Глава 1: Кофейня

Лоренцо стоял за стойкой своей кофейни, протирая фарфоровую чашку с лёгкой, почти танцующей грацией, будто каждый его жест был частью старой мелодии. Воздух в маленьком заведении в сердце Трастевере пропитался ароматом свежесваренного эспрессо, горьковатым табаком, что оседал на его льняной рубашке, и сладостью паштéis de nata — хрустящих корзиночек с заварным кремом, посыпанных корицей. На прилавке, рядом с тарталетками, чьё малиновое варенье блестело, как закат над Тибром, лежала пачка сигарет — старый спутник, которого Лоренцо давно не звал на разговор. Ему было 36, и его 185 сантиметров излучали уверенность молодого мужчины, закалённого миланскими улицами и римскими ночами. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, падали на лоб, короткая борода подчёркивала резкие скулы, а карие глаза, глубокие, как выдержанное кьянти, смотрели на мир с тёплой задумчивостью. Льняная рубашка, джинсы, потёртые ботинки и старые часы на запястье — память о миланской семье, где корни были не только богатыми, но и полными тайн. Его движения были плавными, как река, но в них чувствовалась сила, готовая проявиться, если понадобится. Кофейня, его маленький мир, дышала уютом. Деревянные столы, потемневшие от времени, хранили эхо сотен разговоров. На стенах — выцветшие фотографии Рима: Пьяцца Навона под дождём, Колизей в лучах заката, силуэты на мосту Понте Систо. Из старого радио лилась Нина Симон, её голос тёк, как тёплое море, смывая суету за окном. У окна сидели двое стариков, споря о последнем матче "Ромы", их смех вплетался в аромат кофе и корицы. Лоренцо любил это место — оно было его якорем в бурном потоке жизни. Дверь звякнула, и вошла она. Тати, миниатюрная, почти невесомая, с белыми, чуть растрёпанными волосами, будто сотканными из лунного света. Её серо-голубые глаза, огромные, как два озера, мерцали чем-то потусторонним — то ли страхом, то ли надеждой, то ли чем-то, чему нет имени. Джинсы, футболка, поверх — клетчатая рубашка, великоватая, с закатанными рукавами, и грубые ботинки, будто она только что бродила по холмам Тосканы. Сумка с ноутбуком висела на плече, а её движения были лёгкими, но осторожными, как у лани, ступающей по тонкому льду. Она казалась существом из другого мира, где слова — редкость, а тишина — язык. — Пироженку… с кремом… пироженку с вареньем… и чашку кофе… пожалуйста, — её голос был тихим, почти шёпотом, каждое слово будто давалось с усилием, как лепестки, падающие на воду. Лоренцо кивнул, уголки губ дрогнули в тёплой улыбке. — Момент, — сказал он, собирая заказ с привычной ловкостью. На тарелке — паштель де ната, тёплая, с кремом, что таял, как летний вечер, и тарталетка, чьё варенье пахло ягодами и солнцем. Эспрессо — густой, с золотистой пенкой, как обещание хорошего дня. Он поставил всё на её столик, заметив, как она выбрала место у стены, спиной к остальным, а сумку с ноутбуком водрузила на соседний стул, будто отгораживаясь от мира. — Спасибо… — прошептала она, отводя взгляд, но тут же добавила, запнувшись: — Извините… синьор… вы не подскажете… здесь нигде не сдаётся… небольшая студия? Для одного… Лоренцо, протирая стойку, поднял глаза. Её вопрос повис в воздухе, как дым от сигареты, которую он так и не закурил. — Студия? — переспросил он, почёсывая бороду. — В Трастевере такие места — как сокровище, но слухи ходят. Его голос был низким, тёплым, с лёгкой хрипотцой, как старый винил. Он знал этот район, как свои ладони, — каждый переулок, каждый шёпот. — Есть пара вариантов, — продолжил он, опираясь на стойку. — На соседней улице, ближе к реке, старик Луиджи сдаёт студию. Метров двадцать, не больше. Кровать, стол, кухонный уголок, Wi-Fi. Простенько, но чисто. 