1. Финк | Анализ

Если так подумать, внешне по Роз совсем не скажешь, что она не хищник. Финк вот тоже обознался сперва, как и всё население острова. Здоровущий такой зверь, настолько сильный и опасный, что даже прокачивать маскировку нет нужды – всё равно догонит добычу, значит, может себе позволить шагать через лес, блестя белоснежной шкурой, издавая жуткие звуки и распугивая пташек мелких и крупных. Огромный и весь какой-то несуразный, нескладный, но лишь на вид. Хищник, с лёгкостью отжавший у ловкача-Финка честно отобранное яйцо, не иначе как чтоб самому слопать, причём положить сразу в живот, потому что рта у него, похоже, нет. Ну, так казалось. Но Финк не был бы Финком, если б отступился столь просто, не полез докапываться до сути, ограничился одним впечатлением. Хищники не помогают тебе, если ты вляпался в дикобраза, вот в чём соль. В остальном, правда, хищники ведут себя примерно так, неуклюже в одних делах и пугающе искусно в других, но птенцу внезапно дали вылупиться, а дальше... началось самое интересное. Интересное настолько, что вот уже луна дважды успела раздуться, ужаться, исчезнуть и возродиться, и всё это время Финк не забывает о новом знакомстве. Финк целеустремлённо трусит через лес, по-вечернему сырой и промозглый, отнюдь не к своей норе, и уже далеко не первый вечер путь его так хитрó искажается. Роз вообще выше категорий "хищник" и "травоядный": её вид будто питается одним воздухом да солнечным светом, не покушаясь на чужие охотничьи угодья. Раскидывается конечностями как ящерица, полоски-швы меняют цвета как кожа квакш, а глаза светятся как у филина, и это даже нечестно – уметь столько всего одновременно (лишь позже выясняется, что кое-чего не умеет и она – плавать, лгать, сдаваться и уйму других полезных вещей). Возраст её тоже загадка: физически она вроде, судя по силе и способностям, не молодняк (хотя кто знает, какие у её вида детёныши и взрослые особи?), но вот по образу мыслей... Наивная – жуть, серьёзная – ещё жутче, этим легко пользоваться, только без перегибов – ну прибился к хищнику покрупнее, который оказался не-хищником, ну кормишься тем, что он добывает, а взамен раскрываешь ему общеизвестные истины вроде "рыбы мокрые, медведи спят всю зиму, альтруисты долго не живут, всех и каждого не спасёшь". Роз внимает, будто впервые об этом слышит – всё с ней ясно. Или не всё. Финк не считает себя дураком дурнее опилкоголового Плескуна, но некоторые объяснения Роз до него так и не доходят. По ним звучит так, словно она гибрид животного и чего-то вроде палки-копалки или камня, которым каланы вскрывают раковины. Но вы когда-нибудь видели мыслящую палку-копалку? Ну вот. А Роз мыслит ещё как, пусть иногда причудливо. И умеет создавать вещи – что-то сложное и удобное, круче даже бобриных плотин и хаток. И бойкая, и смелая, что перенимает и её невольный подопечный, желторотый Желтоклювик, который по всем законам природы давно должен был кончить жизнь в чьей-нибудь пасти (может, даже в Финковой). А живёт, растёт, звонко болтает, активно носится. И этакая парочка отщепенцев – непознаваемое чужеродное "чудище", что отказывается причинять кому-то вред, и гусёнок-заморыш, умудрившийся запечатлеться на это "чудище" – звучит как сомнительная шутка, а ощущается как... комфорт. Ибо этой парочке можно доверять, их ещё никто не научил, как проделывать в словах и поступках двойное дно, а Финк не учит осознанно, ему для этого и себя хватает. С ними удобно – и даже больше. Потому что Финк есть Финк, и он не упускает суть, помните? Когда ты просто так остановился, по приколу, посмотреть, что будет, а в итоге смотришь, и смотришь, и смотришь – это что-нибудь да значит. Стоит того, чтоб потерпеть, что у тебя под лапами бегает несостоявшийся завтрак, а уши бомбардируют вопросами о вроде бы очевидных (а вот кому как!) вещах. Когда живёшь по кредо "если меня никто не любит, зачем мне кого-то любить?", перестроиться с наскока не выйдет. Но можно полегонечку