Глава 4: Красный Фиат

Этот понедельник пришёл с гомоном фольклорного праздника в городке недалеко от Рима. Музыка гремела, ярмарочные палатки пестрели цветами, люди танцевали, смеялись. Тати была в лёгком платье, её серо-голубые глаза блестели, и Лоренцо думал, что она счастлива, пока не начался фейерверк. Громкий хлопок, яркие вспышки — и её рука в его задрожала. Он обернулся: её лицо побелело, как её волосы, губы посинели, она хватала воздух, но не могла дышать. Фейерверки продолжали взрываться, её глаза наполнились ужасом, и Лоренцо стоял, как идиот, не зная, что делать. Вдруг мужчина подхватил Тати на руки, отнёс к скамейке и сел держа ее на руках, Он поддерживал Тати под спину одной рукой. Его движения были уверенными другой рукой мужчина показывал ритм — спокойный, размеренный. — Как её зовут? — спросил он, его голос был ровным, почти монотонным. — Тати, — ответил Лоренцо, всё ещё в шоке. — Тати, на раз-два-три — вдох, на четыре-пять-шесть — выдох, — сказал мужчина, повторяя ритм, и Лоренцо видел, как её судорожные попытки вдохнуть становились ровнее. Цвет возвращался к её лицу, и он осторожно поставил её на землю. Мужчина протянул руку. — Эрик, — сказал он. Высокий, с белыми волосами и серо-голубыми глазами, почти как у Тати, но в нём была твёрдая надёжность. — У неё паническая атака, и, возможно, проблемы с сердцем. Почему ты не помог? Не знал? Лоренцо пожал его руку, чувствуя себя беспомощным. — Лоренцо, — ответил он, и больше сказать было нечего. Он не знал. Не знал, Тати, что фейерверки могут сделать с ней такое, не знал про сердце. Они обменялись визитками, и Лоренцо, почти машинально, добавил: — Зайди, если будешь в Трастевере. Кофе за мой счёт. Тати стояла рядом, всё ещё бледная, но дышащая. Фейерверки закончились, толпа гудела, а он взял её за руку, крепко, и повёл к «Бублику». Они ехали домой, она молчала, глядя в окно, и он тоже молчал, но внутри всё кипело — страх, вина, вопросы, которые он обещал не задавать. Осколки в кармане, её паника, её пустота — всё складывалось в пазл, который он не мог разгадать. Дома, в его квартире, Тати сидела на диване, Лоренцо варил кофе, но не знал, как начать. — Тати, — сказал он наконец, ставя чашку перед ней. — Я не знал. Прости. Если хочешь рассказать — я слушаю. Если нет… я всё равно здесь. Через несколько дней кофейня почти закрылась, Лоренцо протирал стойку, когда звякнул колокольчик над дверью. Двое вошли, и он сразу узнал одного — Эрик, тот, что помог Тати на ярмарке. Высокий, скандинавского типа, с белыми волосами и серо-голубыми глазами. Второй протянул руку: — Мигель, можно Миго, — сказал он. Жгучий брюнет с начинающейся сединой, почти чёрные глаза, но в нём была та же спокойная сила, что в Эрике. Лоренцо пожал его руку, чувствуя, как в них обоих есть что-то, вызывающее доверие, будто они знали, как держать мир под контролем. — Рад видеть, — сказал он, ставя перед ними две чашки эспрессо. — Кофе за мой счёт, как обещал. Эрик улыбнулся, но сразу перешёл к делу, спрашивая, как Тати. Лоренцо пожал плечами, чувствуя себя беспомощным. — Она… Тати. Работает, живёт, но… я не знаю, что с ней. Не рассказывает. Он замолчал, а потом, повинуясь импульсу, достал из кармана осколки, вытащенные из «Бублика» на мойке, и положил их на стол перед Эриком и Мигелем. — Вот. Нашли в её машине. И ещё… фейерверки на ярмарке. Она задыхалась, как будто это был не просто страх. Они переглянулись, и Лоренцо заметил, что осколки их не удивили. Эрик