thirteen │ 7 last minutes

7 последних минут

00:00 — 01:00 (первая минута)

      В тот момент, когда его тело, изломанное и окровавленное, ударилось о землю, время для Нам Гю остановилось. Агония, шум, тяжесть горя — все это растворилось, как туман.       И вдруг наступила… тишина.       Затем пришло тепло. Знакомый запах — лавандового мыла, риса, приготовленного на пару, дождя на бетоне.       Когда он открыл глаза, то обнаружил, что лежит не на покрытом цветами полу, пропитанном его кровью. Он лежал на полу в гостиной их маленькой квартиры.       Их дома.       На улице шел дождь. Под балконом шумел город, приглушенный тяжелыми облаками. Окно запотело, и мелкие капли стекали вниз, как падающие звезды. В крошечной квартирке пахло мягким стиранным бельем и готовкой. Суп? Здесь было тепло, так же тепло, как в ее объятиях.       Он моргнул. На нем не было зеленного спортивного костюма. Он был без футболки, в удобных серых спортивных штанах, с полотенцем, обернутым вокруг шеи. Его влажные волосы прилипли ко лбу. Должно быть, было воскресенье. Ленивое. Безопасное.       Затем он услышал ее.       — Нам Гю! Хватит капать на пол, я только что его вымыла!       Ее голос — легкий, знакомый и раздраженный в той самой милой манере, которой она использовала, когда не злилась по-настоящему. Это поразило его, как солнечный свет после целой жизни, проведенной под землей.       Он повернул голову в сторону кухни.       Там была она.       Сон Юль.       Волосы собраны в беспорядочный пучок. Одна из его старых толстовок обтягивает ее фигуру. Босые ноги шаркают по полу. Она что-то помешивает деревянной ложкой на плите. Девушка оглянулась на него через плечо и игриво прищурилась.       — Опять пялишься. Маньяк.       Нам Гю ничего не сказал.       Он просто смотрел.       Потому что как он мог хоть что-то сказать, когда она выглядела такой — настоящей, живой, светящейся изнутри?       Он медленно поднялся, сердце его бешено колотилось, словно он боялся, что она может исчезнуть в мгновение ока. Но она не исчезала. Когда он подошел к ней, она все еще была перед ним. Когда он протянул руку, его ладонь коснулась ее — теплая, мягкая, живая.       — Что такое? — Спросила она, нахмурив брови. — У тебя вид такой, будто ты увидел приведение.       Он нежно погладил ее по щеке.       — Я скучал по тебе, — прошептал он.       — Ты был в душе всего двадцать минут, — хмыкнула она.       — Я все время скучаю по тебе, — она покачала головой.       Она помолчала. Выражение ее глаз смягчилось. Она чуть подалась навстречу его прикосновению.       — Ты опять становишься слащавым.       — Позволь мне побыть таким, — прошептал он.       — Ладно, — улыбнулась она. — Только не накапай слезками в суп, идиотина.       Они поели на диване. Ноги были закутаны в одеяло. Она пожаловалась, что пересолила суп. Он сказал, что суп превосходен. Дождь барабанил по окну, словно колыбельная. Он поглаживал ей ноги под одеялом, а она внимательно смотрела дораму, бормоча что-то о поворотах сюжета. Он не мог отвести от нее глаз.       В какой-то момент она заснула у него на плече. Ее теплое дыхание коснулось его ключицы. Он поцеловал ее в макушку и прошептал:       — Ты — единственное правильное в моей жизни.       Время шло.       И когда воспоминание начало тускнеть по краям, исчезать, как сон на рассвете…       Он попытался обнять ее еще крепче.       Но она уже ускользала.       1 минута. Прошла.       Осталось 6.       И следующее воспоминание уже было на подходе.