так, аккуратно смягчить свои стандарты, начать с "сотрудничества", а потом плавно перейти хотя бы на "дружбу". Это не потребует от него большой жертвенности, а всем увидевшим, что "этот стервец Финк заимел себе чудище в телохранители", необязательно знать истину. Впрочем, в том числе чтоб подать им сигналы, он периодически обтирается о Роз, унося на себе её запах, примешанный к его родному (запах Роз странный и поверхностный, но совершенно не противный: он как резкая морская соль с примесью торфа, и с каждым днём в нём всё больше землисто-древесных оттенков). Работает верно. "Будем жить дружно – будет и ужин", как говаривал кто-то в его роду, переманив на свою сторону хищника покрупнее. На охоту он, конечно, периодически убегает, чтоб не растерять сноровку – к хорошему быстро привыкаешь, чего допускать не стоит. Обновить метки у старой норы, перепрятать прикопанные на чёрный день запасы, подъесть то, что уже долговато лежит... Да даже так, когда охота утратила важность как единственная надежда выжить, Финк вскоре вдруг замечает за собой, что совсем перестал промышлять птицами. Из солидарности, что ли. Детёныши – они же все одинаковые, что шерстяные, что пернатые. Мелкие пискуны, беспомощные и наивные, глядящие на мир снизу вверх вытаращенными от бури эмоций глазами – сам таким был. Хоть и недолго. И понимать, что этот конкретный детёныш хоть немного, но рассчитывает на тебя, в новинку; чувство любопытное. Пусть его не обучишь тому, что знаешь сам, в полной мере, не поиграешь с ним в игры из своего подзабытого детства – но, с другой стороны, чем не повод придумать новые? Ну и плюс Роз, конечно. С её наивным, искренним доверием примерно на том же уровне, чередующимся с набором твёрдых постулатов, насчёт которых возражать она не боится – в основном на тему насилия. Подкупает и то, как приветливо она его встречает всякий раз в лесу, когда случается столкнуться, и в хижине, последние несколько дней называемой "Гнездо" ("Данный термин характерен для убежищ птичьих особей, и мы с Желтоклювиком находим целесообразным использовать его", заявила Роз, традиционно ни разу не запыхавшись, а гусёнок гордо покивал). Финк уж и забыл, когда подобный тон хоть от кого-то слышал в свой адрес. Может, и никогда. Вот и возвращается. Порой неся подарком улов, да не тот – занятно изогнувшуюся ветку, сброшенный лосиный рог и всё, что можно превратить в предмет для игр. Думает целых несколько часов почти не про себя, спеша в место, где ждут симпатичный (и аппетитный – ой, ну ладно, без этого, просто симпатичный!) малыш и его оч-чень полезная опекунша, с которой всегда находится о чём поговорить. Которая слушает. Сегодня вечером он приходит без подарка, если не считать подарком его скромную персону и то, что в ней таится, от сытого брюха до баек и советов на языке. Мчит на запахи и свет, как много раз бывало, зная, что в это время в Гнезде уже разводят огонь, или Роз включает собственные огни – однако, подбегая уже к знакомой поляне меж рекой и ручьём, замечает, что свет совсем не тот, бледно-голубоватый, которым бывает озарён двор перед хижиной в сумерках. Такой свет он видал и до Роз, в тёплые весенние и летние вечера; такой свет роботы не производят, точечный, прозрачно-жёлтый, мерцающий в воздухе, вспыхивающий и гаснущий почти ритмично. А вот Роз, похоже, светляков прежде не видела. Желтоклювик же не видел без всяких "похоже", а потому затаившийся в кустах Финк застаёт парочку посреди целого озера ярких, желтоватых до зелени брызг. Светляки – жучки ужасно невкусные, несытные и обычно мешающие, когда во время слежки за добычей лезут под нос, но, правда, прежде в голову не приходило, что не-хищники могут смотреть на них иначе. Неподвижная Роз смотрит, прямая как ветка, поворачивая только голову, Желтоклювик, трущийся у её ног, выглядывает из-за них сперва боязливо, потом уже вовлечённее. Посматривая на него, Финк всякий раз отмечает почти без удивления: надо же, малец жив ещё. И