Забыть тебя?

Забыть тебя?

А с кем я буду…

Печали, радости делить?

Пусть лучше все меня

забудут,

Чем я смогу тебя забыть…

Сергей Есенин

      Вечерняя заря опалила небо алым. Ветра не стало, как и звуков вокруг. Под невесомым одеялом тишины Пик слышала только стук собственного сердца и глубокое дыхание. Всё тело покрылось испариной, с висков стекали капли пота, а руки и ноги сводило спазмами после целого дня изнурительной работы. Но Пик не роптала. Наоборот, корпела круглые сутки над своим участком, отвлекаясь лишь на сон и еду. Она приходила туда раньше всех, с рассветом и первым пением птиц, уходила, только когда на плантацию опускалась глубокая тёмная ночь.       Она работала на этой плантации чуть больше года. Чета Парнело приняла её на работу только потому, что им край как нужны были лишние руки. Плодородные земли, на тот момент только купленные ими на юге Марлии, требовали ухода. Миниатюрная, хрупкая Пик не производила впечатления умелого и выносливого работника, а ведь сельское хозяйство — тяжёлый труд. Парнело было невдомёк, кто такая Пик и что за груз прошлого лежал у неё на плечах. Они взяли её, скорее, от спешки и безысходности. Пик была им за это благодарна. Всё, что ей было необходимо — крыша над головой, ломоть хлеба в день и простой монотонный труд, чтобы занять свою голову. Она это получила.       Удивление Парнело было велико, когда они увидели, с какой скупулёзностью Пик трудится на грядках. За крайне короткий срок она одна обустроила полноценный участок, который вскоре дал великолепный урожай. Они смотрели на то, как она сутками пропадает там под палящим солнцем или в лютый ливень, словно до себя ей вообще нет дела. Так оно и было. Парнело только спустя несколько месяцев начали понимать, что их работница — очередная моральная калека прошедшей войны. Но трудилась она на славу, её труды приносили хороший достаток, и хозяева были этому только рады. Они дали ей всё, чего она просила: скромный уголок под крышей и пищу. И благоразумно не лезли к ней в душу.       Пик была нелюдимой, ни с кем не разговаривала, весь этот год ходила в одной и той же одежде. Даже когда на плантации начали появляться другие работники, она всё равно всех избегала. Приходила на участок раньше всех, уходила позже всех, ела одна. Единственными, с кем Пик говорила, были Габи и Фалько, которые раз в месяц или два приезжали зайцами на поезде из Ирдена. Только в их компании лицо Пик оживлялось красками и эмоциями. Ребята долго не задерживались. Уже следующим утром прыгали в прицеп проезжающего поезда. Махали ей долго, пока её хрупкий силуэт в длинной бордовой юбке не скрывался в мареве равнины. А Пик ещё долго смотрела туда, где растворялись качающиеся как калеки вагоны. Потом брела на участок и до ночи там копошилась.       Работа заглушала штормящий разум. Пока работали руки, пока она видела перед собой землю и растения, она думала о них, о том, как сделать им лучше. Но стоило ей закрыть глаза… Как разум предательски топил её в пучине изорванных воспоминаний. Она видела лица, глаза, улыбки. Она слышала их голоса и смех. Он снился ей каждую ночь.       Порко       Отчего же так жестоко?... Отчего же, только потеряв, можно понять ценность потерянного? Наутро она проклинала всё вокруг и главное — себя, оттого что не поняла этого раньше, оттого что не успела ему сказать ничего из важного. Ничего. А ведь он успел. Как будто чувствовал, что дышать одним с ней воздухом оставалось недолго. Сказал, взглянул в глаза так тепло и пошёл дальше своей дорогой. Больше всего на свете она хотела бы разделить с ним путь. И неважно куда, дальше по жизни или по тому свету. Она хотела идти с ним плечом плечу как прежде. Хотела сказать всё, что хранилось под тысячью замков в сердце. Но его не было рядом.       