взял один, покрутил в пальцах, нахмурился. Мигель посмотрел на Лоренцо, его голос был ровным, как у врача: — Паническая атака, как тогда, может быть связана с посттравматическим расстройством. Громкие звуки, взрывы — триггер. А эти осколки… похоже на шрапнель. Не от пули, от чего-то, что взорвалось рядом. Ей повезло, что они застряли в машине. Эрик добавил, его голос был мягче: — Если у неё бывают такие реакции, возможно, она пережила что-то серьёзное. Войну, теракт, катастрофу. И, судя по тому, что ты сказал про сердце, ей стоит провериться. Это не шутки. Лоренцо кивнул, но внутри всё сжалось. Война? Теракт? Тати, с её белыми волосами и серо-голубыми глазами, с её «Бубликом» и пироженками — как это вяжется? Он рассказал про те две недели, когда она исчезла, про километры, намотанные на «Бублике». — Я смотрел счётчик. Это было… тысячи километров. Я до сих пор не понимаю, где она могла быть. Она не говорит. Эрик и Мигель снова переглянулись, и Лоренцо почувствовал, что они знают больше, чем говорят. Эрик положил руку на стол. — Лоренцо, она, возможно, не готова говорить. И не будет, пока не почувствует себя в безопасности. Но ты рядом, и это уже много. Если что-то случится снова — звони. Он оставил визитку с номером телефона. Мигель добавил: — И проверь её у кардиолога. На всякий случай. Они допили кофе, поблагодарили и ушли, а Лоренцо стоял за стойкой, глядя на осколки. Кофейня опустела, он закрыл её, но мысли о Тати не давали покоя. Вечером он шёл домой, к ней, зная, что она ждёт — с ужином или без, с её ноутбуком и её тишиной. Он вошёл, она посмотрела на него, и он не знал, как начать. — Тати, — сказал он, садясь рядом. — Сегодня заходили Эрик и Мигель. Те, с ярмарки. Они… беспокоятся о тебе. И я тоже. Не надо ничего объяснять, но… может, сходишь к врачу? Просто чтобы я был спокоен. Он взял её руку, чувствуя, как она чуть напряглась, и ждал. Она молчала, её серо-голубые глаза избегали его, и вместо ответа она поставила ужин на стол — паста, салат, вино, всё, как она умела, когда у неё было время. Лоренцо кивнул, принимая её тишину, потому что знал: давить бесполезно. Но её просьба, неожиданная, как всегда, заставила его замереть. — Лоренцо… я плохо знаю Рим, — сказала она, её голос был тихим, как шёпот ветра. — Но… Ватикан. Иконы. Я хочу туда. Поедем? Он смотрел на неё, пытаясь понять, что стоит за этим, но просто кивнул. — Хорошо, Тати. В понедельник поедем в Ватикан. Ужин прошёл спокойно, они болтали о мелочах — о том, как её «Бублик» опять плохо парковался, о том, как он чуть не пролил кофе на посетителя. Но осколки, Эрик, её паника — всё это висело в воздухе, хоть они и не говорили об этом. Позже, в постели, её тело прижалось к нему, тёплое, знакомое, и он знал каждый её изгиб, каждый вздох. Его губы нашли её шею, руки скользнули по её коже, и ночь стала их — полной близости, где не было места вопросам. Он целовал её, медленно, глубоко, и они растворялись друг в друге, как будто это могло удержать её от теней. Но потом, когда они лежали, переплетённые, она вдруг сказала: — Лоренцо… мне нужно уехать… Но я вернусь… Если ты хочешь, чтобы я вернулась. Её слова ударили, как холодный ветер. Он повернулся, ища её серо-голубые глаза в полумраке, но она смотрела в потолок. Его рука коснулась её щеки, и он сказал тихо, но твёрдо: — Тати, я хочу, чтобы ты вернулась. Всегда. Но… скажи только одно: ты будешь в порядке? Я не спрашиваю, куда ты едешь. Просто обещай, что вернёшься целой. Он притянул