держится бодро, насколько это возможно для явного недомерка (Роз каждый день объявляет, на сколько "миллиметров" он подрос, что бы это ни значило, и Желтоклювика это воодушевляет до визга). Серо-бурые перья растут хаотично, клочками на крыльях, хвосте и мордашке, придавая ему взъерошенный, но обаятельный вид. Финк разглядывает его оценивающе, но не как добычу, и это тоже какие-то очень свежие мысли, или ощущающиеся как свежие, ведь разглядывает он его так не первый день. Сравнить-то не с кем. Многое ведь зависит от того, как сказать и посмотреть, нет? Про недоростка, например, не скажешь "он слабее и медленнее своих собратьев, тише пищит и хуже ест", если поблизости нет тех самых более крепких собратьев. Его шансы увеличились – вопреки прогнозам Финка. Может, даже дотянет до осени. А всё Роз, не отказавшая ему в праве на жизнь. Выхаживает, вишь ты, оберегает, да и сама от него чему-то учится: прежде она могла бы не задержаться долго у стайки мерцающих насекомых, узнав только об их сути-"программе", а теперь оба следят за виражами светляков с совершенно одинаковым заворожённым выражением лиц. Ну, глаза, во всяком случае, блестят одинаково. Передней лапой – рукой – Роз невысоко приподнимает Желтоклювика в гущу этих маленьких солнц. Птенец так и вертится на ладони, пытаясь поспеть взглядом за жучками, а одного нерасторопного, подлетевшего слишком близко, умудряется склюнуть – и сразу, поперхнувшись, выплюнуть, ещё раньше чем Роз бросается вытаскивать из его клюва лишнее наполнение (ибо давно прошли времена, когда она пыталась кормить ребёнка шишками и ракушками). Слегка помятый светляк зигзагами уносится в ночь, остальные медленно, но непреклонно смещаются к реке. Ветер усиливается, зябко ерошит шерсть Финка, траву и листву, и даже Роз, которая никогда не мёрзнет, вдруг внимательно прислушивается к сигналу, что подаёт ей тело. "Вьюрр-пип-пип, вьюрр-пип-пип", будто пичуга с незнакомым наречием заверещала, но Роз её понимает. – Температура воздуха понизилась, – озабоченно сообщает она, склонив голову к Желтоклювику. – Рекомендую вернуться в помещение. – Бж-ж... Отказано! Не могу обработать запрос! – заявляет Желтоклювик тоном не слишком-то огорчённого сим обстоятельством существа. И лихо спрыгивает с руки, невзирая на высоту – чтоб шлёпнуться в проворно подставленную другую: – У тебя ещё не сформирован механизм теплорегуляции, длительное пребывание на холодном воздухе представляет для тебя опасность. Я вынуждена настоять на рекомендации... "На каком языке эта парочка вообще разговаривает? – изумляется Финк, чтобы тут же резонно ответить самому себе: – На своём. Атмосфера у них уж точно своя". Самое время вклиниться в эту атмосферу, чтоб не забывали, кто тут эксперт по гусям, тактик, проектировщик домов и вообще главный умница. Роз уходит в Гнездо, размеренно меняя руки в ловле Желтоклювика, едва тот успевает соскочить с ладони, и вообще, кажется, он продолжает упорствовать ради процесса, а не результата. Финк, сосчитав про себя докуда умеет, выныривает из кустов и следует за ними. Чуть задержавшись, чтоб потереться об удобный куст да оставить под ним метку, не присваивающую, но напоминание "Финк тут был и будет" для тех, кто ещё не понял и не оставил попытки полакомиться гусятиной. Пробирается через редеющую пелену светляков туда, где пахнет деревом и глиной, где свет от очага неровный, оранжевый, где встречают радостными "Обнаружен объект под наименованием "Финк"!" и "Привет, Финк!", причём первое от гусёнка, второе от робота. И вечер становится таким, какие уже привычны и приятны. Желтоклювик щиплет какую-то травинку, опираясь на край своей корзины почти оперившимися крыльями, и переводя любопытный взгляд с Роз на него, обратно и обратно дважды. Роз длинными руками сортирует собранные за день деревяшки, ветви и брёвна, выбирая, что пойдёт на растопку, а что останется для пока неясных Финку целей – в голове она всегда держит много, думает шагов на десять и двадцать