Глава 13: Звёзды и возвращение домой

Лоренцо стоял рядом с «Бубликом», глядя в её серо-голубые глаза, которые смотрели на него снизу вверх, полные страха, но и той силы, что всегда была в Тати. Она шагнула к нему, обняла за талию, и её голова легла ему на грудь — выше она не доставала, но казалось, что она заполняет всё вокруг. Её запах — грустные цветы, теперь с привкусом звёзд и этого мгновения — обволакивал его, и напряжение последних дней растворялось, как дым в ночном воздухе. — Разве не к тебе я гнала эти чёртовы двое суток? — сказала она, и её голос был мягким, но с той дерзкой искрой, что он так любил. — Спроси у «Бублика», что я хочу… Лоренцо не сдержался и рассмеялся, громко, от всей души, обнимая её так крепко, что она слегка вскрикнула, но не отстранилась. — Тати, ты и твой «Бублик» — это будет в нашей семейной легенде, — сказал он, целуя её волосы, виски, губы, которые всё ещё дрожали, но теперь от улыбки. Он прижимал её к себе, и его руки скользили по её спине, пока они стояли у машины, под звёздами. — Ты хочешь меня, да? И этого ребёнка, если он есть? — спросил он, и его голос хрипел от эмоций, но он улыбался. — Тогда мы сделаем это, Тати. Эрик в понедельник, и мы узнаем точно. Но я уже знаю, что хочу тебя, нашего малыша, наш дом. И да, я хочу быть твоим мужем — не шуткой, не для Шольцев, а для нас. Скажи «да», и я организую венчание, хоть в Риме, хоть здесь, в этом поле. Он засмеялся, но глаза его были серьёзны, и он взял её руку, с кольцом Шольца, которое теперь было лишь памятью, а не угрозой. Они вернулись в «Бублик», и Лоренцо сел за руль, но теперь её рука лежала на его, и он чувствовал, что трещина заделана — не до конца, но достаточно, чтобы ехать дальше. Рим ждал их. — Лоренцо, но я же и так давно сказала тебе да! Сказала, когда ты привёл меня к себе в тот день, точнее в ту ночь, когда я вернулась к тебе в кофейню… Правда, не стоило переодеваться при тебе так… Но у меня тогда ещё всё путалось в голове… Сказала, когда ты забрал меня из съёмной квартиры и я осталась у тебя… Сказала, когда мчалась к тебе… Я давно сказала тебе да… Он рассмеялся, качая головой, и прижал её к себе, целуя её губы, щёки, волосы, потому что она была права — она говорила «да» тысячу раз, а он, глупый, не слышал. Она замолчала, и её серо-голубые глаза посмотрели на него с той серьёзностью, что появлялась, когда она открывала что-то важное. — И ещё… я не хочу, чтобы о нас говорили: «Татьяна Мейбом и её муж». Я хочу, чтобы мы звучали как «Синьор Риччи и его жена»… Ты понимаешь, о чём я? Лоренцо замер, чувствуя, как её слова оседают в нём. Она хотела быть его, не просто Тати Мейбом, дочерью профессора, связанной с Шольцами, а его женой, частью их мира. Он кивнул, сжимая её руку, с кольцом Шольца, которое теперь было лишь памятью. — Понимаю, Тати. Синьор Риччи и его жена. Так и будет. Ты — моя, и я сделаю так, чтобы весь мир это знал. Она снова замолчала, а потом сказала, дрожа от холода: — Поедем домой. Я замёрзла… И… мы так давно не были дома… Он улыбнулся, поцеловал её в лоб и закрыл дверь «Бублика». Лоренцо сел за руль, завёл мотор, и машина ожила, будто чувствуя, что они снова вместе. Дорога в Рим казалась короче, потому что её рука лежала на его, и он знал, что они едут домой — не просто в квартиру, а в их жизнь. Они подъехали к Трастевере, к их дому, где ждали диван, кофейня, её блокнот с эскизами и его книги для экзаменов. Лоренцо припарковал «Бублик», помог ей выйти, и они поднялись в квартиру, смеясь, когда она споткнулась на лестнице. Внутри пахло домом, и она сбросила куртку, бросив её на диван, как всегда. Он притянул её к себе, обнимая сзади, и шепнул: — Тати, мы дома. И я организую это венчание, чтобы ты стала синьорой Риччи. Но сначала Эрик в понедельник, и мы узнаем, ждём ли мы малыша. Согласна? Его голос был тёплым, но серьёзным, и он вдыхал её запах — грустные цветы, теперь с привкусом дома. Лоренцо стоял на их кухне в Трастевере, варил кофе, и аромат заполнял квартиру, смешиваясь с её запахом — грустные цветы, теперь с привкусом уюта. Она сидела на диване, всё ещё в своей дорожной футболке, и он не мог отвести глаз, пока эспрессо бурлил в кофеварке. Вдруг он вспомнил вопрос, что давно крутился в голове, и засмеялся, не удержавшись: — Тати, скажи, как