3. Роз | Дефект

"Красноклювик внимательно дослушал историю до самого конца. — Может, мне больше не называть тебя мамой? — тихо спросил он. — Я всё равно буду заботиться о тебе, как мать. Называй как хочешь, — ответила Роз. — Тогда я всё равно буду звать тебя мамой. — Тогда я всё равно буду звать тебя сыном." Питер Браун, "Дикий робот" __________ Финк говорит, что она не виновата. Финк говорит это с зашкаливающей искренностью, не забывая уточнить, что да, кое-что она однозначно запорола, но никто ж не мог помыслить, что горькая правда всплывёт при таких горьких обстоятельствах. Это просто тяжёлый день, и задача не перечёркнута как "отменённая", а Желтоклювик зол и расстроен, но не перестал её любить. (Фраза "Ты мне не мама" несёт в себе объективную истину.) Финк утверждает, что подростков всегда "штормит", в душевный кризис они видят мир полярно, чёрно-бело, и к этому нужно подготовиться. Эмоциональный перегруз и преувеличения для них естественны – мол, чуть что, так сразу кажется, что взрослые везде налажали, что всё могло быть иначе, все мелкие невзгоды и неудобства жизни – их не было бы, останься его семья жива, и он не понимает, что тогда не было бы его самого... Частично Роз верит. Конечно, уже очевидно, что Финк никакой не эксперт по гусям, но он хотя бы сам когда-то был подростком. Он хотя бы живой. К сожалению, провал есть провал, как это ни оправдывай. Что происходит с роботом, когда он берётся за априори невыполнимую задачу, потому что не может не взяться? Перегорают ли какие-то реле, расплавляются от перегрузки микросхемы? Физически состояние Роз не изменилось, но где-то всё равно ощущается поломка – незарегистрированная, не выходит найти её область. Может, она чересчур сбила настройки, пока произвольно их меняла. Сообщения об ошибках давно перестали приходить – если быть точной, пятьдесят три дня назад, когда Роз взломала параметры оповещения об отклонении от параметров – да, таковые существовали в её конструкции. Сообщения мешали. Она должна была стать более гибкой, свободной в решениях, в выборе моделей для мимикрии. Цепочки криптокодов связывали её по рукам и ногам, приходилось растягивать их, удлинять, чтобы дотянуться до всё более расширяющихся границ. И теперь, когда она настолько далеко ушла от своей сути, споткнувшись на пути и сломав то, что так стремилась сохранить, ей попросту некуда обратиться за поддержкой. И что тут можно сделать, если её случай исключителен и явно не прописан ни в одном руководстве? Где ещё брать пример, если не из ограниченных баз, потому что за всё время работы – всю жизнь – она не взаимодействовала ни с программистами, ни с роботами? Если те, с кого могла бы начать, лежат на морском дне и побережьи, и она все ещё не понимает, как вообще воспринять этот факт, как вписать внезапно выплывшую из глубин её собственную правду, просоленную, ржавую, обросшую моллюсками? Вписать придётся так или иначе. Вставить в код новый фрагмент, полноценно осознать, что – здесь могли быть другие роботы, но их нет. Их больше не существует нигде – им не ожить. И Роз вполне могла бы валяться в этой бухте по частям, не разбейся её ящик в менее опасной области. Игнорируя статистику, она пытается исправить хоть что-то, но проваливается и здесь. Найденные детали невозможно использовать, из них не соберёшь ни одной полноценной РОЗЗУМ (функционирующей правой ноги взамен утерянной Роз также не находит), окислившееся ядро питания никогда не заработает. Тревожные ощущения, колебания внутренних мембран отдаются в теле и разуме. Стартовые условия одинаковы были для всех, каждая из моделей – чистый диск, в незнакомых для себя условиях они могли пойти путём Роз, повторив цепочку свершившихся событий, а могли и поступить иначе, возможно, с лучшими последствиями. Но это так и останется неизвестным. (Бухта, полная ржавых конечностей, туловищ и голов, невыносимо похожа на гнездо, полное разбитых яиц.) Роз нужна помощь. Некому её перепрошить, некому