Перед походом

***

После разговора с Бирсен я отправила её обратно в Ташлык. Решение далось мне не сразу — сердце подсказывало одно, разум настаивал на другом. Но сейчас, когда всё слишком хрупко и нестабильно, позволить себе рисковать — значит навлечь беду. Оставить её здесь — пока что не лучшая идея. Возможно позже… когда всё станет более определённым. А пока — нет. Я легла спать, но сон не пришёл сразу. Мелькали мысли. О ней. О том, насколько она глупа… и насколько опасна. Она может быть моей союзницей — или моейголовой болью. Я проснулась от едва уловимого, но чётко различимого звука. Кто-то говорил рядом. Голос был знаком — уверенный, слегка хрипловатый на утренний лад. Хафизе. Я приподнялась, села на кровати, всё ещё не до конца проснувшись, и сразу услышала её слова: — Госпожа, всё готово. Те двое… лекарша и девушка. Они умерли. Прошлой ночью. Несколько секунд я молчала, не моргая. Слова Хафизе эхом отдавались в голове. Всё. Закончилось. Они мертвы. — Валиде Султан знает? Ей сообщили? — спросила я, не скрывая напряжения в голосе. — Да, госпожа. Вчера вечером я всё рассказала Дайе Хатун, и уже потом Валиде Султан была поставлена в известность. Я кивнула медленно. Конечно… Это было ожидаемо. — И что она с ними сделала? — мой голос стал тише. — Она приказала, чтобы тела немедленно завернули в мешки и бросили в Босфор. Чтобы никто не заразился. И чтобы… никто об этом не узнал. Сказала, что в день помолвки Хатидже Султан люди могут посчитать это дурным знаком. Поэтому приказала сохранить всё в тайне. Даже служанкам говорить строго запрещено. Я откинулась на подушки и прикрыла глаза. Ну что ж… всё оказалось даже лучше, чем я могла надеяться. Валиде Султан сама решила сделать то, что я бы сделала при возможности. Уничтожить следы. Сделать вид, что ничего не было. — Нам так даже лучше, — выдохнула я, скорее себе, чем ей. — Позови девушек. Пусть помогут мне привести себя в порядок. Хафизе Калфа поклонилась и вышла. Несколько минут спустя в покои вошли три служанки. Молча, аккуратно и быстро, они помогли мне умыться, уложить волосы, выбрать утреннее платье. Я сидела перед зеркалом, позволяя им возиться с булавками, лентами и тканями, но мысли мои были далеко. Я уже хотела разбудить Мустафу. В последнее время мы часто завтракали вместе. Но не успела подойти к его спальне, как в дверь постучали. Девушка, которую я раньше не видела, вошла, низко поклонилась и, не поднимая глаз, произнесла: — Махидевран Султан. Валиде Султан зовёт вас к себе. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. В голове мгновенно возникла первая мысль: она всё знает. Я заставила себя сохранить спокойствие. Подошла к окну, словно чтобы взглянуть на сад, но на самом деле — чтобы собрать мысли. Нет. Не может быть. После ухода лекарши никто не заходил в мои покои. Даже сама Валиде не проявляла особого интереса. Никто из лекарей их не осматривал. Люди боялись приближаться. И никто, никто не мог заподозрить, что это было… подстроено. Я глубоко вдохнула. Всё в порядке. Нужно просто идти. Без паники. Без лишних слов. Я кивнула девушке: — Скажи, что я скоро буду. Она поклонилась и вышла. Я обернулась к зеркалу, посмотрела в собственные глаза. Пора. По дороге в покои Валиде меня сопровождала Хафизе. Мы шли по длинному коридору дворца, утренний свет падал сквозь резные окна, но на душе у меня было неспокойна. И всё же нельзя было показывать ни тени сомнения. Хафизе шла чуть позади, но я остановилась и обернулась к ней, понизив голос: — Хафизе, ты ведь вчера была с Дайе Хатун, когда они сообщили Валиде о… смерти? — Да, госпожа, — кивнула она, — я была рядом, всё слышала. — И как она