850 евро, коммуналка отдельно. Ещё есть квартирка через два квартала, с балкончиком. Чуть больше, но ремонт староват — за 700. Что ищешь-то? Её глаза, серо-голубые, как море перед штормом, смотрели куда-то мимо, будто она видела не кофейню, а что-то за её пределами. — Ничего… особенного… — слова падали медленно, словно ей было трудно их выговаривать. — Место… спать… работать… Цена… подходит… Лоренцо кивнул, уловив её хрупкость, как аромат корицы в воздухе. Она была не просто приезжая — в ней было что-то, что цепляло, как недописанная картина. Её пальцы нервно теребили край клетчатой рубашки, а взгляд то и дело скользил к окну, где Трастевере жил своей жизнью: бельё колыхалось на верёвках, торговцы перекрикивались, тележка с овощами скрипела по брусчатке. — Тогда студия у Луиджи — твой вариант, — сказал он, отложив тряпку. — Тихо, для работы самое то. Могу позвонить ему прямо сейчас, узнать, свободна ли. Или надо время… подумать? Она чуть ёрзала на стуле, её тонкие пальцы сжимали чашку, будто ища в ней опору. — Позвоните… если не сложно… — её голос был почти неслышим, как шёпот ветра. — Хотелось бы… завтра… переехать… Надолго? Пока… не знаю… месяц… может, больше… Лоренцо достал телефон, отошёл к краю стойки. Разговор с Луиджи был коротким — старик, как всегда, ворчал, но подтвердил: студия свободна, 20 метров, 850 евро, всё готово, можно хоть завтра. Лоренцо вернулся к её столику, опёрся на спинку стула напротив. — Луиджи говорит, всё в порядке. Завтра в обед можешь заехать. 850, плюс свет и вода по счётчикам. Он встретит, покажет. Дать его номер, или я договорюсь, чтобы он тебе позвонил? Она отхлебнула кофе, её пальцы чуть дрожали, но голос, хоть и тихий, стал чуть твёрже: — Нет… всё нормально… Завтра… в обед? Подходит… Спасибо… Кофе… очень вкусный… Пироженки… чудесные… Она положила деньги на стол, подхватила сумку и направилась к двери. Лоренцо проводил её взглядом — белые волосы мелькнули в окне, как лунный свет на воде. Дверь звякнула, и Тати исчезла за углом, в лабиринте узких улочек. И только через минуту он хлопнул себя по лбу. Чёрт. Адрес. Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж, полдень. Он не сказал. А её номер? Не спросил. Лоренцо посмотрел на пустой столик, где ещё стояла чашка с недопитым эспрессо, и усмехнулся. — Ну, синьорина, — пробормотал он, возвращаясь за стойку, — похоже, это не последняя наша встреча… За окном Трастевере дышал вечерним теплом, пахло рекой, свежей выпечкой и чем-то неуловимым, как аромат её волос. В воздухе витала интрига — тонкая, как дым сигареты, и такая же манящая. Кофейня опустела, и Лоренцо протирал стойку, медленно, словно смакуя последние ноты дня. Аромат эспрессо всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости от Тибра и едва уловимым дымом сигарет, которые он так и не закурил. В голове крутилась мысль: вернётся ли она, эта девушка с белыми волосами, за новым кофе? Или ему самому придётся искать её в лабиринте римских улочек, где фонари бросают длинные тени, а тайны прячутся за каждым углом? Он перевернул табличку на двери — «Chiuso» — и уже собрался запирать кофейню, когда за спиной раздался голос. Тихий, запыхавшийся, будто ветер принёс его с реки. Лоренцо обернулся — и вот она, Тати, стоит в дверях. Её белые волосы, чуть растрёпанные от бега, мерцали под светом фонаря, серо-голубые глаза сверкали смесью смущения и решимости. Миниатюрная, в лёгком платье, что колыхалось, как парус, и с тяжёлой сумкой, которая, казалось, тянула её к земле. Она пыталась отдышаться, сжимая ремень сумки, и слова её были едва слышны, как шёпот луны. — Это ты… про студию, — сказал Лоренцо, скрестив руки и улыбнувшись так, чтобы не спугнуть её. — Заблудилась, потерялась, а потом ещё хуже? Звучит как приключение в Трастевере. Эти улочки кого угодно запутают. Он открыл дверь шире, жестом приглашая войти. — Заходи, переведи дух. Адрес я тебе не дал, моя вина. Via della Lungaretta, дом 12, второй этаж. Луиджи будет там завтра в полдень. Хочешь, запишу? Или, может, воды налить, пока ты отдышаться пытаешься? Тати замерла, её пальцы крепче вцепились