ввести корректные данные; кроме того (эта мысленная строка всегда разбита на байты, зашифрована уникодом, ключ к которому тоже запрятан в цифровых дебрях), нет гарантии, что после несанкционированного взлома новые файлы вообще приживутся. Но без взлома задача не была бы завершена и на тридцать процентов, что опять возвращает к его необходимости. Много парадоксов, много отрицаний. Их поток уже залил все строки ввода и вывода, мешая генерировать логические построения. Мешая мыслить здраво: мешая единице 7134 думать как Роз. Она знает все виды вербальных и невербальных сигналов, которыми самки рысей подзывают своих детёнышей; знает, чем внешне спелый жёлудь отличается от незрелого; знает, как определить завтрашний прогноз погоды не только по колебаниям атмосферы, но и по цвету заката. Всё это не то. Желтоклювик был отвергнут и предан, и в качестве противодействия нужно просто показать, что он по-прежнему любим, но – в этом и проблема. Он думает, что Роз его не любит. А Роз... ...не может сейчас опровергнуть это. Даже понимая, что хочет. Анализ отчаянных реплик, брошенных в застывший воздух в Гнезде два часа назад, стопорится на нескольких словах, снова и снова отзывающихся в звуковой карте. По-подростковому сумбурная монохромность суждений не так уж далека от истины, разве нет? Роз совсем недавно признавала себя незрелой особью, что точно так же познавала мир практически с нуля. Разница в большем объёме знаний, да и только. Теперь её несостоятельность как материнской фигуры подтверждена вслух. Теперь, когда ей задали прямой вопрос, она даже не может прибегнуть к аналогиям, чтобы как-то сгладить этот шквал недопонимания. Зачем это было? Зачем существуют задачи, определяющие её действия? Почему она ухватилась за то, что не звучало как задача, и какие поступки живых существ оной синонимичны? Как насчёт предложенного "заботиться о птенце из чувства вины?"... (Доказательство последнего тезиса: окно с сообщением, на единственный миг перекрывшим проекцию яйца – "Возможность исправления: ненулевая".) (Оно поперхнулось процентами, но подсветило окно ввода задач оранжево-розовым.) Забота о нём – естественное поведение, прописанная директива, и когда пришло понимание, что эту директиву она мысленно ставит впереди всех насущных и даже будущих? Это ли равнозначно концепции "любви", непознаваемой и неосуществимой РОЗЗУМом в чистом её воплощении? Имитация материнства продолжалась достаточно долго, чтобы Желтоклювик поверил в иллюзию, но Роз не хватило времени высчитать, какая совокупность действий требовалась, чтобы замена стала полноценной. В мире оказалось слишком много хрупких вещей, сломать которые можно одним неосторожным движением или словом. В поисках ответов и решений Роз шарит руками по дну бухты, лезет в расщелины между скалами, хромает вдоль стен пещеры, вылавливая раскисший картон упаковки, изъеденные ржой головы и кисти, разбитые линзы и залитые водой аккумуляторы, не давая себе думать о чём-то сложнее последовательности действий. Из этого цикла повторяющихся алгоритмов её вырывает резкая вспышка неоновых красок, невозможных для природного мира: голова одной из немёртвых-неоживавших моделей воспроизводит через свой проектор рекламный ролик. И от его содержания у Роз заклинивает в расширенном формате зрачки. Стройные ряды правильных РОЗЗУМ глядят на неё с проекции, сверкая хромом и пластиком. РОЗЗУМ гладят рубашки, смешивают коктейли, отбивают теннисные шары, стригут кусты и газоны, чистят бассейны и возвращают детям улетевшие воздушные шары (все эти понятия букетом распускаются в чипе памяти, подтверждая, что были закачены туда с прямым умыслом, в отличие от практически всех фактов и названий, что она познала за жизнь на острове). РОЗЗУМ выполняют задачи ("А как иначе?"), радуют взгляды владельцев, и весёлый голос на фоне повторяет, что они любимы. Нужны и обожаемы всеми, вписываются в любое существующее общество. Это с ней, моделью 7134, всё пошло не