Во снах она бродила по осколкам воспоминаний, искаженных сознанием. То разнимала Порко с Райнером, то помогала ему с домашкой по физике, то ждала его долго-долго у фонтана, потому что его наказали и посадили на сутки в одиночную камеру. Истории во снах повторялись и лупили по сердцу безжалостной картечью. Каждую ночь он был рядом, но оставался иллюзией. Вновь она делает ему повязку после драки с марлийскими курсантами, он шипит, бурчит и краснеет от всё ещё клокочущей злости, а она улыбается. Или, когда они уже стали постарше, дарит ей цветы на день рождения и медальон, на который спустил всё своё месячное довольствие. Потом занимает деньги у Кольта, а тот лишь с улыбкой покачивает головой и одалживает. Или бежит в лазарет в одной лишь футболке, когда на улице минус пятнадцать, потому что она потеряла сознание на тренировке.       Порой разум подкидывал самые мрачные воспоминания, от этих снов она просыпалась в холодном поту. Залпы пушек, звоны шрапнели. Окутанные сизым туманом стены госпиталя. И истошные крики. Раненые повсюду. У кого руки нет по локоть, у кого белёсая культяшка виднеется под окровавленной штаниной, у кого в животе дыра с футбольный мяч, и кишки проступают наружу, у кого голова и лицо изрезаны до кости черепа. Её сердце исходится в немой истерике. Трясёт. Глаза мечутся от солдата к солдату. И она боится узнать в очередном кровавом месиве Порко. Он ведь ещё не получил силу титана. Он ведь ещё не может восстанавливаться. Он ведь был там, со всеми этими солдатами. И он предстаёт перед ней. Как живой кусок изорванного в клочья мяса, залитый и задыхающийся от собственной крови. Искалеченный. С колоссальным трудом хватающийся за тонкую ниточку жизни. И скорее всего делающий последние вздохи.       В такие тяжёлые ночи Пик подрывалась с постели и закрывала себе рот руками, чтобы не разбудить работников. Хотелось кричать, выть до хрипа. Но она затыкала саму себя, и горячие слёзы ручьями текли по щекам, опаляя кожу. Потом она не спала до рассвета. Гладила себя по волосам и заставляла вспомнить, что на самом деле было в тот день. Порко действительно попал в госпиталь с пулевым. Пуля прошила его насквозь в грудной клетке и чудом не задела ни артерии, ни сухожилия плеча. Он лежал на койке белый, как стенка, с посиневшими губами. Врач сказал, много крови потерял, но выкарабкается, он сильный и везучий. А он, зараза, ещё и шутил, что стал привлекательнее, ведь шрамы мужчину украшают. А потом тихо добавил, что теперь она была обязана сходить с ним на свидание.       Было дело… Свидания, правда, нормального не вышло. Потом Порко принял Зубастого. Потом началась война с Альянсом. Затяжная, тяжёлая и беспощадная. Но они смело несли сквозь её тёмные свинцовые дебри своё тепло и чувства.       Пик отчаянно держалась. Она не плакала почти. Только после снов про госпиталь или окопы. Она заставляла саму себя быть сильной. Ради Фалько и Габи. Хотя они и так каждый раз смотрели на неё с бездонной жалостью. А вообще, ради себя. Да и Порко бы не одобрил, что она уже год находится в хронической истерике из-за его смерти. Точно бы не одобрил. Поэтому она с головой уходила в работу. Но у каждого есть предел. И свой Пик узнала только спустя пятнадцать месяцев.       Солнце спряталось за горизонтом. Спустились сливовые сумерки. Повеяло прохладой. Её, раскаленную полуденным зноем и вспотевшую, начало знобить. Но Пик упрямо рыхлила землю на грядках. В свою комнату она вернулась только к полуночи, и упала на кровать, чувствуя, как тело наливается свинцом. Всё, она исчерпала лимит своей энергии за день. От усталости и глаза сомкнулись моментально. Она провалилась в приятное забытие и хотела бы в нём остаться до утра. Но… — Пик… Пик, милая, ты слышишь?— до боли знакомый голос.       Бархатный, живой и звучный. Он звал мягко и вкрадчиво. С каких это пор она стала “милой”? Сердце во сне приятно кольнуло. Она нехотя открыла глаза.       Солнце слепило, бродило горячими лучами по коже, щекотало. А в нос хитро проник запах креозота и сухой травы. Отчего это? Где это они? Ей этот запах был хорошо знаком.       