в ремень сумки, будто она боялась, что мир снова утянет её в свой хаос. Её голос, тихий, как шелест листвы, дрожал от лёгкого усилия: — Ой… наверное… нужно было вчера… то есть завтра прийти? Вы… уже закрылись… Воды? Нет-нет… не беспокойтесь… И да… спасибо… Записать? Нет-нет… я… запомню… Лоренцо смотрел на неё, и в его карих глазах мелькнула искра веселья. Она была как вихрь — очаровательный, лунный, не знающий, куда его занесёт. Её слова про «вчера» и «завтра» путались, как нити в старом гобелене, и он понял: записывать бесполезно. Она потеряет бумажку, забудет адрес, заблудится в двух шагах от кофейни. — Тати, погоди, — сказал он, поднимая руку, чтобы остановить её поток мыслей. Голос его был тёплым, но твёрдым, как тосканский дуб. — Закрылся я или нет — не важно. Давай сделаем так, чтобы ты не потерялась снова. Via della Lungaretta, 12 — это в двух минутах отсюда. Завтра в полдень Луиджи будет там. Но знаешь что? Я сам зайду туда утром, проверю, всё ли в порядке, и встречу тебя здесь, в кофейне, в 11:30. Отведу к студии, чтобы точно не заблудилась. Идёт? Он прислонился к дверному косяку, глядя на неё. Тати всё ещё чуть дышала неровно, её глаза, серо-голубые, как море в лунном свете, смотрели куда-то мимо, будто она была здесь и не здесь одновременно. — И не спорь, — добавил он с лёгкой улыбкой. — Я всё равно завтра тут. Кофе за мой счёт, если придёшь. Она кивнула, но тут же сунула руку в сумку, вытащила мятый листок — визитку какого-то хостела на окраине Рима — и почти бросила её ему, будто боялась задержаться. — Ну… пока! — выпалила она и, не дав Лоренцо ответить, рванула вниз по улице. Её белые волосы мелькали под фонарями, платье колыхалось, а сумка с ноутбуком болталась, как якорь, который она тащила за собой. Лоренцо стоял с визиткой в руке, глядя ей вслед. Хостел на окраине? Ночью? С её способностью теряться? Он покачал головой, сунул ключ от кофейни в карман и быстрым шагом двинулся за ней. Брусчатка блестела от вечерней сырости, фонари отбрасывали длинные тени. Через несколько шагов он поравнялся с ней. — Тати, погоди, — сказал он, не хватая за руку, но шагая рядом. Голос его был спокойным, но с лёгкой настойчивостью. — Твой хостел в другом конце города. Ты правда собралась туда пешком? Ночью? С этой сумкой? — Он кивнул на её ноутбук, который, казалось, весил больше, чем она сама. — Давай так: я вызову тебе такси. Или провожу до метро. Но просто «пока» и топать в никуда — не вариант. Согласна? Она не сбавила шаг, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке — то ли ему, то ли своим мыслям. — Зачем? — вдруг спросила она, остановившись. Её голос был таким тихим, что Лоренцо пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я же… пришла пешком… значит, и вернусь… Он почти рассмеялся, но вместо этого покачал головой, глядя на неё с тёплым удивлением. Её логика была как стихотворение, которое никто не поймёт, но от которого невозможно отвести взгляд. — Тати! — окликнул он снова, когда она уже бодро шагала дальше. Она обернулась, её глаза сверкнули под фонарём, будто спрашивая: «Ну что ещё?» — Чаю хочешь? — спросил он, сам не веря, что это сработает. Она замерла, изучая его, как будто он предложил разгадать загадку. — И… бутерброд? — её голос был шёпотом, но в нём мелькнула искра. Лоренцо выдохнул, почти смеясь. — Хоть два! Она всё ещё стояла, будто прикидывая, стоит ли этот чай и бутерброд того, чтобы задержаться. Он шагнул ближе, его тёмные волосы упали на лоб, а в глазах была тёплая настойчивость. — Кофейня закрыта, но у меня там есть чайник и хлеб с прошутто. Сделаю тебе бутерброд, налью чаю, а потом придумаем, как тебе до хостела добраться без приключений. Идёт? Улица затихла, только где-то вдалеке тарахтел мопед. Её серо-голубые глаза, лунные и чуть растерянные, изучали его, и Лоренцо ждал, что она скажет. Она вдруг посмотрела на него с лёгким вызовом, её голос, тихий, но