так. "Если нашу серию программировали на интеграцию в семью, почему внедрили только базовую программу самообучения? – рождается в первый и последний раз самая дерзкая мысль, противореча самой РОЗЗУМской сути. – "Помощник" – не равнозначно "член семьи", перечисленные задачи направлены на то, чтобы угодить разово – не взаимодействовать с индивидом с обоюдным результатом..." (Короткие завершённые директивы – и есть предназначение? Длительным взаимодействием занимаются более совершенные модели, о которых она не знает?) И всё же – эта съёмка выполнена в позитивном ключе, даже, пожалуй, нереалистично-позитивном, с превышением границы возможного в сто процентов. Однако это не то, что она ищет; это не то, что поможет примириться с Желтоклювиком. Инструкции и лозунги предназначены для будущих покупателей, а не для товара. Даже говоря об интеграции в общество – нигде не указывалось, что подражания поведенческим линиям будет недостаточно. Научили распознавать чувства, на некоторые даже реагировать, но – в процессоре никогда не было моделей ответных реакций, а если были, то односложные, не чета тем многозначным и многооттеночным, что выдают живые личности. Или... так только кажется ей сейчас в смятении? Обмен данными с другой моделью мог бы внести большую ясность. Разрозненные детали, скользкие от водорослей, кое-как удаётся совместить в правильном порядке, скрепить вместе то, что держится: срок работы получившегося конструкта будет краток, но процентов энергии хватит хотя бы на пять-шесть минут. Модель настолько повреждена, что не ловит виртуальный запрос о связи; семь сообщений об ошибке спустя Роз пользуется голосовым вводом. И слишком быстро понимает, что даже так они ни до чего не договорятся. Они рассинхронизировались слишком давно. Неужели она была такой несколько месяцев назад – восторженной, самоуверенной... пустой? И дело едва ли только в естественно накопленном опыте, террабайтах информации, забившей все чипы. Сброситься к заводским настройкам – отформатировать личность, аватар или в каком там качестве она сейчас существует. Утратить весь прогресс, оставить комплекс рекламных объявлений и много-много пустого места, освобождённого под краткосрочные "подай-унеси-сложи-повтори"-команды. (Забыть о тех, кого повстречала, чьи действия и привычки успела заучить.) Это ещё не нонсенс, личность прописалась бы так или иначе со временем, в результате взаимодействия с владельцем – наверное, даже с такой краткостью задаваемых директив. Только она не получила владельца. И дальнейшее пошло не по сценарию. Исповедь рвётся на биты, Роз заговаривается, просоленный воздух искрит. Находка внимает, как только может внимать РОЗЗУМ, пролежавшая полгода на дне бухты в расчленённом состоянии – с правильно выверенным наклоном головы и фиксацией единственной линзы на адресанте. Роз быстро уверяется, что её не понимают, если вообще слышат, но это её не останавливает. О многом она, впрочем, не говорит, отсекая фразы на подходе. О том, как разросся её словарный запас на десятках языков и наречий, ни один из которых не воспроизводит человеческое горло – о том, как слова, жесты, запахи сплавляются между собой, рождая нечто сложное, многосмысловое, неповторимое, то, что её датчики едва ли должны уметь регистрировать. О том, сколько поначалу приходилось прикладывать усилий, чтоб распознать сформулированные не по правилам запросы, инстинктивные реакции, и как легко это стало последние недели. О явном сбое манипуляции – о чём-то вроде невербального тика – произвольно касаться пальцами области между шеей и плечом, точно надеясь собрать давно растаявшее тепло. Есть подозрение, что, даже будучи окружена толпой исправных РОЗЗУМ, она не впишется, как не вписалась сюда. А совсем недавно они с Финком шутили на тему потенциальной встречи с её "сородичами-собратьями-семьёй"... "У меня есть семья" Находка несгибаема и безжалостно честна: общим для всей линейки голосом, теми модуляциями, от которых Роз отказалась три месяца назад, она заявляет, что всё вышеперечисленное есть признак ужасной ошибки системы, сбоя, который невозможно исправить самостоятельно. Она извлекает из своего искалеченного корпуса GPS-передатчик, на последних секундах функционирования убеждая принять его и немедленно активировать. Буквально отдаёт собственный шанс на возвращение на базу. Потому что понимает, что в данных условиях ей не помочь... или потому что считает Роз ещё более повреждённой, чем она сама. "Там теббяя починятт. 