Часть 3

На следующий день на тренировке Саша был другим. Слишком сосредоточенным, отстранённым. Он избегал её взгляда, словно боялся утонуть в нём. Маша чувствовала это каждой клеткой тела. Будто между ними за ночь выросла тонкая, прозрачная стена — не видно, но ощутимо холодно. Она подошла к нему в перерыве. Руки дрожали. Хотела улыбнуться — не смогла. — Привет, — выдохнула. — Всё в порядке? Он кивнул, не глядя в глаза, и потянулся за бутылкой с водой. — Просто не выспался. Маша медленно кивнула. Она не верила. Внутри всё сжалось — не от обиды, от страха. От того, что этот поцелуй для него, возможно, был всего лишь моментом. Или — ещё хуже — ошибкой. Остаток тренировки прошёл как в тумане. Он не подошёл ни разу. Не коснулся её руки. Не сказал ни одного слова, которое раньше могло бы заставить сердце сжаться от радости. Но когда она переодевалась, проверяя телефон в раздевалке, пришло сообщение. Саша: «Извини. Можем просто… поговорить? Без притворства. Просто я и ты. После тренировки завтра?» Она не ответила сразу. Сердце билось в висках. Она перечитала сообщение раз десять. Слово «притворство» укололо глубже всего. На следующий день они встретились у небольшого кафе недалеко от зала. Он ждал её на скамейке, без кимоно, в обычной тёмной толстовке и джинсах. Выглядел уставшим. Настоящим. Без маски. Она села рядом. Дождь больше не шёл, но воздух был напитан влагой. Он посмотрел на неё — и не знал, с чего начать. — Я врал, — сказал он тихо. Маша не шелохнулась. — Вначале всё это было… не всерьёз. Был спор. Глупый. Жестокий. Мне предложили деньги. Друзья. За то, чтобы… влюбить тебя. Её пальцы сжались в кулаки. Всё тело онемело. — И ты согласился? — Да. Тишина. Звенящая. Безысходная. Он хотел дотронуться до её руки, но не решился. — Тогда… — голос Маши дрогнул, — всё было фальшивкой? — Нет. Вот в этом и проблема, — он глубоко вдохнул. — Сначала — да. Я играл. Но потом… ты стала настоящей. Ты вошла в меня, в моё пространство, в мою жизнь. Я начал просыпаться и думать о тебе. Настояще. Не как об «мишени», а как о человеке, без которого стало… пусто. Он закрыл глаза на секунду, потом посмотрел на неё снова. — Я не знаю, что со мной происходит. Я никогда… — он запнулся, — никогда раньше не чувствовал к девушке ничего похожего. И мне страшно. Потому что я запутался. Потому что ты заслуживаешь правды. Маша молчала. В груди что-то ломалось. Трещало, как лёд под ногами. Но где-то в глубине, среди боли, пульсировало странное — почти болезненное — тепло. Потому что он всё-таки сказал. Не ушёл. Не отмахнулся. Не солгал. Она встала. Посмотрела на него сверху вниз. Глаза — влажные, но яркие, как пламя. — Я не знаю, что больнее, Саша: то, что ты начал с вранья… или то, что я всё ещё хочу верить, что что-то в этом было реальным. Он встал вслед за ней. — Я понимаю. Я не прошу прощения. Я просто… больше не могу играть. Ни с тобой, ни с собой. Если ты когда-нибудь захочешь услышать меня — я рядом. И без спора. Без лжи. Просто — я. В ту ночь Маша не спала. Её сердце было треснуто, но оно не умерло. Оно билось. Оно помнило. Поцелуй. Его голос. Его дрожащие пальцы. А где-то в своей комнате Саша сидел на полу, сжавшись, будто ребёнок. Впервые в жизни он плакал из-за девушки. Не потому что её потерял. А потому что впервые хотел, чтобы кто-то увидел его таким, какой он есть. По-настоящему. Весь день Маша ходила, будто на ватных ногах. Слова Саши вертелись в голове, как чётки: “Я врал… Был спор… Но потом ты стала настоящей…” Она пыталась поверить. Хотела. Иначе слишком больно. Иначе — пусто. Вечером она зашла в сторис Артёма. Просто так. Без причины. Просто сердце толкнуло. И там — короткое видео. Мерцающее, шумное, снятое будто случайно. Саша, Артём, кто-то ещё. Парни в машине. Смех. Кофе из автоматов. Кто-то шутит: — Ну чё, ты сегодня рассказал ей, рыцарь? Саша, с ухмылкой, не глядя в камеру: — Ага. Признался, как миленький. Почти поверила. Видел бы ты её лицо… (смеётся) — Я сам чуть не прослезился от своей речи. За кадром хохот. Кто-то хлопает его по плечу. — Ну всё, чувак, 50к твои. Премия за актёрское мастерство. Маша уронила телефон. Он с глухим стуком упал на ковёр, и экран погас. В комнате стало очень тихо. Только сердце било в груди, будто хотело вырваться наружу. Она долго не двигалась. Потом подняла аппарат дрожащими пальцами. Включила снова. Перемотала. Слушала до конца. Несколько раз. Каждое слово — как удар. Как плеть. “Почти поверила… Видел бы ты её лицо…” Мир рухнул не сразу. Он ломался слоями: от поцелуя под дождём — до его голоса, шепчущего ей на татами: “Аккуратнее с сердцами…” Она вспомнила всё. Как он смотрел. Как держал за руку. Как молчал. И поняла: он никогда не дрожал. Это