Глава 5: Пропасть в ночи

Лоренцо затащил Тати в кофейню, и она, с её шкодливой улыбкой, скормила ему половину пироженки, её серо-голубые глаза искрились. Она допила кофе, но взгляд уже был где-то в другом месте — новая работа, сказала она, надо срочно бежать. Он крикнул ей вслед: — Тати, сегодня не жди, ложись спать! У меня встреча, буду поздно! Она убежала, не дослушав, и он покачал головой, улыбаясь. Встреча — пара друзей, пара пива, футбол, дурацкие споры, ничего серьёзного. Но он знал, что будет думать о ней — о её «Бублике», о её словах, что она спешила к нему. Тати закончила работу, перекусила, приняла душ и легла спать в их квартире, а Лоренцо сидел с друзьями в баре. Вечер начался легко, но потом всё пошло не так. Один из них — он даже не запомнил, кто — начал подкалывать: — Лоренцо, ты живёшь с ней, а знаешь о ней меньше, чем о своём кофе. Где она была две недели? Что за дырки в её машине? Он отшутился, но внутри закипело. Они не знали её — не знали, как она гнала к нему двое суток, как плакала в Ватикане, как готовила странные лепёшки по рецептам своей бабушки. Но их слова цепляли, и он злился — на них, на себя, на то, что не мог ответить. Разговор перерос в ссору, он хлопнул дверью и ушёл. Лоренцо вернулся домой, кипя, как кофейник на плите. Ключ повернулся в замке, он топал на кухню, пил воду прямо из бутылки, пытаясь остыть. Но не мог. Зашёл в спальню — Тати спала, свернувшись калачиком, белые волосы разметались по подушке. Он сел на кровать, и злость, смешанная со страхом и беспомощностью, вырвалась наружу. Он резко потянул её за руку, и она проснулась, её серо-голубые глаза смотрели на него, встревоженные. — Тати, куда ты ездила? Ты живёшь со мной, и я хочу знать, где бывает моя женщина! — его голос был громче, чем он хотел, и он тут же пожалел, видя, как она напряглась. Она села, сжимая одеяло, её глаза смотрели на него, но он не мог остановиться. Осколки в «Бублике», её слёзы в Ватикане, фейерверки, паника, двое суток за рулём — всё выплеснулось, как вода из переполненной чаши. — Тати, хватит! — его голос хрипел, громче, чем нужно, и он встал, проводя руками по волосам, чтобы не сорваться сильнее. — Ты живёшь со мной, спишь в моей постели, готовишь мне ужин, а я не знаю, где ты была, что с тобой случилось! Осколки в твоей машине — это шрапнель, Тати! Шрапнель! Ты гнала двое суток, через границы, на разбитом «Бублике», и я не знаю, от чего ты бежала! Почему ты не можешь просто рассказать? Я не враг тебе, я… я люблю тебя, чёрт возьми! Последние слова вырвались сами, и он замер, глядя на неё. Он не хотел говорить это так, не в гневе, но они были правдой, и теперь повисли между ними. Тати сидела, сжимая одеяло, её белые волосы падали на лицо, губы дрожали. Он сделал шаг ближе, наклонился, чтобы быть на одном уровне. — Тати, прости, что кричу, — сказал он тише, но голос всё ещё хрипел от эмоций. — Я не хочу тебя мучить. Но я не могу так больше. Не знать, бояться, что ты снова уедешь, что тебя… что тебя не станет. Расскажи мне. Хоть что-то. Пожалуйста. Его рука коснулась её, но он не сжал, давая ей выбор. В комнате было тихо, только тиканье часов и далёкий шум Трастевере. Но внутри него бушевала буря — злость, ревность, обида, подогретая пивом и подколками друзей. Её молчание убивало, и он не мог остановиться. — Тати, хватит молчать! — его голос снова стал резким, и он встал, сжимая кулаки, чтобы не схватить её за плечи. Запах пива всё ещё витал вокруг него, контроль ускользал. — Ты уезжаешь, возвращаешься, вся в осколках, с разбитой машиной, и я должен просто улыбаться и варить тебе кофе? Кто там был, Тати? К кому ты ездила? Или что ты делала, что твой «Бублик» выглядит, как будто по нему стреляли? Я не идиот, я вижу, что ты скрываешь, и я хочу знать, где бывает моя женщина! Он шагал по комнате, слова били, как удары. — Ты живёшь со мной, Тати! Ты моя! И я не собираюсь притворяться, что мне плевать, когда ты исчезаешь на две недели, а потом возвращаешься, как будто ничего не было! Расскажи мне, чёрт возьми! Что ты скрываешь? Почему ты не можешь