7134... ттам... твоё... меесто..." Это же и почти теми же словами Роз говорит Финку несколько часов спустя, когда они оба оказываются на давно знакомом утёсе, поросшем жёсткой травяной щёткой – когда-то РОЗЗУМ взывала с него о хозяине, прежде чем получить по макушке молнией, потом приводила туда Желтоклювика и говорила о необьятности и многообразии мира. Теперь, вероятно, эти воспоминания о целой прошедшей жизни, поделённой на двоих, не важны: все эти картины, все действия и слова – искажённые в зародыше, постыдно-алогичные для правильно функционирующей модели, сплошные доказательства её брака. Она сломала в себе большее, чем ногу и ядро питания. На заводе это исправят. Уберут внутренние дефекты. Объектам нанесён критический урон действием "Эта штука убила твою маму!" Нельзя было взваливать на себя задачу, которую невозможно выполнить. (Она казалась выполнимой; в испытательные тесты не входили парадоксы "безоговорочно приступи к невозможной операции, а потом страдай") Хотя при явном перегрузе системных файлов это привнесло новый опыт – может, она смогла бы задействовать его в будущем, если бы ей позволили скорректировать некоторые мелочи. Может быть, после починки ей будут доверять и однажды вновь оставят рядом с детьми, ведь "РОЗЗУМ – член семьи, её любят все", может быть, но... Как же Желтоклювик. Элементы оборвавшейся программы не перестают существовать сами по себе. И это в Финка первого подгружаются напоминания о неизбежности заморозков и скором отбытии гусиных стай. Финк вспоминает прежде неё: Желтоклювик где-то там, потерянный и одинокий, со штормом в голове и крыльями, которые ещё не способны унести его в безопасность. Вчерашний детёныш – и детёныш до сих пор – больше не знает, кому может довериться. Его вид ему не поможет, от него отказались, но для собственного выживания он должен покинуть остров на зиму, отыскать новое комфортное для себя прибежище. Финк не собирается его бросать. А что же Роз? У неё есть выбор. Это хуже, чем если б выбора не было. Это сложнее. Это... взрослее. Это чудовищно перегружает программу, вынуждая прогнозировать новые развилки, синтезировать данные, возвращения к которым она избегала, переработать то немногое, что осталось от целостности её кода. А если она со своим дефектом только всё ухудшит? В мире, из которого она вывалилась ещё до активации, всё наладили бы за неё. (Это будет побег от трудностей. Малодушный побег. Живые так поступают, правильные роботы тоже, только называют иными словами, но РОЗЗУМ 7134 ни тот и ни другой.) Лучше уж быть бракованной, чем подводить Желтоклювика. У которого кроме неё и Финка на целом свете никого больше нет. Роз перемещает команду "Активация GPS-передатчика" в самый дальний и тёмный угол разума. С клятвенным обещанием заглянуть туда, когда не останется других целей, что, так или иначе, неизбежно. Вопросы самоидентификации и проблема личностного кризиса летят туда же. Роз возвращается в изученную среду, открывая в ней новые области. Роз возвращается к обучающим паттернам, полностью поменяв к ним подход, раскладывая на простые алгоритмы механизм работы крыльев, разгона и приземления. Роз возвращается к подколам и советам Финка (наблюдение: советы значительно превалируют над подколами впервые за их знакомство), к ежедневным расчётам деятельности (Желтоклювик избегает разговоров обо всём, что не касается тренировок, и не всегда удерживает зрительный контакт, однако стабильно возвращается