Союз из будущего

***

Сегодня был день помолвки Хатидже. Музыка становилась громче. Медленно, как вода, заполняющая сосуд, звуки флейт, ударов дарбуков, голосов певиц разливались по дворцу. В воздухе смешались ароматы благовоний, жасмина и розовой воды. Смех женщин, тонкие звонкие голоса, шелест парчи — всё это будто скрадывало тени, сгущающиеся у самого потолка. Ночью, при свете масляной лампы, мы с Дайе осторожно рассказали Валиде Султан о болезни наложницы. Наши слова звучали как яд, капающий в серебряную чашу, тихо, точно и осторожно. Валиде выслушала молча. Лицо её, украшенное тонкими морщинами и усталым величием, не дрогнуло. Только в уголке глаза мелькнула тень раздражения. — Никому об этом не говорить, — твёрдо произнесла она. — Их не выпускать. Разберусь с этим после помолвки. Сегодня в первую очередь — честь семьи. Это было ожидаемо. Именно на это я и рассчитывала. Валиде всегда ставила престиж династии выше жизней отдельных людей. Пусть и болеющих. Пусть и умирающих. Теперь остаётся только ждать. Искандер-ага говорил, что мужчина, у которого обнаружили ту же болезнь, прожил три дня. Три дня мучений и жара, три дня лихорадки и кашля, прежде чем смерть забрала его. Но он был мужчиной — возможно, у него иммунитет был крепче. Эти две наложницы вряд ли переживут дольше. "Пусть судьба поспешит. Одного дня должно хватить. Только бы не затянулось..." Когда их смерть станет очевидной, и придётся заменить лекаря, я – вся такая полная раскаяния – предложу свою помощь. "Это же из-за меня дворец лишился лекаря..." – скажу я с печалью в голосе и притворным раскаянием в глазах. Так я введу во дворец своего человека. Мой собственный лекарь. Кто будет следовать только моим указаниям. Кто будет моими глазами и руками. Пока эти мысли змеёй вились в моей голове, праздник уже начался. Гарем наполнился музыкой, ароматами жасмина и специй, шелестом шелковых одежд и звонким смехом женщин. В покоях Валиде Султан собрались все: сама Валиде в своём тяжёлом тёмно-бордовом кафтане, украшенном изумрудами; Хюррем – как всегда нарядная, с чуть высокомерной улыбкой и надменным взглядом; Гюльфем, Мария, некоторые наложницы — и, конечно, Хатидже. Она была красивой — чересчур красивой, если говорить честно. В её лице сегодня была и радость, и что-то болезненное, как у птицы, запертой в клетке из золота. Наряд её был ослепителен: голубой кафтан с серебряной вышивкой, платок с жемчужной отделкой, серьги в форме капель. Но глаза её не сияли. Нет, в них было слишком много глубокой печали. А я… я сидела, улыбаясь, будто тоже радовалась. Слушала поздравления, наблюдала за музыкантами, кивала словам Валиде. Но сердце… сердце билось чаще обычного. "Сегодня должен случиться пожар." Всё шло своим чередом. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. "Мустафу спасёт Садыка. Я это помню. Она успеет. Она должна успеть. Но..." Что, если события изменились? Что, если моё присутствие – моё вмешательство – уже нарушило ход истории? Эта мысль не давала покоя. Я ощущала, как по спине скользит холодок. Именно поэтому Ахмеда, Эмира и Ханзаде я не отпустила на праздник. Я не могу знать, кто из них окажется в нужном месте в нужный час. А если пожар будет сильнее, чем в истории, которую я помню? А если кто-то не успеет? Близнецы ничего не поняли, конечно. Они были счастливы остаться в покоях, окружённые игрушками и сладостями. Но Ахмед… Ахмед расстроился. Он хотел быть на празднике, хотел увидеть музыку, танцы, услышать смех. Я присела рядом с ним, провела рукой по его чёлке. — Ахмед, ты ведь хочешь вырастить большим и сильным? — Да, хочу. — тихо ответил он, насупившись. — Значит, сегодня