вперёд, как и он, и свои планы без проблем и увиливаний, если что, объяснит. Он пока не спрашивает – перебрасывается с ней привычными фразочками, взбирается на свою прекрасную лежанку и долго вертится на ней так и сяк, потому что отдых это тоже искусство, как и умение подобрать идеальную позу. Мшистый покров мягкий-мягкий, пахнет землёй, корнями и ягодами. Всё здесь чуждое, но давно не пугающее: ни костёр, ни Роз не опасны для него, а хижина, а мягкость, а запахи, слабо обрамляемые утекающим вверх дымом – ну просто такие повадки в месте, откуда к ним принесло Роз, вот так они строят гнёзда, вот так проводят сытые тёплые вечера. Она тем временем, разобрав ветви, берётся за другую работу. Плетёт новый короб: её подвижные пальцы ловко свивают лозы и прутья, и ни одна веточка ещё не хрустнула, ломаясь – выйдет, конечно, не такая изящная вещица, как его роскошный трон с мягкой подстилкой, но тоже что-то полезное. Финк уже знает, за сколько ударов сердца она управилась бы со столь простой для неё работой, если б не отвлекалась, посматривая на Желтоклювика. Картина донельзя мирная – умиротворяющая, как рутинный ритуал вылизывания-выкусывания, самая близкая ассоциация из жизни, что приходит Финку на ум. Одного приоткрытого глаза ему хватает, чтоб "сканировать обстановку", как это на языке роботов, и этим глазом наблюдать за работой Роз воистину приятно. Отличный вечер. Сейчас бы ещё закусить тёплой мышкой или зайчонком... но нет уж, переживём как-нибудь. Он для себя решил, что запахов крови здесь никогда не будет. Иначе это место лишилось бы своего пограничного не-хищнического – не-собственнического, он здесь гость и сосед, добрый сосед – очарования. – Мам, – доносится вдруг писк из корзины, и Финк аж вздрагивает, сам не понимая, с чего бы. Это как давно малец стал называть её... – А покажи картинку! Встрепенувшись, Роз обращает к нему лицо: – Произвольная генерация? – Не-е, покажи этих... светяшек. Ещё раз, как сейчас были. Роз тотчас оставляет своё занятие, пересаживается на землю у каменного основания и перекладывает корзину с гусёнком себе на колени. Незаконченное плетение становится ширмой, прикрывшей с одной стороны свет очага, а Желтоклювик, возбуждённо подпрыгивая, таращится на пустую – пустую же, совсем обыкновенную – стену напротив, что Финка слегка озадачивает: и в чём прикол? – Запрос принят. Смотри! Под пристальным взглядом Роз, устремлённым, казалось бы, в пространство, мир вдруг явственно меняется. Из её глаз бьют лучи, и прямо на стене вырисовывается пейзаж, подсвеченный по краям голубоватой рамкой: светляки носятся во тьме, увиваются друг за другом – будто стены не стало, и сумеречная поляна, озарённая мелкими крупицами света, предстала перед ними во всей реальности. Гусёнок восхищённо попискивает и поахивает, а вспомнив про гостя, пытается и его сманить на совместный просмотр – "они же такие классные!" – Да я-то чего там не видел, малец, – фыркает Финк, слишком комфортно растёкшись по лежанке, чтобы с неё сползать, и блаженно жмурясь – а чуть позже скашивая на проекцию самый край глаза. Светляков, может быть, и видел, но в таком формате – нет, не прорисованными на стене лучами, не память о настоящих жучках, давно улетевших в ночь, но навсегда оставшихся ещё и в этом мгновении. Но это не для него. Не след лезть в личные моменты между почти-родительской и почти-сыновьей фигурами, когда у них обоих и без него всё получается. И верно же, получается. Во всяком случае, Желтоклювика живая картина усыпляет быстро; клюющий клювом, мелкий постепенно оседает в недра корзины, на мягкий мох. Ещё некоторое время Финк выжидает, когда гаснут лучи, голубые линии растворяются в ветвях вместе со светляками, и в Гнезде повисает осторожная, сонная тишина. А потом всё-таки сползает с лежанки. Вроде как чтобы попить из протоки, а что перед этим заворачивает к фигуре робота, всё ещё держащей на коленях корзину – так это просто оказалось по пути. – Часто устраиваешь