01:00 — 02:00 (вторая минута…)

      Суп исчез. Одеяло испарилось. Диван, шум дождя, ее спящая фигура — все улетучилось.       Нам Гю моргнул. Его тело стало тяжелее. Пульсация. Кожу жгло, в некоторых местах она горела. На языке появился металлический привкус крови. Губы были разбиты. Челюсть болела при каждом движении.       Он снова был в их квартире, но на этот раз не в покое.       Он был в ванной.       Наверху мерцал свет. Раковина была в красных пятнах. На полу валялась раскрытая аптечка первой помощи.       И она.       Сон Юль.       Стояла перед ним на коленях.       Плакала.       Он сидел на закрытой крышке унитаза, футболка была разорвана, тело дрожало от адреналина и боли. Но она выглядел так, будто наступил конец света. Слезы текли по ее лицу, пропитывая края рукавов кофты, которыми она вытирала свое лицо.        - Почему ты продолжаешь делать это с собой? — Прошептала она срывающимся голосом.       Ее руки возились с антисептической салфеткой. Он зашипел, когда салфетка коснулась открытой раны возле его ребер.       — Прости! — Пискнула она, тут же наклоняясь вперед, чтобы подуть на рану, как будто это могло все исправить. Ее дыхание было теплым и прерывистым. Она старалась не встречаться с ним взглядом.       — Все в порядке, — пробормотал он, хотя и сам в это не поверил.       Девушка проигнорировала его. Взяла еще одну салфетку. Она шмыгнула носом и прижала ее к его ушибленной щеке. Ее пальцы, какими бы нежными они ни были, все равно заставили его вздрогнуть.       Затем ее голос повысился, прерываясь.       — Думаешь, я не боюсь каждый раз, когда ты не приходишь домой вовремя? Думаешь, я не считаю часы, представляя, что ты… что ты…       Слова застряли у нее в горле.       Он ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел, как дрожат ее руки, пока она пытается обработать его раны.       — Я не могу больше смотреть на тебя в таком состоянии, — прошептала она, ее глаза затуманились. — Я не могу больше видеть, как ты истекаешь кровью, Нам Гю. Это чертовски больно.       Она уронила бинт и прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать рыдания.       И впервые с тех пор, как он вошел в дом той ночью, с тех пор, как бросил ключи на стол и, спотыкаясь, как приведение, побрел в ванную, Нам Гю в полной мере ощутил боль. Не от своих ран. А от нее.       Он потянулся вперед и обхватил ладонями ее лицо. Сначала она вздрогнула, а затем, как всегда, подалась навстречу его прикосновению.       — Ты плачешь так, словно это тебя избили, — пробормотал он, пытаясь отшутиться.       Но ее ответ сразил его наповал.       — Так и есть, идиот.       Он притянул ее к себе.       Она сжалась, как бумага.       Там, в тесной ванной, под мерцающими лампами, у раковины с красными брызгами, они и остались — его изувеченное тело прижимало к себе ее разбитое сердце.       Она латала ему рану за раной.       — Пожалуйста, прекрати. Прошу, перестань разбрасываться своим здоровьем, как будто ты никому не принадлежишь.       Он кивнул. Проглотил подступивший к горлу стыд.       — Я попробую, — сказал он.       И он не шутил.       Потому что впервые он осознал, что его тело принадлежит не только ему.       Его жизнь принадлежит не только ему.       Она принадлежала и ей тоже.       Свет потускнел.       Его запятнанные кровью воспоминания стерлись в белый цвет.       Прошло 2 минуты.       Осталось еще 5.       Следующее воспоминание уже расцветало.

02:00 — 03:00 (третья минута…)