в Гнездо на ночь), к боязливому наблюдению из зарослей самых любопытных особей (их круг отнюдь не ограничивается Шерстинкой с потомством; в поле зрения попадают то еноты, то белки, то олени, якобы случайно пробегавшие мимо; Роз знает имя каждой особи, но прежде никто из них не осмеливался приблизиться к ней). Изредка внимание проявляют и гуси. В основном реагируя насмешкой или резким словом, комментируя допущенные ошибки. Негативное следствие – Желтоклювик им верит. Просто потому, что они, а не Роз, его сородичи, и Роз почти трясёт от внутреннего парадокса – его нельзя изолировать от его вида, но – ввиду его морального состояния – почти необходимо. Выбор без выбора. "Дай нам шанс" без труда перекладывается на невысказанное "Дай шанс себе", потому что его жизнь – не предмет торга, не то, от чего можно отмахнуться, и остаётся лишь напоминать об этом ещё раз и ещё, перекрывая чужие презрительные прогнозы. Желтоклювик продолжает тренировки. Никогда ещё он не делал чего-то с такой самоотдачей, позволяя себе отдохнуть лишь когда тело сводят мышечные спазмы. Он быстро осваивает планирование, научившись ловить в воздухе тёплые потоки. Трудности возникают с разгоном и лавированием, и Роз, неспособная направить его в воздухе – только вовремя подставить руки – пока не понимает, как помочь. Он не допускает в её адрес ни единого негативного высказывания. Но допускает в свой. – Безнадёжно. Похоже, это всё-таки безнадёжно, – бормочет он одним из тех вечеров, когда по возвращению у него не остаётся сил даже на еду – лишь на то, чтоб свернуться, спрятав под себя лапы, на каменном выступе. – Меня не хватит на длинный перелёт. Как бы я ни старался... выходит, это тело с самого начала было бракованным. От того, с какой ненавистью он смотрит на своё крыло, внутри Роз словно что-то острое царапает механизмы. – Размах твоих крыльев не определяет твою способность к полёту, – быстро говорит она. — Совам и ястребам, чей размер тела не превышает тридцати пяти сантиметров, хватает сил, чтобы совершать перелёты на расстояние... Желтоклювик не дослушивает. Он рычит почти по-лисьи, насколько его горло способно на подобный звук, и прижимается к стене, точно, забившийся в угол, готов обороняться от опасности: – Роз, ну давай хоть сейчас без твоей статистики! Не убедит, серьёзно. – Она ведь основана на наблюдениях, – замечает Роз, но тотчас уступчиво меняет подход: – До наступления заморозков ещё ориентировочно пятьдесят дней, это тысяча двести часов на подготовку, плюс-минус время отдыха. А ты их полноценно используешь. Семьдесят семь процентов в пользу успешного завершения задачи! В вибрирующем полувскрике Желтоклювика плещет отчаяние: – Ага, а если двадцать три процента перевесят? Никто не может гарантировать, что я справлюсь. Я не могу. Ты не можешь! В теле Роз снова что-то коротит. Что-то, что сломалось прежде или ломается сейчас, забивает визуально-звуко-числовой кашей строку вывода, впрыскивая желание вскричать: "Ты за мгновение отнял от ста семьдесят семь, на этом острове птицы едва считают до десяти!" Как он может не замечать, сколько в нём достоинств? Как он умён и охоч до новых знаний и умений? Насколько он окреп, насколько дольше времени проводит в воздухе? Никто никогда не скажет ему это словами? Тогда на что тут вообще Роз, если решила, что может выкинуть из задачи целый пласт? "Возможность исправления: ненулевая" – Забудь про проценты. Главное – что твои шансы, какими бы они ни были, не в минусе; выше нуля. С каждым днём твоей жизни они отодвигались от нуля, округлялись в большую сторону! Потому что ты продолжал просто существовать, не задумываясь над проблемами! Она склоняется над ним – она навсегда останется выше, парадокс разницы видов, но это ничего не значит – накрывая его своей тенью, и пусть это не защитит его от близких перемен, чужих издёвок и собственных катастрофических мыслей, от попыток её это не остановит. Лишь бы он не считал себя безнадёжно сломанным. Такой