её ближе, целуя её волосы, чувствуя, как её дыхание дрожит. Она не ответила, но её рука сжала его, и это было всё, что у него было. — Это последний раз, Лоренцо, — прошептала она наконец. — Я обещаю… Больше я не буду уезжать, если ты не захочешь… Пока не буду… Дальше не знаю… Её слова звучали как обещание, но с привкусом тени. Она замолчала, и он почувствовал, как её неуверенность режет его. — Мне не хочется тебя мучать, — добавила она, её голос был почти не слышен. — Ты так добр ко мне. Но мне нужно уехать… Я вернусь… Постараюсь вернуться… Лоренцо хотел сказать что-то, удержать её, но вместо этого прижал её к себе, вдыхая запах её белых волос — грустные цветы, смешанные с их теплом. — Вернись, Тати. Я буду ждать, — прошептал он, и это было всё, что он мог. Мягкий свет понедельника заливал Трастевере. Лоренцо вёз Тати в Ватикан, выбрав небольшую базилику, как она просила — не ту, что забита туристами, а тихую, где пахло воском и старым камнем. У входа Тати остановилась, повязала платок на белые волосы, и Лоренцо смотрел на неё, чувствуя, как это странно — она, с её «Бубликом» и паническими атаками, вдруг казалась другой, почти святой. Они вошли, и она нашла икону Мадонны, Богородицы, как она её назвала. Лоренцо помог со свечами, зажигая их, пока она стояла перед иконой, шепча что-то на языке, которого он не понимал. Её движения, её кресты — не такие, как у католиков, и он заметил это, но молчал. Тати шептала, снова и снова, её голос был как тонкая нить, и вдруг слёзы покатились по её щекам — бесконечные, тихие, как дождь за окном. Её плечи дрожали, она не могла остановиться, и Лоренцо стоял рядом, беспомощный, не зная, как помочь. Старая монахиня, почти призрак в чёрном одеянии, заметила их. Она подошла, взяла Тати за руку, мягко отвела от иконы и усадила на стул. Достала бутылку воды, дала ей попить, и её морщинистые пальцы гладили руку Тати, будто она знала, что с ней. Лоренцо стоял рядом, а монахиня посмотрела на него, её глаза были добрыми и строгими одновременно. — Она несёт тяжёлый крест, — сказала она тихо, на итальянском. — Молитесь за неё. И будьте рядом. Он кивнул, не находя слов, и она вернулась к своим делам. Тати успокоилась, слёзы высохли, и Лоренцо взял её за руку, твёрдо, но нежно. — Пойдём, Тати, — сказал он. Они вышли к «Бублику». Дорога домой была тихой, она смотрела в окно, а он думал о её слезах, её словах, о том, что она уедет. Осколки в кармане, её паника, её шёпот перед иконой — всё это было пазлом, который он не мог собрать. Дома, в его квартире, Тати сидела на диване, всё ещё бледная, её белые волосы падали на лицо. Лоренцо варил кофе, но не знал, как начать. — Тати, — сказал он наконец, садясь рядом. — Когда ты уезжаешь? И… если захочешь, я поеду с тобой. Только скажи. Он взял её руку, чувствуя, как она чуть вздрогнула, и ждал. Она молчала, её серо-голубые глаза избегали его, но он видел в них тень — ту же, что в базилике, ту же, что на ярмарке. — Нет, Лоренцо. Оставайся. Этого не нужно… — сказала она, качая головой. Её глаза, всё ещё красноватые от слёз, смотрели на него с болью и решимостью, которая резала его, как холодный ветер. Он хотел спорить, взять её сумку с заднего сиденья «Бублика», сказать, что поедет с ней, куда бы она ни направлялась, но её взгляд остановил. Она уже решила. Среда пришла с запахом кофе и свежего хлеба, но для Лоренцо Трастевере будто замер. Тати стояла у «Бублика», её сумка, маленькая, как в первый день, лежала на заднем