твёрдый, прозвучал: — Ну? И где… бутерброд? Он не сдержал улыбки, чувствуя, как её хаотичная энергия заполняет пространство. Крепко, но аккуратно взял её за руку, чтобы она не рванула снова в лабиринт улиц. Они вернулись к двери, брусчатка блестела под фонарями, а Трастевере дышал вечерним теплом, пахнущим рекой, табаком и чем-то неуловимым — её белыми волосами, её тайной, её историей, которая только начинала раскрываться… — Пойдём, Тати, бутерброды ждут, — сказал Лоренцо, поворачивая обратно к кофейне. Его голос был тёплым, с лёгкой хрипотцой, как старый винил, но в нём чувствовалась твёрдость, будто он уже решил, что отпускать её одну — не вариант. Открывать кофейню заново было проще, чем тащить эту лунную девушку к себе домой, да и, если честно, он не был уверен, что она не растворится в переулках Трастевере по дороге. Ключ звякнул в замке, жалюзи скрипнули, и дверь распахнулась, выпуская наружу аромат кофе и свежего хлеба, что остался с утра. — Заходи, — кивнул он, включая свет. Кофейня ожила в мягком сиянии ламп: деревянные столы, потемневшие от времени, старые фотографии Рима на стенах, пустые подносы от пироженок на прилавке. Лоренцо отпустил её руку, но держал в поле зрения, пока шёл за стойку. — Чайник в подсобке, бутерброды сейчас сделаю. Прошутто, сыр, помидоры — нормально? Или что-то другое хочешь? Тати стояла посреди кофейни, миниатюрная, с сумкой на плече, её белые волосы мерцали, как лунный свет, пойманный в стекле. Её серо-голубые глаза, огромные, будто из другого мира, скользили по стенам, столам, фотографиям, словно она попала в чью-то чужую историю. Её молчание было почти осязаемым, как аромат корицы, всё ещё витающий в воздухе. Лоренцо вернулся из подсобки с кружкой горячего чая, пахнущего мятой и летом, и тарелкой — два бутерброда с тонкими ломтиками прошутто, сыром и сочными помидорами. Но, подойдя к её столу, он замер. Тати спала, уткнувшись головой в сложенные на столе руки. Белые волосы разметались, лёгкое платье чуть съехало с хрупкого плеча, а сумка с ноутбуком стояла у ног, как верный страж. Кофейня молчала, только старые часы на стене тикали, отмеряя ночь. Он тихо поставил кружку и тарелку, сел на соседний стул и откинулся на спинку, скрестив руки. Свет лампы падал мягко, обрисовывая её силуэт — хрупкий, почти нереальный. Лоренцо смотрел на неё, пытаясь понять, кто она такая. Эта картина — спящая девушка в его кофейне, после всех её заблудившихся шагов и неожиданных поступков — казалась сном, который он не хотел нарушать. Будить её не хотелось, но и оставлять так, посреди ночи, было неправильно. За окном Трастевере спал, фонари горели, а он ждал, пока она пошевелится. Лоренцо моргнул, выныривая из лёгкой дрёмы, и увидел, как Тати тянется к тарелке со вторым бутербродом. Первый уже исчез, а она смотрела на него своими серо-голубыми глазами с лёгкой насмешкой, будто это он спал посреди важного дела. Её волосы были чуть растрепаны, но она казалась в полном порядке, как будто не дремала минуту назад. — Проснулся? — её голос, тихий, как шёпот ветра, дрожал от едва заметной иронии. Лоренцо усмехнулся, потирая глаза. — Нет, Тати, ешь, это твоё, — сказал он, выпрямляясь. — Ты, похоже, проголодалась. Чай ещё тёплый, пей, пока не остыл. Кофейня была тихой, свет лампы падал на стол, освещая её руку с бутербродом и кружку чая, от которой поднимался лёгкий пар. Лоренцо смотрел на неё, удивляясь, как быстро она переключается — от сна к этой живой искре. — Ну, и как? Вкусно? — спросил он, кивнув на бутерброд. — И, кстати, ты так и не сказала, как до хостела добираться будешь. Или опять пешком через весь Рим? Тати вдруг запихнула остаток бутерброда в рот, запила его чаем и вскочила, бормоча что-то невнятное, похожее на «Ой, мне пора!». Её глаза блестели, белые волосы мелькнули, а сумка с ноутбуком, тяжёлая, как её тайны, чуть не утянула её на пол. — Спасибо… пока… — промычала она