быть честной? Он остановился, его грудь тяжело вздымалась. Она сидела, босиком, в его футболке, которая висела на ней, делая её ещё меньше, ещё хрупче. Её белые волосы падали на лицо, серо-голубые глаза смотрели на него снизу вверх, и он видел в них страх. Он стянул её с кровати, схватив за плечи, и затряс, требуя: — Говори, Тати! Кто ты такая? Откуда ты? Кто у тебя там, куда ты ездишь? Её плечи дрожали под его руками, но он не отпускал. Её голос, тихий, почти сломленный, прозвучал: — У меня никого нет, кроме тебя, Лоренцо… Никого… Ни там, ни здесь… Но он не верил. Не хотел верить. Эти слова казались слишком простыми, слишком удобными, и его ревность, его эго, его страхи кричали громче. — Не ври мне, Тати! — рявкнул он, тряся её сильнее, чем нужно. — С таким упорством никуда и ни к кому не ездят! Двое суток, через страны, на разбитом «Бублике»! Ты думаешь, я поверю, что это просто так? Говори правду, чёрт возьми! Что ты скрываешь? Он смотрел на неё, его грудь тяжело вздымалась. Она была такой маленькой в этой футболке, такой уязвимой, и где-то внутри него била тревога — он зашёл слишком далеко. Но отступать было поздно. — Тати, говори, — повторил он, голос хриплый, но всё ещё твёрдый. — Я не отпущу, пока не услышу правду. Кто ты? Куда ты ездила? Почему твой «Бублик» в шрамах? Комната сжималась вокруг них, только он, она и пропасть, что росла между ними с каждым его словом. Лоренцо стоял, всё ещё сжимая плечи Тати, требуя правды, когда она отстранилась и пошла к своей сумке. Её дрожь была такой же, как в тот первый день в кофейне, когда она забыла адрес и время встречи с Луиджи. Её руки тряслись, доставая что-то из сумки, и она бросила на кровать паспорт. Лоренцо никогда его не видел. Он взял его, открыл, и его глаза пробежали по строчкам: её имя, фамилия, страна — страна, из которой она приехала в Рим. Это было как удар, но не от злости — от того, что он наконец держал кусочек её правды. Тати маленькая, в его футболке, босиком, и её трясло. Её слова были обрывками, хаотичными, как её мысли: — Ракета… ушла на работу… дома нет… прилёт… моя собака там осталась… ждала меня… хаски… дома… пришла… смотрела… потом долго шла… автобус… уехала… Она переводила дыхание, и Лоренцо видел, как ей тяжело. — Разные страны… потом сюда… не могла говорить… потом начала… ездила… документы… нужно было восстановить… только паспорт был с собой… потом забирала… Она замолчала, слова ускользали, и он видел, как она борется, чтобы их удержать. Он смотрел на неё, на паспорт в своих руках, и его злость — эта смесь ревности, эго и страха — начала таять. Она не врала. Не могла врать, когда её так трясло, когда её серо-голубые глаза были полны слёз, которые она не давала пролиться. Ракета? Прилёт? Собака? Документы? Он пытался сложить это в голове, но пока не мог. Всё, что он знал, — она пережила что-то, от чего её «Бублик» в осколках, от чего она задыхалась при фейерверках, от чего гнала к нему двое суток. — Мне уйти? — выдохнула она, и этот вопрос ударил его, как пощёчина. Лоренцо бросил паспорт на кровать, сделал шаг к ней и притянул её к себе, обнимая так крепко, будто мог удержать все её осколки. — Нет, Тати, ты никуда не уйдёшь, — сказал он, и голос его был хриплым, но уже без злости. — Прости меня. Я… я сорвался. Я не должен был. Ты рассказала, и этого… этого достаточно. Останься. Пожалуйста. Его губы коснулись её волос, он вдохнул её запах — грустные цветы, теперь с привкусом соли от не пролившихся слёз. Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, взял её лицо в ладони. — Ты дома, Тати. Со мной. И я не хочу, чтобы ты уходила. Никогда. Он поцеловал её — мягко, осторожно, не как в гневе, а как обещание, что больше не будет требовать, пока она сама не захочет говорить. Лоренцо держал её в объятиях, когда она выдохнула: — Война… я убежала… потом ездила домой… а ехать некуда… обстрел… «Бублик» вывез… потом опять. Её слова — обрывки, но они били сильнее, чем что-либо. Война. Обстрел. Её «Бублик», весь в осколках, её путь через страны, её слёзы в Ватикане, её паника от фейерверков — всё складывалось, и его сердце сжалось. Она дрожала, маленькая, в его футболке, босиком, и он понял, что сорвался, требуя правду, которую она едва могла выговорить. Он не ответил — слов не было. Просто подхватил её на руки, лёгкую, как пёрышко, и понёс на кровать. Уложил её, сел рядом, и его рука гладила её белые волосы, пока она смотрела в потолок, всё ещё дрожа. — Тати, — прошептал он, и голос его был мягким, виноватым. — Я здесь. Ты дома. Больше не надо бежать. Он притянул её к себе, обнимая, чувствуя, как её дыхание постепенно успокаивалось. Его злость, его ревность, его эго — всё это казалось таким мелким рядом с тем, что она пережила. Она заснула, прижавшись к нему, а он лежал, глядя в темноту. Война. Обстрел. Её «Бублик» вывез её, но что она оставила позади? Он не знал, как ей помочь, но знал, что не справится один. Завтра он позвонит Эрику. Он врач, видел её панику на ярмарке, говорил про сердце, про травму. Может, он подскажет, как её поддержать, как не дать ей утонуть в этом. Лоренцо обнимал её, даже во сне стараясь защитить, будто мог отгородить её от всего, что оставило шрамы на её «Бублике» и в её душе. Его рука покоилась на её талии, и он не спал долго, слушая её дыхание, думая о её словах — война, обстрел, её путь к нему. Наконец, он тоже заснул, прижавшись к ней, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом надежды. Лоренцо встал раньше, осторожно выскользнув из кровати, чтобы не разбудить Тати. Она спала, свернувшись калачиком, уткнувшись в подушку, её белые волосы разметались. Он улыбнулся, глядя на неё, оделся и тихо закрыл дверь, направляясь в кофейню. Трастевере оживал, запах эспрессо наполнял воздух, но его мысли были с ней. Днём он увидел, как она пронеслась мимо окон кофейни — в шортах, с сумкой, в своём вихре, бегая в магазин и обратно. Он тихо засмеялся — это была она, живая, хаотичная, его. В обед он позвонил Эрику. Его голос был спокойным, профессиональным, и Лоренцо рассказал всё — про её панику, осколки, слова о войне. Эрик слушал, не перебивая. — Привози её в понедельник, — сказал он. — Я посмотрю, поговорю с ней. Возможно, ей нужна помощь, не только с сердцем. Лоренцо поблагодарил, положил трубку, но понял, что уговорить Тати будет непросто. Она не любила говорить о себе, и он не хотел её пугать, но знал, что это нужно. Вечером он вернулся домой, и его встретил запах ужина — нормального, не из её «бабушкиных рецептов». Паста, салат, вино на столе, и Тати — в своей футболке, с белыми волосами в небрежном пучке. Он улыбнулся, обнял её сзади, целуя в шею. — Выглядит как настоящий пир, — сказал он, и она засмеялась, отмахнувшись. Они ужинали, болтали о мелочах, но он знал, что должен сказать про Эрика. — Тати, — начал он, когда они допивали вино, — я говорил с Эриком. Тем врачом с ярмарки. Он хочет тебя увидеть, в понедельник. Просто поговорить, проверить, всё ли в порядке. Я поеду с тобой, если хочешь. Это… мне будет спокойнее. Он взял её руку, глядя в её серо-голубые глаза, и ждал. Она засмеялась — звонко, легко, и её глаза заблестели, как тогда, с пироженкой. — Эрик? Конечно, поеду, — сказала она, и Лоренцо выдохнул, чувствуя облегчение. — Он мне понравился. Спокойный, надёжный. Он кивнул, но внутри шевельнулся червячок ревности. Она так быстро согласилась, и он уже начал думать, не слишком ли Эрик ей приглянулся. А потом она выдала, глядя на него с той шкодливой улыбкой: — Ты заметил, что они с Мигелем пара? Лоренцо поперхнулся кофе, закашлялся, а она засмеялась ещё громче, пока он пытался отдышаться. — С чего ты взяла? Ты их знаешь? — спросил он, ошарашенный, глядя на неё, как на оракула. Она хохотала, откидывая назад белые волосы: — Нет, ты сам мне всё рассказал! Когда они приходили в кофейню. Понаблюдай за ними! Он моргнул, пытаясь вспомнить, и начал сопоставлять — как Эрик и Мигель переглядывались, как Мигель поправил воротник Эрику, как они двигались, будто дополняя друг друга. И, чёрт возьми, она была права. Его червячок ревности тихо свернулся и исчез. Он засмеялся, качая головой: — Тати, ты видишь то, что я