сиденье. Её белые волосы ловили утренний свет, лёгкое платье колыхалось на ветру, тонкие пальцы сжимали ключи от машины. Он смотрел на неё, понимая, что не может её остановить. — Тати, — сказал он тихо, касаясь её руки, — ты обещала вернуться. Я буду ждать. И если что-то… звони. Всегда. Он наклонился, поцеловал её — медленно, чувствуя вкус её губ, будто мог оставить в них часть себя. Она не отстранилась, но и не задержала момент. Отступила, села в «Бублик», и мотор заурчал, как всегда. Лоренцо стоял, пока она не скрылась за поворотом, и только тогда пошёл открывать кофейню. Колокольчик над дверью звякнул, но без неё всё казалось пустым. День прошёл, как в тумане. Он варил кофе, улыбался посетителям, но мысли о ней — о её слезах, её словах, осколках в «Бублике» — не давали покоя. Она уехала, и он не знал, куда и почему. Но она обещала вернуться, и он цеплялся за это, хотя её неуверенность — «Я постараюсь вернуться…» — резала его, как нож. Он чувствовал, что она не уверена, что сможет сдержать обещание, и это было хуже всего. Вечером, дома, Лоренцо сидел на диване, где ещё пахло её грустными цветами. Он держал в руке её платок, забытый на спинке стула, и смотрел в окно, где Трастевере гудел своей жизнью. — Вернись, Тати, — прошептал он в пустоту, и это было всё, что он мог. Тати не было двадцать дней и каждый тянулся, словно вечность. Лоренцо открывал кофейню, варил эспрессо, протирал стойку, но всё делал на автопилоте, будто тень самого себя. Её запах — грустные цветы — всё ещё витал в его квартире, пропитывал подушки, растворялся в воздухе, напоминая о ней. Он не мог ей позвонить — её номера у него не было. Она не звонила ему — его номера у неё тоже не было. Её ноутбук исчез вместе с ней, и он не знал даже её почты. Они были так близко, сплетённые в вихре их дней, что мелочи вроде номеров или адресов казались ненужными. Зачем? Они и так были рядом, в каждом взгляде, в каждом касании. Каждый день он вглядывался в улицы Трастевере, искал глазами её красный «Бублик», но его не было. Лоренцо ждал, внутри всё сжималось, как пружина. Осколки из её «Бублика» лежали в ящике на кухне, и он иногда доставал их, перебирал пальцами, пытаясь угадать, что она пережила, где она теперь. Но ответов не было. Он закрыл кофейню, как обычно, и побрёл домой. Усталость тянула плечи, словно груз, когда он поднял взгляд — и замер. «Бублик» стоял у его дома, красный, пыльный, будто вернувшийся из долгого странствия. Она сидела внутри, и он увидел её через стекло — маленькую, с белыми волосами, уставшую, глядящую в пустоту. Его сердце забилось быстрее, но он не побежал, не закричал. Просто подошёл, медленно открыл пассажирскую дверь и сел рядом. — Тати, — сказал он тихо, вглядываясь в неё. Её серо-голубые глаза, лунные, как всегда, повернулись к нему. В них не было той пустоты, что он боялся увидеть, но было что-то новое — усталость, смешанная с облегчением, а может, тенью покоя. — Ты вернулась. Он не спрашивал, где она была, что делала. Не сейчас. Просто взял её руку, холодную, как утренний ветер Трастевере, и сжал, чувствуя, как её дрожь отдаётся в его груди. — Пойдём домой. Лоренцо смотрел на неё и видел, что она на грани. Её серо-голубые глаза были полузакрыты, она молчала, и он понял — она не просто устала, она выжата, словно буря, что утихла, но оставила после себя штиль. Он вышел из «Бублика», обошёл машину, открыл водительскую дверь. Вынул ключи из зажигания — холодные, будто впитавшие её долгий путь. Она