      Воздух был тяжелым — не из-за тишины, а из-за слов, которые вылетали.       Воспоминание вонзилось в них, как нож, острый и непрошенный.       Их квартира была тускло освещена. Из кухни не лился теплый свет. На плите не варился суп. Музыка не играла на заднем плане, как обычно по вечерам.       Только напряжение.       Нам Гю стоял у входа, сжав кулаки и стиснув зубы.       Сон Юль стояла у маленького столика, теребя в пальцах подол своей огромной толстовки — его толстовки — с бледным, обиженным лицом.       Ссора началась с малого. Из искры. Из ничего.       Он поздно вернулся домой. Снова. Костяшки его пальцев были в синяках. Снова. Она спросила, где он был.       Он солгал ей. Снова.       А она припомнила ему это. Он огрызнулся.       — Ты мне не мать, Сон Юль.       Слова прозвучали холоднее, чем он ожидал. Жестокие. Бездумные. И это было похоже на пощечину.       Ее губы приоткрылись. Брови дрогнули. На глаза тут же навернулись слезы, но она отвернулась, не давая слезам пролиться у него на глазах. Это больше всего убило его.       Она отступила назад. Голос дрожал.       — Я не твоя мать… верно. Совсем забыла. Я просто та, кто не спит каждую ночь, надеясь, что ты не валяешься мертвый в каком-нибудь переулке.       Он не ответил. Не смог.       — Я всего лишь та, кто подбирает с пола твою окровавленную одежду. Кто пытается согреть тебя в этом ледяном аду.       По-прежнему ничего.       Ее голос дрогнул.       — Всего лишь единственная, кто любит тебя.       Это что-то сломало в нем.       Она мягко прошла мимо него, направляясь в спальню. Глаза ее блестели, щеки были мокрыми. Она не хлопнула дверью. Не закричала. Она просто скрылась из виду.       Нам Гю стоял в гостиной один, его грудь тяжело вздымалась, но не от гнева. От отвращения к самому себе.       Ты довел ее до слез.       Он уставился на свои руки, словно они были чужими. Те же руки, за которые она держалась, когда они гуляли под огнями большого города. Те же руки, которые откидывали назад ее волосы. А теперь те же руки, которые молча сжимались, когда он разбивал ей сердце.       Он бросился за ней.       Открыл дверь спальни.       Она сидела на краю кровати, повернувшись к нему спиной, опустив голову и тихо всхлипывая.       — Ударь меня, — сказал он.       Она вздрогнула.       — Чего…?       — Я сказал, ударь меня, Сон Юль. Я это заслужил. Ударь меня так сильно, как хочешь.       Она медленно повернулась, ее глаза были широко раскрыты и припухли.       — Нам Гю…       — Ты любишь меня, а я обхожусь с тобой хрен пойми как. Я причинил боль единственному человеку, за которого отдал бы свою чертову жизнь. Так что, пожалуйста, просто ударь меня, или закричи, или брось чем-нибудь. Не сиди просто так, как будто это не я только что все сломал.       Она встала и медленно подошла к нему.       Он собрался с духом.       Но ее рука не поднялась для удара.       Вместо этого она нежно коснулась его щеки — так она делала всегда, когда хотела, чтобы он успокоился, — и прошептала:       — Просто не делай этого снова.       И он весь сжался.       Он обнял ее так крепко, что она едва могла дышать.       — Мне так жаль, — выдавил он. — Мне так чертовски жаль, глупышка.       Она провела руками по его волосам. Ее слезы намочили его плечо.       — Только не отгораживайся от меня. Пожалуйста.       Он поцеловал ее.       Отчаянно и нежно.       Казалось, они простояли так несколько часов — окутанные прощением, дрожащие под тяжестью любви и страха.       Буря миновала.       И они стали еще ближе, чем были.       Прошло три минуты.       Осталось четыре.       И их ждало следующее воспоминание — более теплое и нежное. Кусочек дня, который они не хотели заканчивать никогда.

03:00 — 04:00 (четвертая минута)