пропускаю. Детектив из тебя лучше, чем из меня. Они допили вино, и она всё ещё посмеивалась, а он смотрел на неё, пытаясь разобраться в себе. Раньше он никогда не ревновал — ни одну женщину. А с ней всё было иначе. Он злился, требовал правды, боялся, что она уедет к кому-то, что потеряет её. Что это было? Любовь? Страх? Нужда? Он не знал ответа, и это пугало, но держало его рядом с ней. Он притянул её к себе, целуя её шею, чувствуя, как она расслабляется в его руках. — Тати, ты неисправима, — прошептал он, и его губы скользнули к её, в поцелуе, который начался легко, но стал глубже, жаднее. Они не дошли до спальни — её руки потянули его рубашку, его пальцы нашли край её футболки, и они растворились друг в друге на том самом диване, где всё начиналось. Её стоны, её кожа, её ритм — это был ответ, который ему не нужен был словами. Позже они стояли у окна, после их ночи, полной страсти на этом самом диване, который она теперь величала «ценным предметом мебели». Она засмеялась, затягиваясь сигаретой, её серо-голубые глаза искрились. — Маттео, похоже, нам скоро нужно будет делать у тебя перестановку! Такой ценный предмет мебели, и не на почётном месте! Он хохотал, качая головой, и выдохнул дым в ночной воздух Трастевере. — Тати, ты права. Надо поставить его в центре, повесить табличку: «Здесь началась наша история». Она улыбнулась, но её голос стал тише, серьёзнее: — Маттео, почему ты меня ревновал? Разве у тебя был повод? Он замер, глядя на огни улицы внизу. Сигарета тлела в его пальцах, и её вопрос задел что-то внутри. Он затушил окурок, повернулся к ней, её белые волосы и запах — грустные цветы — казались такими близкими, но она всё ещё была загадкой. — Тати, — начал он, и голос его был мягким, но честным, — повода не было. Не в том смысле, что ты дала мне причину. Но… ты исчезала. Две недели, потом эти двое суток, «Бублик» в осколках, твоя тишина. Я не знал, где ты, с кем, что с тобой. И я… боялся. Не только что у тебя кто-то есть, но что ты уедешь и не вернёшься. Ты моя, Тати, и я не привык к тому, что моя женщина — такая, как ты. Свободная, как ветер, и такая… хрупкая одновременно. Лоренцо сделал шаг ближе, касаясь щеки Тати, и посмотрел в её серо-голубые глаза. — Я никогда не ревновал раньше. Ни к кому. А с тобой… ты как буря, и я не знаю, как тебя удержать. Но я хочу. Даже если это значит переставить диван или научиться не требовать от тебя всего сразу. Он улыбнулся, но в груди всё ещё тянуло — он не знал, что между ними, но знал, что не хочет это терять. Лоренцо стоял у окна, глядя на Тати, когда она попыталась запрыгнуть на подоконник. Лёгкая, как пёрышко, она чуть не соскользнула, и он подхватил её, помогая устроиться. Её белые волосы падали на лицо, серо-голубые глаза блестели в полумраке, и она сидела, болтая ногами, с сигаретой в руке, будто на троне. Лоренцо улыбнулся, прислонившись к стене, и затушил свою сигарету. — Маттео, не вернуться я могла только по одной причине… Но тогда и ревновать бы было некого. А какая женщина "твоя", та, к которой ты бы привык? "Никогда не ревновал"?… странно… Я тебя ревновала бы безумно! — сказала она, и её слова были как лёгкий укол, но с теплом. Он засмеялся, качая головой. — Ревновала бы безумно, да? — переспросил он, подходя ближе, и положил руки на подоконник по обе стороны от неё, заключая её в ловушку между собой и окном. — Тати, если бы я увидел, как ты гонишь свой «Бублик» к какому-нибудь красавчику, я бы, наверное, сжёг кофейню от злости. Но ты… ты не даёшь мне шанса проверить. Он опять улыбнулся, но потом посерьёзнел, глядя в её глаза. — Какая женщина "моя"? Не знаю. Раньше были… простые, что ли. Те, кто не исчезали на две недели, не возвращались с машиной в осколках, не плакали в Ватикане перед иконами. Я к такому не привык, Тати. А ты… ты как буря, которую я хочу поймать, но не знаю как. И да, я никогда не ревновал, потому что никто не был… тобой. Он замолчал, чувствуя, как эти слова звучат слишком открыто, но они были правдой. Её фраза про «не вернуться» задела — он знал, что она имела в виду, и от этой