едва держалась, и он помог ей выйти, поддерживая под локоть. Она шаталась, лёгкая, как тень, и он почти нёс её, чувствуя, как её ноги подгибаются. Двое суток за рулём, через страны, на кофе и энергетиках — она гнала к нему. Эта мысль ударила в грудь, как молния, и он крепче сжал её руку, боясь, что она растает. Они поднялись в его квартиру, и она рухнула на диван — тот самый, где она спала в их первый день, когда он нашёл её на улице Трастевере, маленькую, с эскизами в руках, пахнущую грустными цветами. Он отвернулся, чтобы поставить воду для кофе, но, повернувшись, увидел, что она уже спит, свернувшись калачиком, её белые волосы разметались по подушке дивана, как лунный свет. Она казалась такой хрупкой, почти невесомой, и он замер, боясь нарушить её сон. Достал старый шерстяной плед, накрыл её, подтыкая края, чтобы она не замёрзла, и его пальцы задержались на её волосах, касаясь их, как чего-то бесценного. Кофе он всё-таки сварил, но только для себя. Взял чашку, закурил сигарету и встал у окна, глядя на спящий Трастевере. Дым вился, смешиваясь с запахом эспрессо, а он думал о ней — о её двух сутках за рулём, о том, что она вернулась, что выбрала его. Осколки, фейерверки, её слёзы в Ватикане — всё кружилось в голове, но сейчас он был просто счастлив, что она здесь, в его мире, в его доме. Докурив, он вернулся к ней, осторожно поднял на руки — она была лёгкой, как пёрышко, — и перенёс на кровать. Она не проснулась, только уютно уместилась на его плече, и он почувствовал её тепло, её дыхание, мягкое, как бриз Трастевере. Он не спал, обнимая её, и ночь прошла тихо, пропитанная её запахом — грустные цветы, теперь с привкусом дороги и возвращения. Утро пришло, и он знал, что кофейня ждёт, но не хотел оставлять её одну. Она всё ещё спала, когда он услышал, как она шепчет его имя, не открывая глаз: — Лоренцо… И снова заснула, прижавшись к нему. Этот шёпот, тихий, как ветер, заставил его улыбнуться, и он погладил её белые волосы, прежде чем осторожно выскользнуть из кровати. Он оделся, тихо закрыл дверь и пошёл открывать кофейню. Трастевере оживал, запах эспрессо наполнял воздух, но его мысли всё время возвращались к ней — к тому, что она вернулась, что она здесь, в его мире, и что их связь, хрупкая, как её сон, снова ожила под звёздами Трастевере. Свет пробивался через шторы, но Лоренцо никуда не спешил. Кофейня была закрыта, и он не собирался вставать раньше Тати. Она спала, уютно устроившись в его объятиях, её белые волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне. Он любовался ею, её губами, которые знал так хорошо, и мягко поцеловал её шею, стараясь не разбудить. Этот момент был их — без вопросов, без теней. Когда она наконец шевельнулась, открывая серо-голубые глаза, он улыбнулся: — Доброе утро, Тати. Выспалась? Они валялись в постели, лениво переплетаясь, пока голод не заставил их встать. Лоренцо варил кофе, Тати рылась в холодильнике, смеясь, что он опять почти пуст. — Пойдём куда-нибудь поесть, — предложил он, и они оделись — она в шорты и футболку, он в джинсы и рубашку — и вышли в Трастевере. Нашли маленькую тратторию, заказали пиццу и вино, болтали о мелочах, как будто те десять дней никогда их не разлучали. Потом они гуляли по городу, пешком, без «Бублика». Лоренцо держал её руку, и Рим оживал вокруг — узкие улочки, фонтаны, запах жареных каштанов. Тати показывала ему мелочи — граффити на стене, витрину с цветами, — и он смеялся, потому что она видела город так, как он