отреагировала? Не заподозрила ничего? Хафизе задумалась на миг, потом покачала головой: — Мне так не показалось. Думаю, она поверила, что девушка заразилась в городе. Всё же разрешение покинуть дворец дала сама Валиде. И, зная, какая она — скорее бы заподозрила халатность служанок, чем чью-то волю. Я кивнула, чуть глубже вдохнув. Пожалуй, она права. Мне нужно перестать дрожать как тростинке при каждом взгляде Валиде. Всё прошло слишком чисто, чтобы вызывать подозрения. — Ладно, — тихо сказала я, — думаю, ты права. Нужно успокоиться… К тому моменту мы подошли к покоям Валиде Султан. Я глубоко вдохнула и постучала. Хафизе осталась за дверью, а я, услышав разрешение, вошла внутрь. Как всегда, воздух в её покоях был наполнен ароматом лёгких благовоний и чего-то ещё — неуловимого. Она сидела на подушках у окна, задумчиво глядя в сад. Услышав мои шаги, повернула голову. Я поспешно поклонилась и чуть улыбнулась, демонстрируя почтение и радость от встречи. Валиде Султан тоже слегка улыбнулась — ровно настолько, чтобы не выдать эмоций, но показать, что встреча ей приятна. Она указала на подушку рядом: — Присядь, Махидевран. Я повиновалась. Когда она говорит с таким спокойствием — это всегда хороший знак. Видимо, действительно ничего не заподозрила. — Махидевран, вчера я не смогла навестить Мустафу. Как он? В порядке? — Да, Валиде, — мягко сказала я. — Он уже чувствует себя хорошо. Сначала испугался, конечно, но теперь всё в порядке. — Это радует, — кивнула она. — Сегодня забери его пораньше с учёбы и приведи ко мне. Пусть порадует меня. — Как прикажете, — ответила я. — Он будет очень рад вас видеть. Я уже собиралась завести разговор про умерших, но Валиде, к моему удивлению, опередила меня сама. Она говорила спокойно, как будто обсуждала уборку сада, не более: — Тебе уже сообщили, что случилось с теми… людьми, которых изолировали в твоих прежних покоях? Она даже не назвала их — ни «лекарша», ни «девушка». Просто — люди. Забавно. — Да, Валиде. Хафизе рассказала мне сегодня утром. Мне очень жаль… Я чувствую вину за то, что всё это произошло из-за меня, — я опустила глаза и старалась выглядеть как можно более искренне. Голос — мягкий, виноватый, как у ребёнка, провинившегося перед матерью. — Нет в этом твоей вины, дитя, — сказала она, откинувшись на подушки. — Кто мог знать, что всё закончится так? Печально, конечно… но теперь важно другое: чтобы никто об этом не знал. Ни одна душа. — Разумеется, Валиде. Всё останется между нами. Никто не должен об этом услышать. Хотя… я всё же чувствую себя виноватой. У вас сейчас и так достаточно забот — помолвка Хатидже Султан, подготовка к свадьбе, поход Повелителя… Я лишь добавила вам хлопот. И расходов, — сказала я, осторожно подводя разговор к нужному руслу. Она чуть прищурилась, словно изучая меня, потом спокойно произнесла: — Не волнуйся. Я всё улажу. Это моя забота. Я опустила голову, будто стыдясь своего предложения, но внутри уже готовилась к последнему шагу. — Позвольте мне хоть как-то загладить вину, Валиде. Я понимаю, что сейчас неподходящее время, но всё же… разрешите мне самой найти лекаря. Я оплачу её услуги из своих средств, хотя бы до возвращения Султана из похода. Это будет моим искуплением. Я видела, как в её глазах промелькнула тень удовлетворения. Видимо, моё предложение ей действительно пришлось по душе. Всё же она ценит «заботу» и инициативу. Особенно от меня, своей снохи. Для меня она была хорошей свекровью… в отличие от той войны, что она устроила Хюррем. — Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Если считаешь это правильным — я позволяю. — Благодарю вас, Валиде, — ответила я, снова склонив голову.