мысли холодело внутри, но он не хотел думать об этом. Он наклонился ближе, касаясь её губ своими, но не целуя, а дразня, как она любила. — А ты бы как меня ревновала, расскажи? Бросила бы пироженку в какую-нибудь синьорину в кофейне? — прошептал он, улыбаясь, и его пальцы скользнули по её талии, под край футболки, чувствуя тёплую кожу. Ночь была тёплой, Трастевере шумел внизу, и он ждал. Тати сидела, болтая ногами, и её голос, лёгкий сначала, стал серьёзнее: — Нет, Маттео, не бросила бы… Ни пироженкой, ни чем другим… И скандала бы тоже не было… Делала бы вид, что ничего не происходит, пока хватило бы терпения. А потом бы просто ушла… исчезла… Даже если ребёнок… даже если некуда идти… Забрала бы ребёнка и ушла… Она замолчала, взяла новую сигарету, и её пальцы чуть дрожали, зажигая её. Её серо-голубые глаза смотрели в ночь, и Лоренцо почувствовал, как её слова оседают в нём, тяжёлые, как камни. Ребёнок. Исчезла. Некуда идти. Она говорила так, будто знала, каково это — бежать, терять, начинать заново. Он вспомнил её «Бублик» в осколках, её слёзы в Ватикане, её слова о войне. Он хотел спросить, но знал, что сейчас не время. — А ты, если бы был реальный повод? Что сделал бы ты? — спросила она. Лоренцо отстранился, затушил сигарету и провёл рукой по волосам, глядя на неё. — Тати, если бы был реальный повод… — он замолчал, пытаясь представить это, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Я бы не кричал, не ломал бы мебель. Не знаю, смог бы ли просто уйти, как ты. Наверное, я бы хотел услышать от тебя правду — почему, с кем, что случилось. Но если бы ты ушла, как ты говоришь, с ребёнком, без следа… я бы искал тебя. По всем городам, по всем чёртовым заправкам, где ты пила свой кофе, пока гнала двое суток. Потому что ты… ты не просто моя женщина, Тати. Ты — мой хаос, и я уже не умею без него. Он наклонился ближе, касаясь её щеки. — Но знаешь, я не хочу поводов. Ни для твоей ревности, ни для моей. Хочу, чтобы ты осталась. Со мной. С диваном на почётном месте. Он улыбнулся, пытаясь разрядить момент, но его пальцы всё ещё были на её талии, тёплой под футболкой. Тати начала говорить, и её слова падали, как камни в тихую воду: — Маттео… Я в разводе. Это ещё одна из причин, по которой я ездила… Нужно было поставить точку. Окончательно. Официально. Ребёнок? Нет… уже нет… Не то, что ты подумал… потеряла… родился недоношенный… прожил несколько часов… Ушла… забрала собаку… потеряла и её… Возвращаться больше некуда, да и не зачем… Её серо-голубые глаза блестели от слёз, которые она не давала пролиться. Каждое её слово было как шрам, и Лоренцо чувствовал, как его сердце сжимается от боли за неё. Она обняла его за талию, положила голову ему на грудь, и он прижал её к себе, крепко, будто мог защитить от всего, что она оставила позади. Развод. Потеря ребёнка. Собака. Война. Её «Бублик» в осколках. Она прошла через ад, и всё равно сидела здесь, на его подоконнике, с её запахом грустных цветов и силой, которой он не переставал удивляться. Он поцеловал её волосы, вдыхая её, и молчал, потому что слова казались слишком мелкими. Потом она сказала, тише, мягче: — Ты понравился ещё когда принёс пироженки… Тогда, в первый раз. Я тогда ещё не совсем могла говорить. Да и в голове всё путалось. Теперь лучше. Легче думать… Легче говорить. Он улыбнулся, несмотря на тяжесть в груди, и прижал её ещё ближе. — Пироженки, да? Вот как я тебя зацепил, — прошептал он, пытаясь добавить лёгкости, но голос его дрожал. — Тати, ты тогда была как призрак, но такой… живой. Я не мог отвести глаз. И сейчас не могу. Его руки скользнули по её спине, тёплой под футболкой, и он поцеловал её — не жадно, а медленно, нежно, как обещание. — Ты дома, Тати. Со мной. И возвращаться тебе больше не надо. Только если ко мне, с твоим «Бубликом» и твоими странными лепёшками. Он улыбнулся, но глаза его были серьёзными, и он держал её, чувствуя, как её тепло возвращает его к жизни. Ночь была глубокой, Трастевере шептал за окном, и он знал, что в понедельник они поедут к Эрику, чтобы помочь ей дальше. Но сейчас — только они.