eleven │ drowning memory

тонущее воспоминание

      Первая встреча Сон Юль и Нам Ги не была сказочной…       Нам Гю сидел в одиночестве в приемном отделении больницы Сеульского Национального Университета. Воротник его футболки был разорван, один глаз уже стал фиолетово-синим, а в уголке рта виднелась струйка засохшей крови. Костяшки его пальцев были разбиты, на них запекалась кровь, не только его собственная. Он был не просто ранен — он был истощен. Не только физически, но и душевно. Он сидел, сгорбившись, на жестком пластиковом стуле, как человек, который не был уверен, стоит ли ему остаться… или сбежать.       В этот момент и появилась она.       Доктор Сон Юль Кан быстрым шагом вышла из двойных дверей травматологического отделения с планшеткой в руке, очки сползли на переносицу. Она носила свой белый халат с непринужденностью человека, заслужившего его бессонными ночами и спавшего бесчисленное количество жизней. Она оглядела комнату, ожидая еще одной передозировки, еще одного несчастного случая, еще одной неотложной помощи.       Но затем ее взгляд остановился на нем.       Нам Гю был… другим. Он выглядел как человек, который сражался с миром и проиграл. Но было что-то еще — тихий огонек в его глазах. Не вызов. Не жалость. Что-то более мягкое. Раненное. Что-то, что обращалось непосредственно к той части Сон Юль, которая никогда не переставала пытаться починить то, что было сломано.       Она медленно приблизилась.       — Сэр, — мягко позвала она, присев на корточки перед ним. — Вы меня слышите?       Нам Гю слегка вздрогнул, его челюсть сжалась, словно в ожидании осуждения. Вместо этого ее голос звучал тепло, а глаза — Боже, ее глаза — были такими добрыми, что у него защемило в груди.       — У вас кровь. Мне нужно осмотреть ваши раны. Вы можете назвать мне свое имя?       Он колебался.       — Нам Гю, — пробормотал он хриплым голосом, словно не разговаривал несколько дней. — Бэк Нам Гю.       Сон Юль одарила его мягкой улыбкой, которая разрушила все стены, о существовании которых он и не подозревал.       — Что ж, мистер Бэк Нам Гю, я доктор Кан. Я помогу вам, хорошо?       Он не ответил. Но и не отстранился, когда она взяла его за руку. Пальцы у нее были маленькие, изящные, но твердые. Она начала промывать порезы на его костяшках с привычной легкостью.       — Вы подрались? — Спросила она небрежным тоном, как будто не осуждала. Просто… интересовалась.       Нам Гю сухо рассмеялся, а затем поморщился:       — Ну, что-то вроде того.       Наступила пауза.       — Обычно я не оказываюсь в больницах, — добавил он через мгновение. — Но я не знал, куда еще пойти.       Рука Сон Юль чуть задержалась на его запястье, и ее прикосновение стало чуть напряженнее.       — Вы пришли по адресу.       И впервые за многие годы Нам Гю поверил, что кто-то говорит искренне.       Она подлатала его и отвела в отдельную палату, чтобы ему не пришлось сидеть среди перешептываний и пристальных взглядов. Она задавала ему осторожные вопросы между каждым швом и повязкой. Никогда не перебарщивала, не совала свой нос не в свое дело — ровно столько, чтобы напомнить ему, что он все еще человек. Не только кровь, боль и сожаление.       В течение следующих нескольких недель Нам Гю находил предлоги, чтобы вернуться. Для контрольного визита. Для рентгена. Чтобы задать вопрос о наложенных швах. Каждый раз она была рядом — собранная, усталая, но сияющая. Ее смех был тихим, но красивым, как правильно настроенная скрипичная струна. Ее присутствие наполняло стерильные больничные коридоры таким покоем, в котором Нам Гю и не подозревал, что нуждается.       Он узнал, что по утрам она всегда покупала два кофе — один для себя, другой для «тех, кто выглядит еще более невыспавшимся». Он узнал, что у ее любимой ручки была трещина на колпачке, но она отказывалась ее выбрасывать. Он заметил, что она всегда собирала волосы в пучок, когда была сосредоточена, а затем снова распускала их, как только выходила на улицу.       Она тоже обратила внимание на него. Не только на синяки, но и на мужчину под ними. Защитника. Одиночку. Парня, который вырос, сражаясь за то, за что никто не должен проливать кровь.       Однажды ночью, когда в больнице было тихо и лунный свет падал на кафельный пол, Сон Юль проводила его до выхода после долгой смены.       — Обычно я этого не делаю, — сказала она, застенчиво прикусив губу.       — Этого? — Спросил Нам Гю.       — Даю свой номер таким, как ты.       — Таким, как я? — Нам Гю приподнял бровь.       — Таким, кто выглядит так, будто им долгое время не на кого было опереться, — она улыбнулась.       Он осторожно взял листок бумаги из ее рук, уголки его губ приподнялись.              — Может, я и не знаю, как это — опираться на кого-то.       — Тогда я научу тебя, — ответила она.       Нам Гю влюбился не сразу. Но влюбился он по уши. Впервые в жизни ему захотелось жить для кого-то. И это была она.       Сон Юль.       Его первая и последняя любовь.       Единственная, кто заставлял его чувствовать себя человеком.       Та, которую он поклялся защищать… даже от себя самого.       А теперь, в настоящем, окруженный руинами надежды и криками, эхом разносящимся по металлическим залам, Нам Гю мог только смотреть на кровь на своих руках — на тех самых руках, которые она когда-то перевязывала, — и вспоминать, как она улыбнулась, когда сказала:       » — Вы пришли по адресу».       Боже, если бы он только мог вернуться в тот момент — он бы никогда не отпустил ее.       В общежитии теперь было почти тихо, и это был уже не тот хаотичный, дышащий организм, каким он был когда-то, когда игры только начинались. Исчезли громкие перешептывания, сдавленный от напряжения смех, тысячи глаз, ищущих стратегию или спасения. Теперь здесь были только тени — слишком много пустых кроватей, слишком много призраков.       Нам Гю проснулся в одной из таких теней, холодный пот выступил у него на спине. В голове было слишком легко, а в груди слишком тесно. Он не помнил, чем закончилась последняя игра. Не помнил, как оставил ее — Сон Юль, неподвижную и бледную, в его объятиях. Он помнил только ее голос, который потряс его до глубины души:       — Я беременна… У меня твой ребенок…       Он вцепился в простыни, дрожа. Крик рвался из его горла, но не выходил наружу. Он не мог кричать. Он не переставал кричать с тех пор, как она умерла.       Он медленно сел. Его суставы болели так, словно за ночь он постарел на годы. В общежитии царил полумрак. Оставшиеся игроки молчали, едва дыша.       И тут его осенило.       Крест.       Он прижал руку к груди.       Пусто.       — Где же ты? — Спросил он сам у себя.       Он снова похлопал себя по груди. Заглянул под простыню. Обшарил все щели в матрасе. Крест был не простой безделушкой — это был крест Таноса, который он забрал после смерти парня. Тот, в котором он прятал небольшой запас таблеток. Единственное, что заглушало крики в его жилах, когда они становились слишком громкими. Единственное, кроме Сон Юль, что приносило ему извращенное чувство покоя.       А теперь… оба исчезли.       Он внезапно встал и, спотыкаясь, подошел к ближайшей кровати.       — Не видел цепочку? Серебряный крестик? — Спросил он у одного из игроков. Его голос был слишком громким. Слишком взволнованным. Игрок просто уставился на него широко раскрытыми глазами и покачал головой.       Нам Гю не остановился.       Он двигался как ураган. Паникующий. Отчаянный. Полубезумный.       Затем он подошел к Мен Ги, который сидел в углу общежития и тихо разговаривал с Чжун Хи. Их лица были напряжены. Девушка выглядела уставшей — слишком уставшей, под глазами у нее залегли темные круги, она крепко обнимала новорожденного ребенка.       Мен Ги заметил его первым.       — Ты видел? — Нам Гю подбежал к нему. — Крест. Крест Таноса. Тот, что был на мне. Я его потерял.       — Нам Гю… — Чжун Хи подняла глаза, не моргая.       — Вы, блять, видели его?! — Его голос сорвался, теперь он звучал дико. — Серебряный такой, с небольшой царапиной. В нем таблетки. Они мне нужны.       Чжун Хи, вздрогнув, крепче прижала к себе ребенка.       — Не видела… Прости.       — Успокойся, — Мен Ги встал. — Мы найдем его. Может быть, охранники забрали во время уборки…       Взгляд Нам Гю метнулся к нему. Ярость, раскаленная добела. Предательство. Чувство вины. Мучение.       — Ты, — прошипел он. — Ты ее убил. А у меня теперь нет даже ебаного креста. У меня вообще ничего нет.       На этот раз Мен Ги не дрогнул. На его лице отразилось раскаяние, но с губ не слетело ни слова.       Нам Гю, пошатываясь, отошел, все еще бормоча что-то и водя руками по волосам.       Он спросил Хен Джу, которая тихо сидела, прислонившись к стене. Она покачала головой, опустив глаза.       Спросил у Гым Джа, которая схватила его за запястье, пытаясь успокоить:       — Не видела… Но ты дыши. Пожалуйста. Тебе нехорошо.       — Я знаю, что мне блять чертовски нехорошо! — Рявкнул он, отдергивая руку. — Думаешь, я сам этого не знаю?!       Спросил Ен Сика, который стоял поодаль и не осмеливался встречаться с ним взглядом.       