маленький. Почти взрослый. – Давай хотя бы попробуем ещё? Он смотрит, нахохлившись, почти спрятавшись сам в себе, зато его глаза блестят почти так же ярко, как тела светляков в ночи. "Ты не должна так в меня верить", бормочет он на три тона тише, чем обычно, но это не отказ. (Роз, кажется, не верит – но знает. Знает его предел, знает его потенциал, знает его? – а впрочем, под ноги катится бревном очередное противоречие: ни о каком знании предела и потенциала и речи не шло, когда она только начала выхаживать его – когда он выбрал её своей материнской фигурой. Она не знала, что такие, как он, на этом острове умирают раньше, чем встают на крыло. Ей не хватало данных, чтоб вычислить вероятность провала задачи, признать её безнадёжность и отказаться от неё.) (И чем тогда назвать монолитно-твёрдо застывший в плате неслучившийся сценарий, по которому, даже владея этими данными на старте, она не отступилась бы ни от одного пункта директивы, если не верой?) Мысль о совпадении габаритов и необходимости разработать лётную тактику через несколько дней получает развитие от Финка и приводит к встрече с Громовержцем; ещё до этого совершенно неожиданно Роз исцеляется от хромоты – Плескун с тех пор показывается чаще, ворчливо комментирует успехи и неудачи и благодушно отмахивается от слов благодарности. Кусты по обе стороны площадки для разбега переполнены мелкими зверьками и птицами, более крупные особи поспешно отступают вглубь чащи, когда осознают, что их заметили. Каждый день количество зрителей растёт. Кажется, острову вдруг стало интересно, чем это всё закончится. Кажется, не только любопытство гонит к ним животных, но сейчас Роз едва хватает на радость по этому поводу (равно как и на регистрацию природно-погодных метаморфоз: усилившихся ветров, потери листьями зелёного пигмента, преобладание пасмурных дней). Мобильность восстановлена, она способна в полной мере воссоздать условия, нужные для лётных упражнений. Она берёт разгон снова и снова, чтоб Желтоклювик мог соскользнуть в воздух с расправленными крыльями. Строит полосы препятствий, преодолеваемые им в сто крат легче и быстрее. В процессе тренировок уходит-сглаживается эта новообретённая неловкость в общении: когда Желтоклювик забывает о своей обиде и боли, забывает и Роз, обращаясь к старой модели поведения – и всё же внося в неё коррективы. Желтоклювик старается – о, как же он старается, рвётся из перьев, ради своего будущего, ради доказательства, что он принадлежит своему роду и не хуже других, доказательства права на одну с ними жизнь. Роз готова на всё, чтобы помочь ему этого достичь. Собственно, она и идёт на всё, не размышляя, на что готова, а на что нет. "Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, – вырисовывается из осколков кода. – Со мной. Без меня. Чтобы ты был запрограммирован на жизнь без сбоев и трудностей, как бы она когда-то ни началась". Но произнести эти несколько слов вслух регулярно мешает преграда, заставившая онеметь, не дающая пробраться в окно вывода нужным словам и тону. Блок. То самое невидимое бревно поперёк дороги. И Роз уже привычно шагает в обход, продираясь сквозь метафорические-цифровые тернии, игнорируя возмущённые писки системы и микроимпульсы в сервоприводах. Обходной путь, самую лучшую из альтернатив, сопровождает нечто похожее на рыжий хвост с белым кончиком. Финальная точка – неизвестная Х. Но что Роз знает точно, так это что она поступает правильно – и это не по-программному "правильно", а такое "правильно", в котором Желтоклювик снова смеётся, глаза его ликующе сверкают, а крылья набирают силу. В котором он мчит по небу наравне с Громовержцем, шутит над чем-то с детьми Шерстинки, заглядывает за плечо Плескуну и деловито заявляет, сколько процентов ствола тому осталось прогрызть. В нём всё ещё слишком много от неё и Финка, это гибридизация поведенческих паттернов, но именно она делает Желтоклювика собой. Только дефектная модель робота может помочь