ты будешь охранять дворец. Как настоящий воин. Я доверяю тебе. А потом ты сможешь покататься на самой быстрой лошади в конюшне. Он не сразу согласился. Но потом, с сияющими глазами, всё же кивнул. — Хорошо. Я буду охранять. "Вот и славно. " "Если сегодня случится беда – по крайней мере, я защитила их." Теперь остаётся дождаться вечернего света… и огня. Из мыслей меня вывел голос, громкий, пронёсшийся над праздничной суетой: — Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери! В покои Валиде сразу же вошёл Сулейман. Все, кто был в комнате, тотчас поднялись и склонились в поклоне, как того требовал дворцовый этикет. Лишь Валиде Султан осталась сидеть, как и полагалось её положению. Султан был в парадной тёмно-синей кафтане, расшитой золотыми нитями, с поясом из бархата и с алмазной пряжкой, лицо его было спокойным. Сулейман подошёл к Хатидже, его шаги были размеренными. В его руках блестело дорогое колье — изумруды и сапфиры, переплетённые в тонкое золото, сияли в свете ламп, словно кусочки неба и леса. Он бережно надел его на шею сестры. — Да ниспошлёт Аллах счастья тебе, сокровище моё, — произнёс он с лаской в голосе. Хатидже, не сказав ни слова, склонилась и поцеловала его руку в знак уважения. Я наблюдала за ней. Она улыбалась, но её глаза… Нет, они не могли лгать. Даже слепой заметил бы ту боль, что скрывалась за этим праздником. Этот блеск украшений не мог затмить ту тусклость в её взгляде, ту безысходность, что она пыталась спрятать. И всё же ни Валиде, ни сам Сулейман, похоже, не замечали ничего. Или не хотели замечать. Возможно, для них важнее была честь семьи, союз с великим визирем и спокойствие династии, чем счастье одной женщины — даже если этой женщиной была их дочь и сестра. Краем глаза я заметила, как Садыка тихо покинула покои. Движение было почти незаметным, но мне не нужно было много, чтобы понять: всё идёт по плану. Пожар вот-вот начнётся. Если всё пойдёт так, как я помню… Мустафу спасёт Садыка. Но вдруг что-то изменится? Я ведь не в прошлом, а в его искажённой копии. А что если… Нет. Я отогнала эти мысли. Я всё предусмотрела. Сулейман, недолго пробовав в покоях, вышел — в женских празднествах мужчины не задерживались. Его появление было скорее символом — знаком одобрения. После ухода Сулеймана праздник продолжился. Танцовщицы кружились в ритме музыки, разноцветные платки взмывали в воздух, как крылья птиц. Их движения были грациозны, но для меня всё происходящее стало тягучим, мутным, словно через воду. Я не могла сосредоточиться. Каждый шорох, каждый шаг за дверью заставляли моё сердце учащённо биться. Хоть разум говорил, что Мустафу спасут, сердце не хотело этого слушать. И вот — раздались торопливые шаги, и в покои ворвалась Эсма, запыхавшаяся, с расширенными от ужаса глазами: — Горит! Детская горит! Пожар! Комната мгновенно взорвалась. Женщины вскочили, кто-то вскрикнул, кто-то выронил вещи. Я не могла больше сидеть — меня подхватила паника, которая мгновенно захлестнула все мысли. Знание, что Мустафа должен выжить, не помогало. Я кинулась к дверям, за мной, как буря, ринулись остальные. По коридорам проносились крики, запах дыма уже ощущался в воздухе. Но я не оглядывалась. Я бежала. Когда мы приблизились к детской, перед нами предстала страшная картина — пламя, охватившее дверь и стены, густой дым, и крики. — Мустафа! Мустафа! — я кричала, хрипло, отчаянно. — Мехмед! Сынок, Мехмед! — кричала Хюррем, сорвав голос. Она рвалась в пылающую комнату, но Сюмбюл схватил её, удерживая: — Нельзя! Вы погибнете, госпожа! — Внуки… мои внуки… — голос Валиде Султан дрожал. Она держалась за грудь, побледнела, едва стояла