Ж/д станция, на которой они оказались, спряталась от всего мира где-то посреди пышных степей. Вокруг не было видно ни единого дома, ни дороги. Только бесконечные луга шепчущей травы и светлое небо. Такое светлое, будто в него кто-то добавил молока, ещё тёплого. Пик проморгалась. От яркого света заслезились глаза.       Бетонный перрон. Плоская крыша, лежащая на массивных колоннах. Маленькая скрипучая кибитка заныкалась в дальний угол платформы. Её стекла уже застелил толстый слой песка. Единственное, чем она оставалось полезной — служила опорой для больших часов. Они на удивление ещё шли. Показывали пятнадцать минут четвёртого. Прищуренными глазами озираясь вокруг, Пик не видела главного. Пришлось вскинуть голову, чтобы наконец попасться в капкан тёплых зелёных глаз, глядящих сверху.       Она приютилась на узкой лавочке, лентой обвившей основание колонны. Щеку покалывало после тесного контакта с бетоном. Порко смотрел на неё шутливо, мягко улыбался, оперевшись плечом о колонну.       Такой знакомый. Такой родной. Такой живой. — Порко…— сиплым голосом произнесла она,— Что слышу? — Поезд едет.       Он поджал губы, словно это его печалило. От дыхания ветра белая футболка на нём играла, а за спиной покачивалась зелёная куртка, которую он, перекинув через плечо, держал пальцами за воротник. Любимая куртка Порко. Пик это хорошо помнила. Он всегда предпочитал её обычной форме. Порко страсть как не любил форменные плащи и рубашки, называл их самыми неудобными вещами в мире. С рубашками была куча мороки: гладить их надо, выбеливать, крахмалить. А плащи всегда были тесны ему в плечах. Порко ведь боец. А руки и спина у него были знатные. Это Пик тоже помнила. И то как он всегда бурчал, когда Магат заставлял их одеваться в офиску.       Пусть и приятные воспоминания, они не вызвали у неё улыбки. Пик смотрела на Галлиарда большими удивлёнными глазами и не могла понять, что происходит. Неприятное тревожное чувство свило гнездо на сердце. Она проследила за его взглядом. Далеко-далеко на востоке в небо поднималась тонкая струйка дыма. И в шелестящей тишине послышался звонкий гудок. — А мы кого-то встречаем?       Порко с возмущением на неё взглянул. — Пик, ну ты совсем уже потерялась,— странная пауза, он вновь повернулся к железной дороге — Нет, конечно. Нам уже некого встречать,— Порко достал из кармана пачку сигарет и закурил, по привычке выставив большой палец,— Может, ты когда-нибудь и будешь, но гораздо позже.       С чего вдруг он её отчитывает? И что это он вообще такое говорит?       Белый дымок сигареты растворился под крышей перрона. Пик не могла ничего сказать — слова в голову не лезли. Она приблизилась, обошла и встала перед ним, чтобы посмотреть в глаза. На её строгий нахмуренный вид Порко ответил усмешкой. — Поезд задержался. Должен был ещё в час проезжать здесь,— он говорил, просто говорил, а она смотрела на него и просто слушала, по-прежнему едва ли понимая происходящее,— Ты, видимо, очень устала. Ещё и разморило от жары. Мы когда сюда пришли, ты сразу уснула на лавочке. Я не стал тебя будить,— смешок прорезался в тишине,— Ты такая милая, когда спишь, Пики. — А когда бодрствую, не милая?       Порко рассмеялся. И Пик не сдержала улыбки. Как же давно они так не говорили. — А когда злишься, так вообще…       Пик закатила глаза. Когда-то было время, шуточками и подколами вгоняла его в краску она. Но чем старше они становились, тем слабее на него это действовало. Или она теряла хватку? Или просто Порко возмужал? В детстве он заливался румянцем от одного прикосновения. А теперь, стоило ей положить ладонь на его щеку и нежно провести большим пальцем по скуле, как последовал такой же ответный жест. — Порко… Это ведь сон? Или реальность?— он убрал руку и взял сигарету со рта,— Бросай курить, пожалуйста. — Не переживай ты так обо мне, Пики. Я больше уже точно курить не буду. Сама, главное, не начни опять. Хорошо?       