была не растерянность. Это было искусство. Он никогда не сомневался. Он просто наслаждался. На тренировку она не пришла. И на следующую тоже. Сенсей звонил — не брала трубку. Подруга писала — не отвечала. Она лежала в комнате, завернувшись в одеяло, как в саван. Иногда плакала. Иногда просто смотрела в потолок. Иногда включала тот чёртов сторис — как наждаком по живому. Она не чувствовала тела. Ни рук, ни ног. Только дыру в груди. Глубокую, рваную, как после ножа. Саша не писал. Не искал. Может, знал, что всё кончено. А может — плевать. Всё уже получено: и деньги, и смех, и сладкое ощущение власти. А через неделю ей пришло сообщение от неизвестного номера: «Ты правда думала, что я могу тебя полюбить?))» И фото. Она, заснувшая в раздевалке после тяжёлой тренировки. Он рядом. Делает селфи. Улыбается. Как победитель. Маша сжала телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Это был уже не просто предатель. Это было унижение. Хищное, хладнокровное. Как будто она была игрушкой. Марионеткой. Шуткой. В ту ночь она не плакала. Слёзы высохли. Осталась пустота. Она встала, сняла с крючка кимоно и порвала его на полосы — до лоскутков, до нитей. Каждая складка ткани помнила его руки. Каждая нитка — его голос. Больше — ни следа. А утром она снова посмотрела на себя в зеркало. Лицо — бледное. Губы — сжаты. Глаза — стеклянные. Но где-то в глубине уже не жила любовь. Там поселилось другое. Холодное. Резкое. Как лезвие. Она больше не будет ждать поцелуев. Она будет ждать момента, когда он тоже что-то почувствует. И тогда — не простит. Прошла неделя. Маша не появлялась на татами. Не отвечала ни на чьи сообщения. В школе все вдруг стали странно оглядываться. Шептаться. Кто-то — хихикать. Она знала — теперь о ней все знают. Не просто о ней — о том, как она влюбилась. Как стала игрушкой. Как поверила. Но хуже всего было то, что история продолжала расползаться, как яд. И однажды, в раздевалке, она услышала: — Да он вообще с пацанами мутит. Ему девки как Маша вообще не нужны. Это ж прикол был — проверить, поведётся или нет. Смех. Глухой. За спиной. Хищный. Маша обернулась резко. Сердце стучало, как бешеное. — Что ты сказал? Парень, мелкий, из младшей группы, замер. — Ну… Я… ничего. Просто… Артём же говорил, что Саша — это… ну… Он запнулся, скривился. — Говорят, он с Тимуром встречался. А тут решили прикольнуться. Типа “гетеро-эксперимент”. Она стояла, как вкопанная. В голове — только два слова: “С пацанами мутит.” Вечером она снова открыла сторис Артёма. Уже не из страха — из ярости. Там, в новой записи, Саша и какой-то высокий парень с серебряной серёжкой в ухе. Они сидят в обнимку, ржут над каким-то видео. На заднем фоне кто-то говорит: — Ну Машка точно в рай не попадёт, раз в гея влюбилась. Громкий смех. Легкий удар в плечо. Саша не протестует. Только откидывает голову назад, устало выдыхает: — У неё талант — влюбляться в то, чего нет. У Маши тряслись пальцы, когда она выключила телефон. Сначала — предательство. Теперь — насмешка. Но хуже всего — ложная близость. Потому что то, что она чувствовала, не было фантазией. Она помнила его голос. Его поцелуй. Его руки. Его молчание, когда он смотрел на неё. И теперь выходит… всё это — эксперимент? Сломать девушку ради шутки? Ради самоутверждения? Ради ставки? Или — он тоже не знал, чего хотел? И это была не просто игра, а его внутренняя война, где она оказалась случайной мишенью? Через два дня он сам нашёл её. У выхода из школы. Стоял в чёрной куртке, нервно мял ремешок рюкзака. В глазах — странная смесь. — Маша… пожалуйста. Я… хочу объяснить. Она смотрела на него, как на чужого. — А я нет, — тихо сказала она. — Это неправда. То, что говорят. Не всё так просто. Я действительно… — Что? Влюбился? — её голос сорвался. — Ты смеялся надо мной на видео, Саша. Ты не “объяснялся”. Ты сдавал меня. С потрохами. За смех и лайки. Он побледнел. — Я не знал, что это выложат… — А что? Хотел, чтобы всё осталось между вами? Между “твоими” парнями? Чтобы “глупая гетеро-девочка” осталась в неведении? Чтобы тебя можно было жалеть за «путаницу», а меня — за то, что я просто любила? Она подошла ближе. Очень тихо. — Ты не просто предал. Ты сломал. И я даже не знаю, кем ты был: влюблённым мальчиком, который не разобрался в себе… или жестоким уродом, который просто хотел победить. Он отвернулся. Глаза покраснели. — Я и сам не знаю, кто я. — Знаешь. Просто тебе плевать, кто рядом. Главное — чтобы ты не проиграл. Она ушла, не обернувшись. И не заплакала. Слёзы — это когда ещё есть вера, что тебя могли по-настоящему любить. А когда всё, что тебе дали — это насмешка, ставка, и равнодушие, — остаётся только одно: тишина. И шаг вперёд — навстречу себе, уже без него.