      Воспоминание расцвело, как солнце в тихий весенний день — теплое, мирное и яркое.       Нам Гю почувствовал запах свежей травы еще до того, как увидел, что происходит вокруг.       В тот день они были в парке. Небо было бесконечно голубым, безоблачным и многообещающим. Парочки устраивали пикники, дети запускали воздушных змеев, а собаки гонялись друг за другом по полю. В такой день жизнь наполнялась смыслом.       Сон Юль настояла на «нормальном свидании», на чем-то неторопливом и непринужденном после нескольких недель одинаковых ссор. На ней было белое платье, развевающееся на ветру, волосы были перевязаны лентой, которая, по ее словам, напомнила ей о детстве. Нам Гю был одет как обычно — во что-то темное, невзрачное, — но сегодня выражение его лица было мягче.       Они сидели на пледе, на котором почти ничего не было — только несколько сэндвичей, бутылка воды и пачка печенья со вкусом клубники, которое так любила Сон Юль.       Она смеялась над чем-то — возможно, дразнила его из-за того, что он не мог открыть упаковку, не порвав ее полностью. Ее голос звучал мелодично, и он не мог отвести от нее глаз. Даже когда она поймала его взгляд.       — Что? — Хихикнула она.       — Ты ослепительна.       — Ой, да ну тебя.       — Нет, серьезно. Кажется, я буквально слепну.       Она закатила глаза и все равно прижалась к нему.       И вот тогда они услышали это — тихий, испуганный голос.       — Мамочка…?       Они оба обернулись.       В нескольких шагах от них стоял маленький мальчик. Может быть, пяти или шести лет. Его крошечные кулачки были прижаты к бокам, он всхлипывал, губы дрожали. Он выглядел потерянным. Казалось, он ходил кругами, пытаясь не заплакать.       Сон Юль тут же вскочила на ноги.       Она присела перед ним на корточки, ее голос был спокойным и ласковым.       — Привет, милый. Ты ищешь свою маму?       Он быстро закивал, по его щека катились слезы.       Нам Гю тоже встал, наблюдая, как Сон Юль нежно взяла мальчика за руку.       — Как тебя зовут? — Спросила она.       — С-Сон Мин…       — Красивое имя. Меня зовут Сон Юль. А этого сварливого парня — Нам Гю.       Нам Гю фыркнул на это, но подошел ближе и присел на корточки рядом с ними.       — Можешь описать, как выглядит твоя мама, Сон Мин?       — У нее… розовая футболка. С цветами…       — Хорошо, — Сон Юль улыбнулась. — Мы поможем тебе найти ее.       Следующие двадцать минуты они втроем, держась за руки, гуляли по парку. Сон Юль держала Сон Мина за левую руку, Нам Гю — за правую. Они расспрашивали окружающих, проверяли скамейки, даже остановились возле детской площадки. И все это время Сон Юль болтала с мальчиком так, словно была рождена для этого.       Нам Гю наблюдал за ней с тихим благоговением.       Ее доброта не была громкой. Но была такой настоящей.       В конце концов, они нашли мать — женщину, которая в панике бегала рядом с фургончиком с мороженым, ее голос уже давно охрип от криков. Она увидела их и бросилась к мальчику, подхватив его на руки с криками облегчения и слезами.       — Спасибо, спасибо вам, огромное спасибо…       Сон Юль просто улыбнулась и махнула рукой, слегка погладив Сон Мина по волосам, прежде чем они повернулись, чтобы уйти.       Сначала ои молча вернулись к своему пледу, пока Нам Гю вдруг не сказал:       — Ты была бы очень хорошей мамой.       Она удивленно посмотрела на него.       — Думаешь?       — Знаю. Этот парень успокоился сразу же, как только ты взяла его за руку.       Она улыбнулась, взгляд ее потеплел.       — Ты тоже был неплох, ворчун.       — Он ведь не плакал, когда я держал его на руках, верно?       Она рассмеялась и снова прижалась к нему.       — Из нас получилась бы неплохая команда, а?       Он обнял ее за плечи крепче, чем обычно.       — Да, — сказал он тихим голосом. — Очень даже хорошей.       И на краткий миг Нам Гю позволил себе представить это — жизнь без шрамов и теней. Небольшой домик. Теплая кухня. Маленький мальчик, похожий на Сон Мина, зовущий его «папа». Ее смех, эхом разносящийся по коридорам.       Это воспоминание не выходило у него из головы, яркое и невыносимое.       Прошло четыре минуты.       Осталось три.

04:00 — 05:00 (пятая минута…)

