нарушаемая лишь капаньем воды, мгновенно замерзающей в падающих каплях, и скрежетом камня о камень. Нира, «Тень Льда», двигалась бесшумно, как призрак. Ее серые одежды сливались с мраком. За ней, тяжело дыша и освещая путь мощным кристаллическим фонарем на шлеме, шел Барак, «Живой Левеллер». Его мозолистые руки сжимали не инструмент, а тяжелую кувалду, способную разбить камень. И за ними, словно сама олицетворенная зима, плыл Криел. От него не исходило света. Он был источником холода, и мрак сгущался вокруг него, обретая почти физическую плотность.