давно разучился. Но в кармане лежали ключи от «Бублика», и он помнил про осколки, про её неспособность справиться одной. Они ещё не смотрели машину, и он знал, что это нужно сделать, но не сегодня. Сегодня — только они, город и её улыбка. Они вернулись домой, когда солнце садилось, и Лоренцо спросил: — Тати, что на ужин? Или опять побежишь в магазин, как вихрь? Он улыбнулся, притягивая её к себе, и ждал. Она заявила, что из голодного мужчины любовник никакой, и её взгляд, шкодливый и тёплый, обещал всё, но сначала еда. Тати вспомнила свою бабушку, и Лоренцо наблюдал, как она превратила его кухню в поле битвы. Она пробегалась по шкафам, находила банки, муку, сыр, смешивала, раскатывала, тёрла что-то на тёрке. Он сидел, потягивая вино, и не вмешивался — она была в своём мире, и это завораживало. Ужин вышел странным для него, итальянца, — что-то вроде лепёшек с соусом и специями, которых он не знал, но, чёрт возьми, это было вкусно. — Тати, ты колдунья, — сказал он, откусывая ещё кусок, и она улыбнулась, её серо-голубые глаза блестели. Они ужинали, болтали о пустяках, и Лоренцо ловил себя на том, что просто счастлив — она здесь, живая, готовящая что-то странное, своё. Ночь пришла, и они оказались в постели, переплетённые, её губы на его, его руки знали каждый её изгиб. Он целовал её, и они растворялись друг в друге, медленно, нежно, как будто навёрстывали всё, что могли потерять. Утром Лоренцо стоял у «Бублика» рядом с Тати, и когда она открыла багажник, его сердце замерло. Дверь была вся в осколках — неровных, острых, как те, что он хранил в ящике кофейни. Заднее стекло в паутине трещин, фары разбиты, запаска на месте пробитого колеса, которое, по её словам, она тянула «на ободах», пока не отъехала в безопасное место. Он смотрел на эту картину, потом на неё — маленькую, с белыми волосами и серо-голубыми глазами, которые сейчас были опущены, — и не мог поверить, что она жива. Как она вообще доехала? Как её пропустили через границы с машиной, которая выглядела, будто пережила войну? — Я… спешила к тебе… — сказала она тихо, и эти слова ударили сильнее, чем вид «Бублика». Она гнала через страны, через ад, чтобы вернуться к нему. Лоренцо сделал шаг ближе, взял её руку, холодную, дрожащую, и сжал. — Тати, ты здесь. Ты доехала. Это… чёрт, это чудо, — его голос хрипел, и он притянул её к себе, обнимая так крепко, будто мог защитить от всего, что оставило эти осколки. Его губы коснулись её волос, вдыхая её запах — грустные цветы, но теперь с привкусом дороги и жизни. — Отгоним его в сервис, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская её руку. — И фары, и стекло, и колесо — всё починим. Но, Тати, ты больше не ездишь одна. Договорились? Он посмотрел в её глаза, ища хоть намёк на согласие, но не давил. Они сели в «Бублик», и он завёл мотор, стараясь не думать, как она ехала на этой машине, с пробитым колесом, через границы, к нему. Дорога в сервис была тихой, но он держал её руку, когда не переключал передачи. В сервисе механик присвистнул, глядя на «Бублик». — Синьор, Вы что, под обстрел попали? — спросил он, и Лоренцо только покачал головой, не отвечая. Тати стояла рядом, молчала, и он не спрашивал ничего. Не сейчас. Они оставили машину и пошли пешком в Трастевере. Лоренцо повёл её в кофейню, сварил кофе, достал пироженки — как в тот первый день. — Тати, — сказал он, ставя чашку перед ней, — выпей, поешь. А потом… если захочешь, расскажешь. Или не расскажешь. Я просто рад, что ты здесь.