             Сердце Нам Гю бешено колотилось в груди, когда перед ним всплыло воспоминание — острое, яркое и нежное, как тайный огонек, мерцающий в темноте.       Был прохладный вечер, из тех, когда в воздухе появляется пар от дыхания, и уличные фонари перед маленьким круглосуточным магазинчиком отбрасывали на все бледно-желтый свет. В том самом магазине, где несколько месяцев назад их губы впервые встретились в неловком, прекрасном моменте, который никто из них не мог забыть.       Нам Гю и Сон Юль проскользнули в магазин незадолго до закрытия, привлеченные жужжанием флуоресцентных ламп и сладких запахом еды. Не было ничего необычного — ни цветов, ни роскошной обстановки — просто совместное времяпрепровождение в достаточно обычном месте, чтобы почувствовать себя настоящими.       В тот день воздух был насыщен нервной энергией. Нам Гю провел весь день, работая на случайных подработках, его руки были исцарапаны и перепачканы, но он думал только об одном — о Сон Юль. Она была там, ждала его, и в ее глазах светились надежда и что-то более глубокое и хрупкое.       Внутри магазина, переплетя пальцы, они бродили по проходам, украдкой бросая друг на друга взгляды и застенчиво улыбаясь.       В дальнем конце магазина стоял автомат с игрушками — реликвия ностальгии, набитая дешевыми плюшевыми игрушками и безделушками.       Нам Гю поколебался, затем улыбнулся, и легкое мальчишеское возбуждение озарило его лицо. Он опустил монеты, неуклюже пошевелил рычажком, и каким-то образом, по счастливой случайности, зацепил маленькое серебряное колечко — дешевое и немного поцарапанное, но сияющее в свете неоновых ламп.       У него перехватило дыхание.       Он притянул Сон Юль к себе, сердце колотилось так громко, что заглушало все остальное.       Выйдя из магазина, под мерцающим уличным фонарем, он опустился на одно колено.       — Сон Юль, — сказал он дрожащим, но твердым голосом. — У меня нет модного кольца или идеальной речи. Но у меня есть это, — он покрутил серебряное колечко между пальцами. — Ничего особенного. Но мы же такие же — несовершенные, но настоящие. Ты выйдешь за меня замуж?       В глазах у Сон Юль блеснули слезы — смесь неверия, радости и всепоглощающей любви. Она кивнула, на мгновение потеряв дар речи, а затем прошептала:       — Да.       Не было ни толпы, ни музыки, ни громкой радости. Только тихая улица, их учащенно бьющиеся сердца и обещание, которое поможет им пережить грядущие бури.       Но за этой радостью скрывалась горько-сладкая правда.       Сон Юль выросла в приличной, респектабельной семье, у которой были надежды, планы на будущее, в которые не входил такой мужчина, как Нам Гю. У ее семьи были деньги, статус и комфортная, предсказуемая жизнь.       И все же она выбрала его.       Она выбрала жизнь, полную неопределенности, опасностей и крови, потому что увидела в Нам Гю нечто такое, чего не купишь никакими богатствами: душу, достаточно жестокую, чтобы защищать, достаточно нежную, чтобы любить, и достаточно разбитую, чтобы нуждаться в исцелении.       Нам Гю вспомнил, как позже той ночью они сидели на пожарной лестнице своей крошечной квартирки, на ее пальце поблескивало серебряное кольцо, а ее рука была в его руке.       Она тихо сказала ему:       — Я не жалею об этом. Я выбираю тебя — каждый день. Даже если мир пытается разлучить нас.       Он сжал ее руку, и тяжесть ее жертвы отдалась глубоко в его груди.       Это кольцо было чем-то большим, чем металл и пластик. Это была надежда. Это была любовь. Это было их хрупкое обещание.       Когда воспоминание исчезло, губы Нам Гю зашевелились в безмолвной клятве.       Я буду хранить это обещание вечно, Сон Юль. Несмотря ни на что.       Прошло пять минут.       Осталось еще две.

05:00 — 06:00 (шестая минута…)