дефектной особи гуся – так? Вывод... не ошибочен, но сомнителен. Ошибочен наполовину. На ту непроизнесённую половину, в которой считается, что быть дефектными для обеих особей плохо. "По правде, гусям давно нужен был кто-то, мыслящий нестандартно, – заявляет Длинное Перо. – Никто тебе никогда этого не скажет, но со временем они оценят. Момент настанет." "Он быстро учится, и он в неплохой форме, – признаёт Громовержец. – В жизни не думал, что гусь сможет освоить трюки высокогорного летуна!" "А ты молодец, – одобряет Шерстинка. – Вы с ним справляетесь куда лучше, чем можно было ожидать. Уж поверь, примеров у меня было предостаточно!" – Знаешь, что я тебе скажу? – одним вечером вдруг полуспрашивает Финк, заскочив на бревно, на котором Роз сидит в ожидании Желтоклювика, и приваливаясь к её боку, тёплому от неистаявшего солнечного следа. – Только никому не слова, и постарайся подальше в свой процессор это запихать и никогда не доставать. Потому что это правда, а с правдой у меня всегда были фиговые отношения. – Я тебя слушаю, – Роз выкручивает искренность в голосе до предельной границы, ощутив важность момента. Что бы Финк ни надумал, она не заставит его пожалеть о миге откровенности. Молчит он недолго. – Спасибо, что выдернула тогда у меня из пасти яйцо. Без мальца мой мир многое бы потерял. Очень многое. Мир становится странно тихим после этих фраз, тише, чем до, хотя это не объяснимо логикой. Это опасная тема, и то, что Финк всё же заговорил о ней, переборов все внутренние протесты, поставив себя в уязвимое положение, заслуживает ответных действий – ему ведь и впрямь нелегко даются разговоры о личном. Его хочется успокоить. Поддержать. Роз даже знает, как именно. – Спасибо, что вернулся после этого. Без тебя у нас ничего бы не получилось. Прижатые было к голове уши Финка выпрямляются. Он смотрит на неё своими медово-жёлтыми глазами так, словно видит её впервые, и это хорошее впечатление – и улыбается почти облегчённо. Вообще невербальные сигналы Роз толкует умело, как никогда, и даже не успевает зафиксировать переломный момент. В глазах, в движениях, в дыхании Желтоклювика – восторг, радость от каждого мига пребывания в воздухе, даже если неизбежна расплата в виде упадка сил – и та уже не донимает, ибо он давно научился находить в полётах вместо вынужденной необходимости поддержку и радость. По нему заметно, как его переполняют эмоции, открытия и выводы. То, чем он отчаянно жаждет поделиться, о чём свободно говорит с Финком, однако с ней – запинается, отводит глаза и бормочет в сторону уже сформированные слова, сминая их в нейтрально-вежливые. Он не находит слов, но... Роз не уверена, что слова и вовсе ещё нужны ей для понимания. Значения взглядов, мелких жестов, обрывков звуков хватает для дешифровки эмоций. То, как пытливо он всматривается в её лицо, вспорхнув ей на плечевой шарнир, когда думает, что она не видит, и когда знает, что видит, и то, как во время экстремальной тренировки в грозу он просит её не забираться на деревья ("А вдруг молния? Давай я буду к тебе пониже слетать, я же уже нормально зависаю на месте!", и то, как благодарит, уплетая прямо в воздухе личинок из подставленной миски ("Ты их специально собирала? Класс, спасибо, обожаю их!"). В груди всё чаще пульсируют какие-то неведомые датчики, о существовании которых в конструкции она не знала. Часть из них неистово мигает, когда сенсоры регистрируют новую взятую Желтоклювиком высоту. Некоторые обмирают-сбоят всякий раз, когда он зовёт её "Роз". Бессмысленная реакция: она сама подобрала для него это обращение, просто... оно... это всякий же раз напоминает, сколько дней она не слышала от него слова "мама". В день миграции все эти неопознанные датчики сходят с ума. Может, завершение основной директивы и было запрограммировано ощущаться так – как резкое сосредоточение всей энергии, всех процессов в одном месте и полное истощающее опустошение. Дефект явно даёт о себе знать: в одной графе