на ногах. У меня мелькнула мысль, что она может потерять сознание. И вдруг… дети. Детские крики и силуэты в дыму. Из горящего помещения выскочили несколько малышей, испуганные, заплаканные. А за ними — она. Садыка. Или Виктория, как её пока звали. Она несла в руках Мехмеда и Мустафу — словно двух самых драгоценных сокровищ. Я сорвалась с места и побежала к ней, почти вырвала Мустафу у неё из рук, дрожащими руками начала осматривать его: лицо, ладони, одежду. Он был цел. Он был жив. — Мустафа, с тобой всё хорошо? Не испугался? — Всё хорошо, мама, — прошептал он, уткнувшись в моё плечо и крепко обняв меня. Я ощутила, как он дрожит, и только тогда осознала, что дрожу и сама. Хюррем уже схватила Мехмеда и рыдала, прижимая его к себе. Её лицо было залито слезами. Валиде Султан подошла к нам, тяжело дыша, и, глядя на внуков, подняла руки к небу: — Хвала Аллаху… Хвала Всевышнему за спасение моих внуков… Мы стояли на фоне дымящихся стен, среди криков, беготни, запаха гари и грохота. Но главное — наши дети были живы. И пока вокруг началась суета — тушение, поиски виновных, — я взглянула на Викторию. Она сидела молча, опираясь на стену, волосы растрёпаны, руки в саже. Её глаза были спокойны но кашель у неё был сильным. В этот момент к нам подошёл и сам Сулейман. Было видно, что он, скорее, зол — зол на сам факт того, что подобное могло произойти. И всё же в его взгляде читалась тревога, хоть он и пытался скрыть это за привычной холодной сдержанностью. — Сюмбюл-ага, что там произошло? — спросил он жёстко. — Повелитель, не беспокойтесь, никто не пострадал. Загорелась дерево, подарок невесты. Но хвала Аллаху, Виктория спасла шехзаде. — Я видеть огонь. Я взять дети. Почему огонь — не знать, — говорила она на ломаном турецком. Надо отдать ей должное: ради мести она была готова жертвовать даже здоровьем. В этот момент вмешалась Хюррем. — Я могу сказать, почему огонь. Это твой сын сделал! Ну скажи, а? Мать так велела! — в голосе её уже слышалась истерика. Она резко схватила Мустафу за руку, и я почувствовала, как закипает злость. — Не трогай его. Убери руки, — сказала я твёрдо. — Ты меня отравить пыталась — не получилось. Теперь решила сына моего... — Хюррем уже почти кричала, но её перебил властный голос Сулеймана: — Хюррем Хатун! Немедленно успокойся. Иди в свои покои. После его слов все вокруг замерли. Его голос звучал как приговор. Он подошёл, провёл рукой по голове Мехмеда, а затем повернулся к Мустафе и взял его на руки. — Мустафа... — тихо произнёс он, глядя на сына, — Хюррем, ты слышала, что я сказал. Хюррем не двигалась, будто не верила своим ушам. — Сыночек, всё хорошо. Не бойся. — Я не делал пожара. Клянусь Аллахом, — сказал Мустафа, уткнувшись в отцовское плечо. Сулейман поцеловал его в макушку и крепко обнял. — Я защищал Мехмеда, — добавил Мустафа чуть тише. — Умница моя. Ты не дал погибнуть брату, — прошептала Валиде Султан, утешая внука. — Всегда так поступай. Братьев нужно защищать, — добавил Сулейман, глядя на него с уважением. Хюррем всё же ушла, с трудом сдерживая слёзы. Её наказание и так сняли только из-за беременности, а теперь она снова бросается словами перед Султаном... Так ей и надо. По приказу Валиде Султан все разошлись по покоям. Атмосфера во дворце стала глухо натянутой, как струна перед разрывом. Сулейман направился к покоям Мехмеда, а я, крепко держа Мустафу за руку, повела его к себе. За нами тихо, почти неслышно, шла Гюльшах. Как только мы вошли, я опустилась на мягкие подушки у окна, притянула Мустафу к себе и усадила рядом. Его маленькие плечи всё ещё дрожали, хоть он и пытался держаться. — Гюльшах, иди на кухню. Принеси