тебе в том твоём состоянии удалось купить машину? Давно хочу спросить об этом… Она встала, подошла к нему, взяла чашку с кофе из его рук, и её серо-голубые глаза искрились, когда она начала рассказывать: — Салон Фиата был рядом с хостелом, где я тогда остановилась… Я думала, как мне доехать до тебя… Я же не знала адреса… Не могу спросить у полицейских… «Бублик» стоял в витрине… Он был таким красненьким… Подошёл менеджер… Я заплатила карточкой… «Бублика» заправили… Села и поехала… Когда я вышла от тебя, я поймала такси, показала водителю визитку хостела. Он отвёз. Обратно я ехала, глядя по сторонам… Так и нашла дорогу… Лоренцо расхохотался, чуть не расплескав свой кофе, и потянул её к себе, обнимая одной рукой. — Тати, ты серьёзно? Купила «Бублик», потому что он был красненьким, и гнала ко мне, не зная адреса? Ты — мой личный ураган! Он поцеловал её в висок, всё ещё смеясь, но внутри его переполняло тепло от того, что она сделала это ради него, даже в том смятении. Она отпила кофе, и её улыбка стала серьёзнее, когда она продолжила: — И скажи Эрику, что врач должна быть только женщина, иначе я сбегу! И… ты не понял про синьора Риччи… Я не хочу быть впереди. Я хочу быть за тобой! Не ты при мне, а я при тебе! Лоренцо замер, глядя на неё, и её слова осели глубоко. Она не просто хотела быть его женой — она хотела быть частью его, стоять за ним, как он за ней. Он поставил чашку на стол, взял её лицо в ладони и посмотрел в её глаза. — Тати, я понял. Синьор Риччи и его жена — ты будешь за мной, а я буду твоей стеной, твоим домом. И я скажу Эрику, чтобы врач была женщина, не волнуйся, никто тебя не заставит. Мы узнаем про малыша, и я буду с тобой, держа твою руку, как обещал. Его губы нашли её, и он поцеловал её медленно, с любовью, чувствуя, как её вкус смешивался с кофе и их будущим. Он отстранился, но не отпустил её, улыбаясь. — И знаешь, Тати, твоя история с «Бубликом» — это теперь наша легенда. Но венчание будет лучше — я организую всё, чтобы ты стала синьора Риччи, и чтобы весь Рим знал, что ты моя. Согласна? Его рука скользнула к её, сжимая её, и кольцо Шольца теперь было лишь памятью, а она — его всё. Они были дома. Лоренцо стоял на их кухне в Трастевере, держа её в объятиях, с запахом кофе и её — грустные цветы, теперь с привкусом дома — вокруг них. Её слова, мягкие, но такие важные, звучали, как обещание: — Не надо, чтобы весь Рим знал… Просто ты, я и священник. У меня здесь никого нет, кроме тебя… Хочешь, позови свидетелями Мигеля и Эрика. Может быть, они согласятся… Наверное, им должно быть приятно… И… купи мне какой-нибудь шнурочек… Я не хочу носить мамино кольцо на руке… Может быть, буду иногда надевать его как кулон… Не знаю… Он улыбнулся, прижимая её к себе, и поцеловал её волосы, чувствуя, как её голова уютно лежала на его груди. — Тати, ты права — только ты, я и священник. Маленькая церковь, где никто не будет мешать. Мигель и Эрик? Я поговорю с ними, они будут в восторге, особенно Мигель, он же обожает такие моменты. Лоренцо засмеялся, представляя, как Эрик будет ворчать, но в итоге согласится. — И шнурочек для кольца — я найду тебе самый красивый, кожаный, или, может, серебряный, чтобы ты могла носить мамино кольцо у сердца, когда захочешь. Оно твоё, Тати, как и твоя память, и я хочу, чтобы ты чувствовала себя с ним легко. Он отстранился, взял её руку с кольцом Шольца и осторожно снял его, глядя в её серо-голубые глаза. — Пока мы не найдём шнурочек, я сохраню его для тебя. А на твой палец я надену своё кольцо, когда мы станем синьор и синьора Риччи. Согласна? Его улыбка была тёплой, но серьёзной, и он поцеловал её ладонь, чувствуя, как её пальцы дрожали, но теперь от чего-то хорошего. Они сели на диван, всё ещё с кофе в руках, и он притянул её к себе, так что она устроилась под боком. — Тати, я организую всё — церковь, священника, Мигеля, Эрика, шнурочек. А ты просто будь со мной. И в понедельник к Эрику, к врачу-женщине, как ты хотела. Мы узнаем про малыша, и я буду держать тебя за руку, что бы там ни было. Ты — моя, и я твой, и это не просто слова. Его голос был мягким, и он вдыхал её запах, чувствуя, что они дома, по-настоящему. Её смех, её запах — грустные цветы, теперь с привкусом геля для душа и их дома — наполняли его, и он не мог перестать улыбаться.