с полным ртом, рванув к двери. Колокольчик звякнул, и она вылетела на улицу, где брусчатка блестела под фонарями. — Тати, чёрт возьми! — крикнул Лоренцо, вскакивая. Он выбежал следом, догнав её в пару шагов. — Стой, подожди! Куда ты несёшься? Хостел твой на другом конце города, ночь на дворе, а ты даже адрес студии не запомнила! Он остановился перед ней, слегка запыхавшись, и заговорил спокойнее: — Давай так. Я вызываю такси, плачу за него, и ты едешь в хостел. Или, если хочешь, можешь остаться тут, в кофейне, до утра — диван в подсобке есть. Но убегать в никуда — это слишком даже для тебя. Выбирай, Тати. Она замерла, её глаза сверкнули, и вдруг она полезла в сумку. Лоренцо опешил, когда она вытащила несколько пачек купюр, размахивая ими с неожиданной уверенностью. — Я сама… могу заплатить! — заявила она, её голос, хоть и тихий, был твёрдым, как будто она доказывала это не только ему, но и себе. Не дав ему ответить, она развернулась и пошла вниз по улице, её платье колыхалось, а сумка болталась, как упрямый спутник. — Тати, да подожди! — крикнул Лоренцо, бросаясь за ней. Он догнал её, шагая рядом, стараясь не хватать за руку. — Окей, ты можешь заплатить, я понял. Но, чёрт возьми, ты с кучей денег, ночью, одна, в незнакомом районе! Это не про то, кто платит, это про то, что я не хочу завтра читать в газетах, как тебя где-то обчистили! Он замедлил шаг, чтобы не давить, и добавил мягче: — Слушай, давай дойдём до главной площади, там я вызову такси, ты заплатишь, если хочешь. Или скажи, что у тебя за план, потому что я правда не понимаю, куда ты так несёшься. Тати шла, не глядя на него, её шаги были быстрыми, но в какой-то момент она замедлилась. Её плечи опустились, серо-голубые глаза, ещё недавно горевшие вызовом, потухли, будто кто-то задул свечу. Она стала почти прозрачной, как призрак, сливающийся с бледным светом фонарей. Лёгкое платье колыхалось, сумка тянула её вниз, а пачки денег, небось, всё ещё торчали где-то в недрах её сумки. — Хостел… да… — прошептала она, её голос был едва слышен, каждое слово — как усилие, как лепесток, падающий на воду. Лоренцо достал телефон, чтобы вызвать такси, но пальцы замерли на экране. Он смотрел на неё — на её опущенные плечи, на пустоту в глазах — и понял, что не может просто отправить её в машину и забыть. Что-то в ней цепляло: её хаос, её решимость, её тайна, спрятанная за пачками денег и лунным взглядом. — Тати, — сказал он, убирая телефон и шагая ближе. Его голос был мягким, но твёрдым, как тёплая ладонь. — Такси сейчас вызову, но… что с тобой? Ты только что готова была пешком через весь Рим идти, а теперь выглядишь, будто мир рухнул. Не хочешь говорить — не надо, но я не отстану, пока не увижу, что ты в порядке. Садись, вон там скамейка, — он кивнул на лавочку под фонарём, в паре метров. — Посидим минуту, потом такси. Идёт? Улица была тихой, только где-то вдалеке тарахтел мопед. Свет фонаря падал на её белые волосы, и Лоренцо ждал, чувствуя, как ночной воздух Трастевере, пахнущий рекой и табаком, вплетается в её молчание. Что-то подсказывало ему, что эта ночь — только начало её истории… Лоренцо смотрел, как Тати садилась на скамейку, ставя сумку на влажную брусчатку и обнимая себя руками, будто пытаясь удержать ускользающее тепло. Её лёгкое платье, тонкое, как паутина, дрожало в ночной прохладе Трастевере, а белые волосы, почти серебряные под фонарём, мерцали, как лунный свет на воде. Её голос, когда она напомнила про такси, был таким тихим, почти неуловимым, что казался эхом далёкой волны. — Да, такси… — пробормотал Лоренцо, но рука не потянулась к телефону. Вызвать машину и отправить её в хостел на другом конце города казалось неправильным, как закрыть книгу на середине главы. Тати сидела, закрытая, хрупкая, её серо-голубые глаза потухли, лишившись той искры, что мелькала раньше. Он молчал, опираясь на спинку скамейки, глядя на брусчатку, где отражались