Мустафе шербет и лукум. Я хотела хоть как-то его успокоить. Конечно, в прошлой жизни я не имела материнского опыта — и, признаться, пока кроме сладостей и ласки ничего не приходило на ум. Может, этого будет достаточно? — мелькнула мысль. — Сейчас же принесу, госпожа, — кивнула Гюльшах и скрылась за дверью, оставляя нас наедине. Я медленно повернулась к Мустафе. Его глаза, ещё недавно полные тревоги, теперь смотрели на меня спокойно, будто он что-то обдумывал. — Мустафа, с тобой всё хорошо? Ничего не болит? — Я провела рукой по его волосам, стараясь уловить малейшее напряжение в его теле. — Нет, мама, всё хорошо. — Он слегка улыбнулся, будто хотел меня утешить. Я уже хотела сказать что-то ещё, но он вдруг поднял взгляд и произнёс: — Мама, я ведь не должен вам лгать? Вы же сами говорили. Его голос прозвучал неожиданно серьёзно. Я на миг опешила, потом медленно кивнула. — Да, сынок. Можешь говорить мне всё. — Я сказал, что спасал Мехмеда. Но я его не спасал... Я молча смотрела на него. Он не выглядел испуганным, скорее — немного смущённым. — Не спасал? — Я изумлённо посмотрела на него. — Вы же учили меня: если случится что-то плохое — нужно помогать Эмира и Ханзаде. Если их нет — спасать себя. Я огляделся, их не было, и я побежал к двери. А потом та хатун помогла мне выбраться. Я застыла на мгновение. Он помнит. Он запомнил всё, что я ему говорила… Я почувствовала тёплую волну гордости. Он был не просто послушным мальчиком — он думал и действовал правильно. И самое главное — выжил. — Вот как… — сказала я, обдумывая его слова. — А почему тогда ты сказал, что спасал Мехмеда? — Я испугался. Думал, отец может поверить Хюррем Султан… Поэтому сказал, что спасал Мехмеда. — Ты не злишься на меня? — Мустафа прижался ближе. — Вы же сами говорили, что если приходится соврать, то нужно потом обязательно вам сказать. Вот я и сказал… Я улыбнулась. Он всё-таки понял, что значит доверие. — Хорошо, что ты мне сказал, малыш. Всегда доверяй маме. Хорошо? — Хорошо. — Мустафа кивнул и, кажется, наконец позволил себе расслабиться. В этот момент тихо вошла Гюльшах с подносом. Я ничего не сказала, просто жестом велела поставить всё на столик. Пусть Мустафа поест, отдохнёт. Он съел пару кусочков лукума и замолчал. Мы просто сидели рядом. В покоях было тихо — только мерцание свечей и лёгкое потрескивание дерева где-то в глубине стен. — Фериде, а где Ахмед? — вдруг спросил Мустафа, повернувшись к няне. Кажется, ему становилось скучно без своего маленького спутника. Это было даже немного трогательно. — Ахмед спит в детской, шехзаде. — спокойно ответила она. — Ты тоже иди ложись, Мустафа. Уже поздно. — сказала я. У самой же всё тело просило отдыха. Сегодня слишком много всего. Хочется просто закрыть глаза и забыться хотя бы на час. — Доброй ночи, Валиде. — мягко пожелал он, прежде чем уйти с Фериде. — Гюльшах, подай мне ночную одежду. Я тоже лягу. — Сейчас, госпожа. Она принесла халат, помогла переодеться. Ткани были тяжёлыми после насыщенного дня, кожа чувствовала каждое прикосновение прохлады. Я стояла у зеркала, подправляя волосы, как вдруг Гюльшах заговорила неуверенно: — Госпожа… Я не хотела вас тревожить, но одна из девушек с самого утра просит встречи с вами. Я говорила, что вы заняты, но она не унимается. Даже сейчас… стоит за дверью. Я её видела, когда возвращалась с кухни. Я устало выдохнула. Сейчас мне меньше всего хотелось разговаривать, особенно с наложницами. Как правило, они приходили с жалобами либо просьбами. — Скажи ей, пусть уходит. Позову, когда будет время. — Хорошо, госпожа. Гюльшах вышла за дверь, а я наконец повернулась к ложу, собираясь лечь. И в этот