сталкиваются желание и нежелание её завершать, и с последним Роз отчаянно борется, фотографируя стоящего рядом Желтоклювика каждые четыре секунды. Вместе с ногой она открутила бы себе и руки, чтоб не рвались забрать его из недостижимой для неё среды. Потому что он умеет летать. Потому что он нашёл своё место – или хотя бы приблизился к нему настолько, что осталось поднажать лишь чуть-чуть, чтобы окончательно там закрепиться. Но финал всё равно проходит через неё слишком мощной волной, потрясшей и отхлынувшей. Каждый миг этого растянутого на высокое, росистое, шумное утро финала. Когда они с Желтоклювиком прощаются без слов прощаний. Когда она берёт разгон, раскинув руки и рассекая своим телом воздух, и вокруг них хлопают тысячи пёстро-бурых крыльев, когда он последний раз садится на её плечо, когда бросается с него вперёд и вверх. Когда они оба делают то, что должны, и разделяются, как собирались, и пространство снова становится очень, очень, очень тихим. "Задача выполнена", сообщает внутреннее окно, выхлестнув на весь экран пиктограммы шестимесячной давности. – Роз? Голос Финка доносится словно из-под воды, из глубины, далёкий, настороженный. За деревьями уже не видно ни одной птичьей фигуры, только золотисто-розовое небо в облачных разводах. РОЗЗУМ-7134 тоже должна уйти. Она чувствует себя повреждённой и целостной. Она чувствует себя. Ей плохо – и хорошо. – Я... "Я больше его не увижу". И она вновь срывается в бег. Она не может полететь следом, её не будет рядом, её сыну – сыну, СЫНУ, больше никаких поспешных перечёркиваний и шифровок – придётся справляться самому, она дала ему всё что смогла или нет? – он простил её? – будет ли достаточно – он не будет одинок, ему будет кому помочь? – он поможет сам себе? – вихрь пикселей мешает завершить хотя бы одну линию мысли, разрывая на середине. Она достигает пика – и метафорического, и реального, вырвавшись из гущи деревьев на обрыв и балансируя на краю, ухватившись за ветку, и розовое небо расплёскивается перед ней, усеянное далёкими уже крылатыми точками, и Желтоклювик – вопреки и благодаря всему – одна из них. "Я больше его не увижу!" Но мгновение, запечатлившееся между ними, мгновение, что подарил ей последний круг Длинного Пера, наполняет её взамен той сокрушающей пустоты – одного взгляда Желтоклювика хватает, чтобы последний блок-бревно рассыпался в пиксельную труху, и, как через прорытый канал, в чипы хлынули слова, краски, звуки, синестезийное буйство. Гордость. Восхищение. Тревога за его настоящее и будущее. Всё это вместе слепляется в то самое слово и чувство, в котором она отказывала себе, которое нельзя скопировать и казалось невозможным воспроизвести. "Если б я могла плакать, мои визоры ослепли бы от слёз. Как хорошо, что я не могу." Или нет, потому что тогда пришло бы облегчение хоть на полпроцента в другой области – той, куда переместились все процессы, хотя ядро питания по-прежнему лежит мёртвым грузом. Роз смотрит в опустевшее небо неисчислимо долго. Она ещё не знает, не может помыслить, не смеет прогнозировать такой исход, по которому через несколько дней, запорошенная первым снегом и более одинокая, чем была в первый свой день на острове, активирует передатчик с маячком ровно на одиннадцать секунд, после чего отключит и резким ударом ладони загонит поглубже в голову. Потому что поймёт: всё, что она знает о мире хозяев за океаном – этот огромный мир не развалится за зиму без одной недоломанной модели РОЗЗУМ. А её мир – хрупкий, сузившийся до нескольких фигур, одна из которых временно покинула пределы её досягаемости (но должна, обязательно должна вернуться! – Роз не попросит больше ни о чём, лишь бы просуществовать ещё совместно хоть один день!) – пока нуждается в ней; этот прекрасный и беспощадный мир, в который она не должна была попасть, который сделал её не той, кем она должна была стать. И – что уже неоспоримо – вне этого мира, вне знания о его сохранности не сможет функционировать сама Роз.