      У Нам Гю перехватило дыхание, когда перед ним открылось шестое воспоминание, теплое и нежное, как тихий секрет, о котором они лишь перешептывались.       Это был простой день, который казался обычным, но стал необыкновенным из-за Сон Юль. Они только что поужинали в своей любимой закусочной — уютном, слегка обшарпанном заведении, где официантки знали их по именам, а музыкальный автомат играл ностальгические мелодии.       Сон Юль была необычно молчалива в тот день, за ее спокойным поведением скрывались озорные искорки. Пока Нам Гю пил кофе, она с лукавой улыбкой протянула ему через стол маленькую сложенную салфетку.       Заинтригованный, Нам Гю медленно развернул ее. Там был простой рисунок, сделанный синей ручкой: мальчик и девочка держались за руки, их лица были просто крошечными кружками и линями, но чувство, стоящее за рисунком, было безошибочным — любовь, связь, обещание.       У мальчика на рисунке был маленький пучок волосы, точь-в-точь такой же, как у растрепанных кудряшек Нам Гю; у девочки был небольшой бант, безошибочно указывающий на Сон Юль.       Парень тихо рассмеялся, тронутый невинностью и искренностью рисунка.       Той ночью, оставшись один в их тесной квартире, он снова мысленно возвращался к тому рисунку. Это было глупо, по-детски, но прекрасно.       Уже на следующий день он пришел в небольшой тату-салон полный решимости.       Когда татуировщик показал ему трафарет, Нам Гю улыбнулся, несмотря на нервную дрожь.       Он хотел, чтобы этот рисунок — простой, несовершенный, но навсегда ставший символом их связи — был выгравирован на его коже.       После этого он попросил написать четкими буквами на костяшках пальцев левой руки «К.С.» — инициалы Сон Юль.       Татуировщик приподнял бровь, но Нам Гю был непреклонен.       — Для нее. Чтобы напоминать мне, за кого я сражаюсь. Ради кого живу.       В тот вечер, когда он вернулся домой, боль от свежей татуировки была ничем по сравнению с ошеломляющим теплом, которое он испытал, показав Сон Юль то, что он сделал.       Она тихо ахнула, проводя по чернилам дрожащими пальцами.       — Ты… ты сделал это для меня?       Нам Гю улыбнулся, глаза его сияли неистовой любовью.       — Каждый раз, когда я буду смотреть на свою руку — я увижу тебя. Как бы ни было темно, я всегда буду помнить, что ты тут.       Глаза Сон Юль наполнились слезами, ее сердце наполнилось невысказанным обещанием.       С того дня, независимо от всего хаоса, на коже Нам Гю оставались следы их любви — глупый рисунок и ее инициалы — постоянное, неизгладимое напоминание о жизни, которую они построили вместе.       И в этих простых чернильных линиях продолжала жить их история — нерушимая и вечная.       Прошло шесть минут.       Осталась еще одна.       Воспоминания, наполненные любовью, были спасательным кругом в тьме.

06:00 — 07:00 (последняя минута…)

      Разум Нам Гю цеплялся за последнее воспоминание — то, которое значило все, за момент, который определил их любовь превыше всего остального.       Была поздняя ночь, и мир за окном был тих, если не считать слабого городского гула. Они сидели на крыше своего дома, завернувшись в старое, выцветшее одеяло, которое принесла Сон Юль.       Звезды над головой были рассыпаны, как крошечные бриллианты, но все, что Нам Гю мог видеть, это она — ее мягкое дыхание, то, как в ее глазах отражался лунный свет, то, как безопасно он чувствовал себя с ней посреди этого хаоса.       Они почти не разговаривали. В словах не было необходимости.       Затем Сон Юль придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.       Нам Гю поколебался, затем нежно взял ее за руку.       Ее кожа была теплой, но придавала ему уверенности.       — Мне страшно, — прошептала она, и голос ее слегка дрогнул. — Я боюсь всего, что ждет впереди… долгов, опасности, потерять тебя.       Он крепче сжал ее, голос его был полон эмоций.       — Мне тоже страшно, — признался он. — Но я обещаю, что бы ни случилось… Я никогда не покину тебя. Мы пройдем через это. Вместе.       Слезы потекли по ее щекам, и впервые Нам Гю позволил себе тоже заплакать — не из-за слабости, а потому, что любовь была неистовой, прекрасной и ужасной одновременно.       Она подняла на него глаза, в которых сквозь страх сквозила решимость.       — Пообещай мне кое-что.       — Все, что угодно, — ответил он с колотящимся сердцем.       — Если один из нас не справится… другой будет жить за двоих. Нести нашу любовь вперед. Наши воспоминания… в будущее.       У Нам Гю перехватило дыхание.       — Клянусь, — прошептал он. — Я клянусь, что буду носить тебя в своем сердце каждый божий день.       В тот момент мир казался бесконечным и хрупким, их души переплелись узами, которые были крепче самой жизни.       Они прижались друг к другу, сцепляя свое обещание поцелуев — горьким, нежным, полным всего, что осталось невысказанным.       Та ночь была их клятвой: любить, выжить и надеяться на завтрашний день, которого, возможно, никогда не увидят.       Когда сознание Нам Гю угасало, это обещание горело ярче всего — как маяк во тьме.