момент началась суматоха. Створки с шумом распахнулись сами. В комнату буквально ворвалась одна из наложниц — лицо взволнованное, дыхание сбивчивое. Стража попыталась было остановить её, но она вырвалась и резко заговорила — Прошу! Я должна поговорить с ней! Сейчас! Прошу! Я резко обернулась. Девушка была в отчаянии — или безумии. Я невольно почувствовала холодок в груди. — Стража, немедленно уведите её! — громко приказала я. Но как только её стали оттаскивать, я услышала то, что заставило мою кровь на миг застыть. — Я знаю, что ты из будущего - вдруг заговорила она на русском. Я замерла. Воздух как будто сгустился, время остановилось. Может, я ослышалась? Сон? Бред от усталости? Но проверить нужно было. — Отпустите её. И все — вон. Стража подчинилась молча, хоть и с удивлением. Осталась только Гюльшах — стояла, не шевелясь, как будто опасаясь за меня. — И ты, Гюльшах. Оставь нас. Она медлила, но, кивнув, вышла и прикрыла за собой дверь. В комнате повисла тишина. Я стояла перед девушкой, которую никогда прежде не видела. Она тяжело дышала, но в глазах не было безумия. — Повтори. — спокойно, но с внутренним напряжением произнесла я. — Что ты сказала? — Ты ведь из будущего, не так ли? Можешь сказать мне честно. Я тоже такая же. — сказала она, не делая лишних шагов, но голос звучал уверенно. Я застыла. Не ожидала этого. То, что я попала сюда из другого времени — моя самая большая тайна. И теперь вот кто-то говорит, что знает об этом. И утверждает, что она такая же? Я не могла сразу решить, стоит ли признавать это. Если она расскажет кому-то — ей просто не поверят. А если говорит правду… тогда мы не одни. Может, и правда возможно как-то сотрудничать? — И что если так? — сказала я ровно. — Почему вдруг на русском? Почему решила, что я знаю этот язык? Я владела только двумя языками — турецким и русским. Мама была русской, папа — турок. С детства я росла между двух культур. Но как она это узнала? Её появление до сих пор не укладывалось в голове. Хотя, если уж я оказалась здесь, почему бы и другим не попасть? — А ты разве не русская? — удивилась она. — Я просто решила… раз уж я русская, то и ты, наверное… — Слабое рассуждение. Я турчанка. — ответила я спокойно. — Ааа, прости. Не подумала. — она смущённо улыбнулась, затем представилась: — Меня здесь зовут Бирсен. Но моё настоящее имя — Оксана. — Я Лейла. — произнесла я тихо, всё ещё переваривая происходящее. — Всё-таки я была права. Ты действительно из будущего. — уверенно сказала она. — Откуда ты это поняла? — я спросила уже серьёзно. — Это не так сложно. — пожала плечами. — Ты родила двойню тогда, когда у настоящей Махидевран случился выкидыш. Избиение Хюррем не произошло, наоборот — её наказали за то, что она ударила тебя. Султан по-прежнему зовёт тебя, не остыл к тебе. Всё это слишком отличается от того, как должно было быть. Так что выводы очевидны. — Да, действительно… легко было догадаться. — подтвердила я спокойно. — А зачем ты тогда пришла? — спросила я, глядя на неё без особого выражения. — Я хотела попросить у тебя помощи. — она опустила глаза, будто заранее знала, что сейчас прозвучит отказ. — Помощи? — я приподняла бровь. — Ты ведь понимаешь, что я не стану помогать тебе стать фавориткой султана? — Нет, конечно. Я не глупая. Понимаю тебя. Да и поздно мне уже. — грустно усмехнулась она. — Я попала в гарем четыре года назад. С тех пор столько раз пыталась попасть к нему — платила калфам, евнухам, выходила на праздники, танцевала, устраивала "случайные" встречи… Всё зря. Султан даже имени моего не знает. Она на секунду замолчала. — Сейчас я в списке тех, кого должны выдать замуж. А я не