Он с ласковой улыбкой заглянул ей в лицо, как будто вдобавок просил не быть такой настороженной. И Пик не осталось ничего, кроме как кивнуть. Потом он снова затянулся. — Сон или реальность… Знаешь, тут как посмотреть. Теперь мне кажется, в нашей жизни всё реально, даже сны. Во сне мы бы с тобой так вряд-ли говорили. Да и в реальности тоже. Пик… Мне столько всего хотелось тебе сказать,— на его лице проступила тягучая печаль. — Скажи…— шёпотом попросила она.       Порко посмотрел ей в глаза. Внимательно. С жалостью. — Тогда. А сейчас ты и так всё знаешь. Вот здесь,— он протянул руку и едва не коснулся её рубашки у сердца,— Слова помогают живым. А нам с тобой теперь только чувствовать. Прошу тебя, не измывайся над собой. Я знаю, ты можешь… Пусти своё старание на благо.       Гул поезда стал фоном его тихому голосу. Он приближался неумолимо. Заставлял всё вокруг вздрагивать и замирать от грохота колёс и навязчивых гудков. — Вокруг так много людей, которым ты можешь помочь. Живых людей, Пик, которым твоя любовь может спасти жизнь,— он опять говорил, вкрадчиво, глядя ей прямо в глаза, которые уже заблестели от слёз,— Мне больно от того, что ты с собой делаешь Пик. Пожалуйста, прекрати. Это только в твоих силах.       Тёмный массивный силуэт тепловоза с дымовой шапкой сверху становился всё больше и ближе. Галлиард повышал голос из-за его шума, отчаянно пытался донести до Пик истину. А у неё затряслись коленки. Сердце заколыхалось, задохнулось от страха. Она наконец поняла, что происходило. — Порко, ты не можешь так поступить. Порко…       Поезд сбавил ход, но не собирался останавливаться. Тяжелый тепловоз с гулом неторопливо миновал платформу. Грузовые вагоны плавно поплыли следом. Порко схватил её за плечи, притянул к себе и, плотно глядя в глаза с бездонным чувством, сказал: — Пик. Я больше не вернусь. Ты же знаешь. Прошу, береги себя.       И нежно поцеловал в лоб.       Она хвасталась за него, пыталась остановить. Мимо перрона поплыла последняя тележка. Марсель с неё махал, звал брата. Порко выскользнул как рыбка из её рук и ловко запрыгнул на поезд.       Он больше не вернётся.       Упёртая Пик. Она не верила в это. Отказывалась напрочь.       Едва нога Галлиарда коснулась прицепа, тепловоз загудел диким рёвом, из трубы хлынул чёрный дым, и состав начал набирать скорость. Пик не могла его отпустить. Ноги сами понесли её к краю перрона. Она спрыгнула на дорогу и отчаянно пыталась догнать их. Бежала и бежала. Кричала до хрипа в горле. Тянула руки, как будто могла на расстоянии ухватится за поручень. А поезд неумолимо отдалялся. Порко смотрел на неё и ничего не отвечал. Его лицо исказилось от горечи и хмурости.       Шпалы мелькали под ногами с бешеной скоростью. Но она не смогла их догнать. Лёгкие охватило жаром. В глазах потемнело. Она уже охрипла, но всё равно кричала. Последние силы иссякли, и ноги подвели. Она кубарем полетела по шпалам, сдирая ладони в кровь. А когда подняла голову, поезд уже был далеко. Слёзы бесконечным ручьём текли по щекам, а с губ срывался ломаный шёпот.       Она подскочила на собственной постели. Слёзы так и текли из глаз, опаляя щёки. В груди разметался пожар, и ладони до сих пор жгло. Тёмная комната, в окно заглядывала луна. Пик закричала, завыла диким вепрем от разрывающей изнутри боли. Как будто кто-то выпускал шрапнель в её грудной клетке и голове. Снаряды рвали мясо в клочья, кости крошили в щепки, разум протыкали насквозь. Она швыряла подушки по всей комнате, следом полетело одеяло, потом какие-то крохи посуды, книги. И неустанно хрипела: — Да как ты мог! Порко! Как ты мог!       Её крики подняли на уши весь дом. Двое из работников, мужчина и женщина, ворвались в комнату. Только когда взяли её в охапку, смогли успокоить. Кричать она перестала. Только ревела, так долго, словно внутри неё был целый океан невыплаканных слёз, до самого утра.