Нам Гю повернулся к охранникам в дальнем конце комнаты. Двое неподвижно стояли у железной двери. Красные костюмы. Черные маски. Безжизненные.       Он заковылял к ним, все еще босой, все еще дрожащий.       — Я хочу вернуться, — сказал он. — Позвольте мне вернуться. Я кое-что потерял. Потерял там, где она… где она… — Его голос дрогнул. — Пожалуйста. Просто дайте мне проверить игровую комнату. Всего пять минут. Я буду в поле зрения камер. Клянусь.       Охранники не двинулись с места.       — Пожалуйста… Пожалуйста! — Теперь его голос совсем надломился. — Она мертва. Мне это нужно. Мне нужно это… пожалуйста! Это все, что у меня, блять, осталось!       Все еще ничего.       Плечи Нам Гю поникли. Его колени подогнулись, но он остался стоять, сжав кулаки, словно изо всех сил старался сохранить рассудок. Казалось, что мир сжимается, как гроб без крышки, только стены давят на него.       — Она такая холодная… — Прошептал он. — Она была такой теплой… А теперь совсем холодная. Я должен был умереть. Должен был сдохнуть. Я попросил Мен Ги убить ее. Я… я ее убил.       Затем он рассмеялся прерывистым смехом, который слишком громко разнесся в тишине общежития. Смех, который на одном дыхании перешел во всхлипывание.       — Она носила моего ребенка, — тихо сказал он. — Должна была стать моей женой. А теперь я здесь, умоляю тебя отдать мне мой крест с ебаными наркотиками внутри.       Он ударил кулаком в стену рядом с охранником.       — Хочешь, чтобы я играл в ваши игры? — Выплюнул он. — Отлично. Но не проси меня снова стать человеком. Эта часть меня умерла вместе с ней.       Никто не произнес ни слова.       Никто не пошевелился.       Нам Гю снова был один.       Просто человек — сломленный, измученный и опустошенный, который искал на пепелище последний кусочек тепла, которое никогда не вернется.       Чжун Хи стояла в дальнем конце комнаты, крепко прижимая ребенка к груди. Ее тело дрожало — не от холода, а от тяжести всего этого. Ее лицо было бледным, в потеках высохших слез и пота, волосы прилипли к лицу, когда она не сводила глаз с Мен Ги.       Он приближался медленно, нерешительно, как грешник, подходящий к алтарю, который, как он знал, он осквернил.       — Чжун Хи… — Прошептал он хриплым голосом.       Она резко повернула к нему голову, и ее голос мгновенно сорвался на крик.       — Нет! Не смей произносить мое имя!       Малышка дернулась у нее на руках, тихо захныкав, но Чжун Хи не остановилась. Она вся кипела, всхлипывала и дрожала одновременно.       — Ты… — Ее голос сорвался, полный недоверия и ярости. — Ты убил ее! Ножом, который я тебе дала! — Она поперхнулась собственными словами, еще крепче прижимая к себе ребенка, как будто тот был единственным якорем, который удерживал ее от обморока.       Лицо Мен Ги исказилось. Но он не пошевелился, не потянулся к ней. Он не сказал, что она была неправа, потому что так оно и было.       Он просто стоял там, впитывая каждое слово, как удар ножа в грудь.       Чжун Хи, пошатываясь, шагнула вперед, ее губы дрожали, голос снова повысился — ярость теперь сменилась горем.       — Я доверяла тебе! Думаю… она тоже доверяла тебе! — Она ударила себя рукой в грудь. — Она должна была стать крестной этого ребенка, ты об этом вообще знал? Я хотела назвать дочку в ее честь, но ты отнял ее у меня!       Мен Ги опустил голову, его руки сжались в кулаки. Его душило чувство вины.       Он ошибся номером.       Он ударил слишком быстро.       И теперь это случилось навсегда.       Грудь Чжун Хи поднималась и опускалась от прерывистых вдохов. Она попыталась от него, прижимая к себе ребенка.       Он, наконец, осмелился сделать шаг вперед, и голос его был едва слышен.       — Позволь мне… позволь мне взять ее. Всего на мгновение.       Чжун Хи уставилась на него так, словно больше не узнавала стоящего перед ней мужчину. Ее губы приоткрылись, ошеломленная такой дерзостью.       — Хочешь ребенка подержать? — Прошипела она, отступая еще на шаг назад. — Ты даже имени ее не заслуживаешь знать.       Его губы задрожали. Но все же он не сопротивлялся. Не спорил.       Он просто прошептал:       — Я знаю.       Выражение лица Чжун Хи исказилось — горе, предательство, изнеможение. Ее колени слегка подогнулись, но она не упала. Она не могла. Только не тогда, когда держала на руках своего ребенка.       — Уйди, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Уходи и молись, чтобы, когда она вырастет, она никогда не узнала, каким человеком на самом деле был ее отец.       И с этими словами она повернулась к нему спиной.       Мен Ги стоял совершенно неподвижно.