***

После разговора с Валиде Султан я вернулась к себе в покои. За окнами уже светало, а внутри всё было спокойно. Я только вошла в комнату как увидела Мустафу и Ахмеда — они уже были готовы к занятиям, одеты, причёсаны, живо что-то обсуждали. — Доброе утро, Валиде, — с улыбкой сказал Мустафа, обняв меня, а следом и Ахмед подошёл с почтительным поклоном. — Доброе утро, дети. Вы идёте на занятия? — Да! — оживлённо кивнул Мустафа. — Сегодня Мехмед Челеби обещал рассказать нам о моём деде, великом Султане Селиме! Мне уже не терпится всё узнать! — И я хочу услышать! — подхватил Ахмед, переполненный любопытством. Я мягко улыбнулась, глядя на них. Детская чистота — единственное, что пока не запятнано ложью и интригами этого дворца. — Хорошо, идите. Фериде, — обратилась я к девушке, что с самого нашего приезда заботилась о Мустафе, — после уроков отведи его к Валиде Султан. А сама погуляй с Ахмедом. — Как прикажете, госпожа, — тихо отозвалась она, поклонилась и увела мальчиков прочь. Фериде была скромной, послушной, и главное — преданной. Хюррем пока не имела ни власти, ни ума, чтобы подослать сюда своих шпионов. А потому — этой девушке можно было доверять. Всё же мне нужны свои верные люди, особенно теперь, когда с каждым днём обстановка становилась напряжённее. Я только собралась немного отдохнуть, как в дверь постучали. Вошла Бирсен. Честно признаться, видеть её сейчас мне не очень хотелось — и слышать её праздные вопросы тоже. — Не помешала? — спросила она с улыбкой, будто знала, что мешает. — Зачем пришла? Я тебя вроде не звала, — устало сказала я, оглядываясь на спящих близнецов. — Честно? Скучно сидеть в гареме. Ни слухов, ни новостей. — И потому ты решила, что самое подходящее место — мои покои? — Да брось, — фыркнула она, подходя ближе. — Мы с тобой из одного мира. Должны же поддерживать друг друга. Я чуть вздохнула и кивнула на подушку: — Ладно, садись. — Ты ещё не завтракала? — спросила она, с надеждой в голосе. Я почти рассмеялась. По её взгляду уже было понятно, что её привело на самом деле. — Так бы и сказала, что пришла поесть. — Ну а что? Ты каждый день ешь настоящую еду, а нам достаётся одно и то же. Как будто не наложницы султана, — с детской обидой пробормотала она. Я, не скрывая усмешки, подозвала служанок: — Ладно, поняла. Принесите завтрак. И правда, сама я с утра так и не поела. Служанки быстро принесли еду — ароматные лепёшки, маслины, варенье, мёд и горячий айран. Мы ели молча. Бирсен ела быстро, как голодная кошка, а я наблюдала за ней и думала. Мне повезло. Я не искала внимания султана, не плела интриг, чтобы стать госпожой. Я... просто очнулась однажды — в этом теле, в этих покоях, с этой жизнью. Всё было уже готово: статус, ребёнок, уважение. Но вместе с этим — и груз, и враги, и бесконечная борьба за выживание. Я попала в тело госпожи на готовое, но теперь — это моя судьба. Мы ели молча. Только мягкий звон посуды и негромкое дыхание заполняли покои. Но эта тишина была нарушена, когда дверь приоткрылась и внутрь зашла Хафизе Калфа. Она, как всегда, держалась с достоинством — спокойная, уверенная. Взглядом она скользнула по Бирсен, словно спрашивая меня — можно ли говорить при ней? Я коротко кивнула. Пусть остаётся. Всё равно она рано или поздно начнёт задавать вопросы — лучше пусть знает ровно столько, сколько я сама позволю. — Я отправила письмо, как вы и приказывали, госпожа. Скоро она должна его получить, — сказала Хафизе почтительно, опустив голову. Я сразу поняла, о чём речь. О письме, что было адресовано Озге-хатун — той самой, которую мы готовили в качестве лекарши. Письмо было написано ещё вчера, а сегодня, после того как Валиде Султан дала своё разрешение, я велела отправить его. В нём сообщалось, что она может начинать сборы. С её помощью я надеялась, наконец, остановить нескончаемые беременности Хюррем. Пока та занята родами, ей не до дворцовых интриг. А если прекратятся и роды — ослабнет и её влияние. Всё просто. — Хорошо, — тихо сказала я. — Сообщи мне, как только она прибудет. Хафизе поклонилась и вышла, оставив нас с Бирсен снова одних. — А про какое письмо она говорила? — спросила Бирсен с откровенным любопытством, отложив чашку. — Не твоё дело, — отрезала я, даже не взглянув на неё. — До сих пор не доверяешь мне? — в голосе прозвучала лёгкая обида. — А должна? Мы только вчера познакомились. Мне нужно время, чтобы убедиться в твоей верности. Бирсен помолчала, разглядывая меня. — А ты всегда была такой... скажем, грубоватой? Я задумалась. Не то чтобы я всех подряд отталкивала, но могла, если нужно. В прежней жизни, в другом мире, мне это не прощали бы — там приходилось быть мягкой, угодливой, чтобы выжить. А здесь... здесь всё иначе. Здесь даже твоя холодность — это часть силы. И чем дальше, тем больше я к этому привыкала. — Не знаю, — сказала я после паузы. — Возможно, была. Просто там — скрывала. Она с интересом посмотрела на меня: — То есть всё равно не расскажешь, о чём было письмо? Я ничего не ответила. Просто взяла чашку с тёплым айраном и сделала глоток. Бирсен поняла, что ответа не будет, и сама, неохотно, замолчала. Я услышала знакомый звук — тихий, но уже набирающий силу плач. Я сразу поняла: Ханзаде проснулась. И, судя по капризам, снова не обнаружила меня рядом. В этом возрасте дети остро чувствуют отсутствие матери — особенно она. Мелек осторожно вышла из детской, прижимая к груди малышку. По её взгляду я поняла: ей неловко. И всё же она заговорила: — Простите, госпожа, но маленькая госпожа никак не успокаивается без вас… Я не удивилась. За это время я уже привыкла к её привязанности. Всё-таки она — моя дочь. Нет...мои дети. Но с Ханзаде всё было иначе. Особенное чувство. Тёплое, обволакивающее. А её любовь, её потребность быть только со мной дарили неописуемое удовлетворение. Я взяла её на руки, и почти сразу её слёзы сменились тихим всхлипом, а затем и лёгкой улыбкой. Бирсен с любопытством наблюдала за этим, глаза её засветились: — Это ведь твоя дочь? Ханзаде Султан, да? Госпожа, которой в истории не было... — Да, — ответила я, целуя макушку тёплой, пахнущей молоком и лавандой головки. — Это моя Ханзаде. — Я могу подержать её? Пожалуйста. Я очень люблю детей. Если начнёт плакать — сразу верну. Я немного замялась. Ханзаде не терпела, когда её держал кто-то кроме меня. Но... Бирсен была искренней. Или умело прикидывалась. — Хорошо. Только осторожно. Я аккуратно передала ей дочь. Несколько секунд — и Ханзаде действительно сначала просто моргала, глядя на незнакомое лицо, а затем начала хныкать, губки её задрожали, и я уже потянулась, чтобы забрать её обратно... Но в этот момент вдруг раздался голос снаружи, громкий, важный, как гром среди ясного неба: — Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери! Я едва успела прижать Ханзаде к себе, как двери распахнулись, и в покои вошёл он — Сулейман. Я и Бирсен одновременно поднялись и низко поклонились. Он, в отличие от привычной сдержанности, был в прекрасном расположении духа — на лице играла лёгкая улыбка. И что удивительно — Ханзаде, ещё секунду назад готовая разрыдаться, увидев отца, вдруг весело заворковала и потянулась к нему ручками, словно узнала. Он подошёл ближе, его глаза смягчились при виде дочери. — Ну вот кто меня действительно радуется без условий, — тихо проговорил он и протянул руки. Я передала Ханзаде ему — и с каким удовольствием она устроилась у него на руках. Она знала своего отца. Она любила его. Хотя видела куда реже, чем меня. — Сулейман, как я рада, что ты пришёл, — сказала я с улыбкой, глядя, как Ханзаде весело тянется к отцу. — Никак не могли её успокоить, а теперь посмотри на эту хитрюгу. Стоило только увидеть тебя — и сразу вся сияет. Он усмехнулся, не скрывая удовольствия. Конечно, самовлюблённому падишаху приятно, что дочь предпочитает именно его. Я вспомнила историю с Михримах — как он души в ней не чаял. Значит, и с Ханзаде нужно начинать строить эту особую связь уже сейчас. — Моё маленькое сокровище, ты что, соскучилась по мне? — проговорил он мягко, касаясь её щечки. Та ответила радостным лепетом и тёплой, беззубой улыбкой. Он играл с ней, а я наблюдала — и ощущала странное спокойствие. — А где Эмир? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от дочери. — Он ещё спит. Хочешь, разбужу? — Нет, пусть отдохнёт. Вечером хочу собрать всех детей. Перед отъездом хочу провести с ними время. — Это очень хорошая идея, — кивнула я. — Мустафа особенно будет рад. Он перевёл взгляд на меня. — А ты? — Я? — переспросила я, удивившись. Он улыбнулся, и в его взгляде мелькнуло то тепло, которое он показывал редко, только наедине. — Сегодня после встречи с детьми я буду ждать тебя у себя. Хочу запомнить твой лик... на весь поход. Я ответила ему лёгкой, чуть игривой улыбкой: — Я буду счастлива, если именно со мной ты захочешь провести последний вечер во дворце. Сладко говорить — здесь я этому научилась. Иногда — чтобы добиться своего. А сегодня — чтобы подготовить почву. У меня была к нему просьба. Небольшая, но важная. И нужно было, чтобы он был в нужном расположении духа. — Тогда я буду ждать с нетерпением, — проговорил он, задержав взгляд на моих губах. — Приду, как только ты пожелаешь, — прошептала я. И действительно, в глубине души я радовалась, что он выбрал меня. Пусть я всё ещё не могла сказать, что люблю его — привыкла, да. Привязалась, возможно. И, в конце концов, тело имело свои желания. А ещё — оставалась цель. Он должен был уехать, помня именно меня. — Если ты не возражаешь… у меня к тебе есть небольшая просьба, — сказала я, мягко и немного задумчиво, как будто боясь показаться слишком настойчивой. Он поднял на меня взгляд, любопытный и внимательный: — Какая же? Я аккуратно уселась поближе, чтобы не разбудить Ханзаде, которая, хоть и не спала, уже чуть тише лепетала, заворожённо глядя на лицо отца. Она тянулась к его бороде, перебирав маленькими пальчиками пряди, и иногда тихо хихикала от щекотки, будто уже понимала, с кем играет. Сулейман смотрел на неё с нежностью, которую редко показывал кому-либо ещё. — Мустафа, как ты знаешь, очень любит слушать рассказы о своих предках. Постоянно меня расспрашивает, особенно про твоего отца, великого Селима Хана, и султана Баязида. Любопытный он у нас мальчик. И я бы с радостью ему всё рассказывала… но сама знаю мало. — Я чуть виновато улыбнулась. — Я, конечно, хожу в твою библиотеку, читаю свитки, но иногда сложно понять, что к чему. Без наставника… многое ускользает. Он смотрел на меня спокойно, внимательно, словно взвешивал мои слова. Затем легко кивнул: — Хочешь сказать, тебе учитель нужен? — Если это возможно… — тихо произнесла я, глядя на него снизу вверх. Сулейман усмехнулся, как будто этот разговор ему даже понравился. — Если ты хочешь учиться — я не только не возражаю, я это приветствую. Я прикажу выбрать тебе достойного учителя. Мустафе нужна образованная мать. Он должен гордиться тобой не только как женщиной, но и как собеседницей. Я сдержала желание радостно выдохнуть и просто мягко улыбнулась. — Спасибо, Сулейман. Он отложил разговор, снова повернулся к дочери и поднял её на руки. Ханзаде тут же засмеялась, хлопая по его бороде своими крохотными ладошками. Он стал дуть ей на щёчки, и та захохотала — звонко, заливисто, как колокольчик. — Ты только посмотри на неё, — сказал он, усевшись с ней на колени. — Такая маленькая… а уже знает, как растопить сердце отца. — Ну конечно, она ведь твоя кровь, — с нежностью произнесла я, поправляя сползшую с её плеча тонкую ленту. — Умная и красивая, как её бабушка Хафса Султан, не иначе. Он хмыкнул, укачивая девочку на руках, а потом начал напевать ей на ухо тихую османскую колыбельную. Ханзаде блаженно замерла, уткнувшись носиком ему в шею. А я смотрела на них двоих, зная — именно эту картину он увезёт с собой.