хочу. Не хочу уходить отсюда вот так. — И что же ты от меня хочешь? — я не меняла интонации. — Попроси Валиде Султан оставить меня здесь. Скажи, что я твоя служанка. — сказала она, чуть тише. — А взамен я стану твоим человеком. Верной. Раз султаншей мне не быть, то хоть быть полезной тебе. Я внимательно посмотрела на неё. — А если ты врёшь? А если предашь меня, когда я тебя приму? — Думаешь, я сейчас в том положении, чтобы врать? — усмехнулась она. — Если ты откажешься, меня выдадут замуж за какого-нибудь дряхлого пашу или в дальнюю провинцию. Мне всё равно терять нечего. Я молчала пару секунд, оценивая её взгляд, голос, поведение. — Ладно. Договорились. — сказала я наконец. — Можно я сяду? — спросила Бирсен, переминаясь с ноги на ногу. — Ладно, садись. — махнула я рукой, наблюдая, как она почти с облегчением опускается на край подушки. — Расскажешь, какие у тебя планы? — её глаза блестели любопытством. — Ты уже что-то сделала, чтобы внимание султана на себя обратить? Пыталась, ну… заставить его ревновать, может? Я чуть не поперхнулась воздухом. — Заставить ревновать? Ты в своём уме? — Я уставилась на неё, не скрывая сарказма. — Ты это серьёзно сейчас говоришь? Живя в гареме ЧЕТЫРЕ года? — А что такого? — искренне удивилась она. — Ревность — это ж классика! Ну, ты знаешь, лучший способ заполучить внимание парня. — Может быть, в XXI веке это и работает. Хотя и там далеко не факт. А здесь — это прямая дорога на казнь. И не только себе, но и ребёнку. — Ой… — Бирсен сжалась. — А ведь и вправду. Я не подумала… Прости. Наступила пауза, и она, видимо, решила, что пора сменить тему: — Ну тогда… ты записала уже всё, что помнишь из будущего? Ну, вдруг забудешь что-нибудь важное, мало ли. Я закатила глаза. — Думала. Даже начала. Но слишком опасно. Если кто-то найдёт записи — меня сожгут как ведьму. — А ты напиши, ну, на каком-нибудь языке, чтобы никто не понял! — предложила она с таким вдохновением, будто только что изобрела лекарство от чумы. — Гениально. Только вот в гареме, где девушки с десятков стран, неудивительно, если найдётся кто-нибудь, кто этот язык поймёт. — я покачала головой. — Если не одна, то другая. Одна жила при дворе, вторая в монастыре, третья у визиря… Да и в Топкапы языки изучают. — А… ну да, логично… — пробормотала она и почесала затылок, очевидно, теряя остатки энтузиазма. Я вздохнула и посмотрела на неё пристальнее. Она была глуповата. Не злонамеренная, нет — просто… не хватало ей остроты ума. — Ну тогда что насчёт пашей? — снова подалась вперёд Бирсен. — Ты уже нашла себе союзников в Совете Дивана? Это ведь главная поддержка для шехзаде. Я приподняла бровь. Удивительно, что она вообще знала такое слово, как "Диван". — Пока нет. — ответила я спокойно. — В Совете будет много перестановок. Не успеешь наладить отношения — и их уже нет. Бесполезно. Сейчас только Ибрагим. Да и он пока Хранитель покоев. — Поняла… — Бирсен кивнула, явно не до конца осмыслив, но решив не переспрашивать. — А что насчёт Хюррем? Ты собираешься как-то… ну, знаешь… устранить её? — Пока что нет. — отрезала я и отвела взгляд. На самом деле у меня был план. Даже не один. Но говорить ей об этом — значит оставить нож без присмотра в комнате, полной спящих людей. Кто знает, куда он полетит. Она всё ещё не внушала доверия. Четыре года в гареме и при этом ни ума, ни положения. Хоть бы чуть-чуть благоразумия. С ней не строишь планы — максимум, держишь на поводке. Но, возможно, её глупость — как раз и есть моё преимущество. Держать рядом, но не подпускать слишком близко. Она может быть глупа, но болтает много. А в гареме, где сплетни — валюта, это даже может пригодиться.