фонари, и чувствовал, как ночь становится гуще. Наконец, он снял свою куртку — старую, кожаную, пропахшую кофе и табаком — и накинул ей на плечи. — Надень, а то замёрзнешь, — сказал он спокойно, без давления, и сел на другом конце скамейки, чтобы не вторгаться в её пространство. — Тати, я не буду лезть с вопросами, если не хочешь. Но если тебе некуда, кроме хостела, и ты сама не знаешь, что дальше… в кофейне есть диван в подсобке. Можешь переночевать там. Завтра разберёшься со студией, с Луиджи, со всем. Без такси, без беготни по ночам. Она уткнулась в его куртку, её пальцы сжали кожаные края, но молчание было её ответом. Лоренцо ждал, чувствуя, как холод скамейки пробирается сквозь джинсы. Ночь обволакивала Трастевере, фонари отбрасывали длинные тени, а её тишина была громче любых слов. Останется ли она? Уедет в хостел? Или снова сделает что-то, чего он не ждёт? Тати вдруг подняла голову, её глаза, огромные и лунные, встретились с его взглядом. — Спасибо… за диван… в подсобке, — прошептала она, её голос был далёким, как будто говорил кто-то другой, из другого мира. — Но… не привыкла… быть обязанной… Она вернула куртку, её движения были резкими, но хрупкими, и встала, маленькая, почти невесомая, с белыми волосами, ловящими свет фонаря. Лоренцо почувствовал, как что-то внутри сжалось. Ночь была глубокой, хостел — в часе езды, и он не мог представить, как она, с её сумкой и потерянностью, доберётся туда. Или сядет на ступеньки где-то в переулке, ожидая утра. Это было неправильно. — Идём, — сказал он, вставая и протягивая руку. Его голос был твёрдым, но внутри он сам не знал, что делает. Взял её за руку, крепко, но аккуратно, чтобы она не выскользнула, и повёл обратно по улице, но не к кофейне. К своему дому — в двух кварталах, где узкая лестница вела к старой двери. Тати семенила за ним, не сопротивляясь, но и не говоря ни слова, только её шаги по брусчатке звучали в тишине, как стук сердца. Они дошли до его дома. Лоренцо открыл дверь, пропуская её вперёд. Внутри было тесно, но тепло: деревянный пол скрипел под ногами, полки с книгами пахли старой бумагой, а у окна стоял диван, на который падал свет фонаря. Он поставил её сумку у стены и повернулся к ней. — Тати, здесь переночуешь. Спальня вон там, бери. Я останусь тут, на диване. Без всяких «обязана». Просто… спи, а завтра разберёмся. Она стояла в его гостиной, глядя в пол, её белые волосы падали на лицо, а серо-голубые глаза были пустыми, как море в штиль. Но вдруг она покачала головой, её голос, тихий, как шёпот ветра, прозвучал: — Нет… я… на диване… Она упрямо сняла мокасины, забралась на диван с ногами и свернулась калачиком, будто маленький зверёк, ищущий убежище. Её глаза начали слипаться, волосы разметались по подушке, а платье, лёгкое, как облако, чуть съехало с плеча. Лоренцо покачал головой, но не стал спорить — спорить с ней было как ловить дым. Он достал из шкафа старый шерстяной плед, пахнущий лавандой, и накрыл её, чтобы она не замёрзла. Тати заснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным, как прибой. Лоренцо стоял посреди своей тесной гостиной, глядя на неё. Всякое в жизни было, но такое… Девушка с пачками денег, потерянная, как лунный свет, спала на его диване, а он даже не знал, кто она. Он открыл окно, достал сигарету — курил редко, но сейчас тянуло. Тянул дым, глядя на неё, на улицу, где фонари всё ещё горели, и пытался понять, что за чертовщина творится. Докурив, он затушил окурок в старой пепельнице и пошёл в душ. Горячая вода смыла часть мыслей, но не все. Вернувшись в спальню, он упал на кровать, но сон не шёл. Лёг, глядя в потолок, и думал о Тати, спящей в соседней комнате. Завтра будет новый день — студия, Луиджи, и, может, она наконец расскажет, что за история с этими деньгами, с этим хостелом, с ней самой. Ночь за окном пахла рекой, табаком и её тайной, которая, как аромат, вплеталась в воздух Трастевере…