ему световое шоу на ночь? Роз кивает. – Альтернатива сказке. – Она чуть поворачивает руку, и сонный Желтоклювик тычется лбом в мягкое, упругое покрытие внутренней стороны пальцев. – Я обрабатывала... размышляла над тем, что ты рассказал про незнакомые вещи, которые часто представляешь себе. Видимо, мне это недоступно. Я могу сгенерировать историю из случайных элементов, но не просчитать заранее, насколько удачной она получилась, и как она скажется на Желтоклювике. Но ты объяснил, что перед сном ему нужно что-то, чтоб изменить эмоциональный фон... – Ну вроде того. – Вот я и начала подбирать такие записи... спокойной направленности. Всё это звучит чутка перегруженно, но... за этим кроется колоссальных размеров ответственность. С недавних пор Роз пытается учесть вообще всё, глотает каждый Шерстинкин совет, не упускает Желтоклювика из виду ни на миг и любое действие, любое слово в его адрес продумывает, словно от этого зависит не только его жизнь, но и её собственная. Даже завидно немного. В чём Финк, разумеется, никогда в жизни не признается. – В переводе с роботического это значит – я всё ещё лучший рассказчик? Роз слегка склоняет голову к плечу. Этот жест появился у неё не так давно, подсмотрела у кого-то или сама дошла – неизвестно, да и не важно, он сам за себя говорит. Её веки шелестяще смыкаются-размыкаются, но не до конца, и это почти похоже на прищур, когда улыбаются, не скаля зубы. – Из нас двоих – определённо. С тихим щелчком её ладонь отсоединяется от лозы-руки, остаётся обнимать гусёнка во сне пальцами. На это Финк смотрит даже без содрогания, настолько привык к подобным фортелям её тела – и есть в этом что-то этакое, особенное для мира и Роз. Самоотверженно-умилительное, если вообще можно скрестить два столь разных понятия. – Так ты тренируйся больше! Всё ж с опытом приходит. – Не родился ведь он специалистом по сказкам, байкам, выдумкам, обману и самообману. Поразмыслив, однако, признаёт: – Хотя... твои проекции – тоже прикольная штука. Роз некоторое время сидит неподвижно, чем-то внутри помигивая и вибрируя. Когда Финку уже кажется, что она намерена перейти в спящий режим, и он отстраняется, махнув хвостом, она вдруг спрашивает: – По шкале от одного до десяти как бы ты оценил мои материнские качества? Финк призадумывается. Чешет в затылке задней лапой. Вспоминает, как Роз подскакивала среди ночи на первый писк птенца, как в сильный зной дула на него ветром из своей руки, как собирала ему самые крупные ягоды из колючих кустов. – М-м... Восемь с хвостиком, – ответствует наконец, отыскав баланс между "отдать ей должное" и "не баловать чересчур". – Есть ещё что подтянуть, но справляешься в целом неплохо... – Восемь... с... хвостиком? – тормозит Роз, вздёрнув плечевые шарниры и так и застыв в незавершённой позе. А, точно, роботы и переносный смысл. – Типа с половинкой. С орешком. С иголочкой. Такое "почти, но не совсем", улавливаешь? Голубые зрачки Роз вспыхивают белизной, но хотя бы не слепящей и очень коротко; это у неё такая реакция на новое знание, идею или озарение – буквальное. – Оценка принята! – заявляет она бодро. – Буду работать над улучшением своих навыков. – Ну, он-то тебе и все десять поставит, – усмехается Финк, кивая на мелкого, сопящего в своей корзине. – Дети любят безусловно. Ему достаточно того, что ты пытаешься – по крайней мере, пока... И глотает скрипучий горловой писк, готовый по-щенячьи резво вырваться наружу, потому что кое-что спонтанно понимает, но решительно не хочет, чтоб это кое-что стало всем известно. Любят. В этом, наверное, и дело, как не отнекивайся: в этом доме кто-то кого-то любит, бескорыстно и непреложно, оттого и хочется приходить. Хоть со стороны посмотреть, каково это. А если и не так – этим чудакам от него никуда не деться, и не то чтобы он протестовал. Финк-пройдоха своего не упустит, это верно, но и взамен что-то преподнесёт. А кроме того... сложнее становится уходить и возвращаться, чем не уходить вовсе.