от Петра

Наверное, это немного странно, когда человек, неверующий в Бога, соглашается вместе с тобой записаться в школьный религиозный кружок. По крайней мере я считаю, что это чуть-чуть необычно. Первое занятие обещают провести во вторую среду сентября на седьмом уроке. Для нас с Никой это невероятно удобно, потому что по новоявленному расписанию в этот день мы заканчиваем неказистой геометрией на шестом. О большем и мечтать не смеем. Однако вторую встречу собираются организовать в пятницу на девятом. Здесь уже присутствует лёгкий оттенок затруднения, ибо в последний рабочий день мы заканчиваем элективом по русскому языку на седьмом. Нам придётся ждать целый урок и перемену в десять минут. Трудно и неохотно. Но неверующая Ника соглашается даже на это, немного лишь сморщив аккуратный носик. Что за чудо! Диковинка какая-то. Мы торопливо минуем лестничный пролёт на третий этаж и выходим в заполненный людьми коридор, больно сталкиваясь не только с плечами друг друга, но и с чужими. Я иду позади Ники, чуть пригнув голову, и стараюсь от неё не отставать. Пару раз она настороженно оглядывается и, убедившись, что я не теряюсь в толпе, семенит дальше. На ней сегодня брюки клёш и чёрная рубашка. Красиво. Тёмные цвета всегда ей шли, таинственно выделяясь на фоне болезненно-бледной кожи. Остановившись напротив нужного кабинета, мы несколько озадаченно переглядываемся. Я приподнимаю бровь и указываю большим пальцем на запертую дверь, предлагая зайти первым. Ника безразлично кивает. У неё снова пустые глаза. Неловким шагом я миную порог двадцать седьмого кабинета, самого дальнего на третьем этаже, с большими окнами, выходящими на задний двор, и с самым маленьким количеством рядов на такое небольшое пространство — в общей сумме шесть парт и преподавательский стол. Всё площадью примерно на двадцать квадратных метров. Внутри хоть и звенит тишина, но не пустует. Я тотчас сталкиваюсь с любопытными взглядами двух ребят и девушки, расположившихся порознь друг от друга. — Привет? — громко, скользко, банально. Приветствие вылетает из моего рта довольно резко, пока я закрываю за Никой дверь, пропуская её внутрь. Она ни с кем не здоровается. В её духе, в общем-то. Я удивлён, как она вообще каждое утро находит силы на кроткую улыбку мне. Сидящие в кабинете ребята заметно вздрагивают, оживают. Располагающийся ближе всех парень лениво машет рукой. Откуда-то из глубины класса слышится тихое «доброе утро». Кто это говорит — не знаю, не могу разобрать. Я киваю Нике на свободную последнюю парту первого ряда и, пропуская её к месту около окна, аккуратно усаживаюсь рядом. Мы молчим. Она рассматривает открывающийся пейзаж на грязный задний дворик и устало скрещивает руки на груди. При каждом глубоком вздохе у неё резковато приподнимаются плечи. Я чувствую себя неуютно и странно. Пока не понимаю, того ли я ожидал от впервые появившегося в нашей школе религиозного кружка. Он хоть православный? Я ведь об этом даже ни у кого не спросил. А ещё я так и не узнал, зачем Нике понадобилось сюда приходить. Всерьёз чудно́. Не то чтобы я выступаю против подобного, нет, наоборот, всем сердцем радуюсь тому, что она обратила своё внимание на религию, однако это выглядит неестественно и случайно. Может, она не понимает, что мы будем обсуждать здесь всё то божественное и яростно ей отвергаемое? Как знать, в общем-то. Вместе со звонком в кабинет забегает помощник библиотекаря, студент педагогического университета, располагающегося через дорогу от школы. С конца августа он проходит у нас практику. Периодически вижу его в коридорах, вечно куда-то спешащего и нервного. — Это все, кто пришёл? — задаётся он вопросом вместо приветствия и скидывает кипу книг из рук на преподавательский стол, шатко опираясь на его край бёдрами. — Негусто. Наша «пента» скованно дёргается, и всё тот же голос доносит откуда-то извне протяжное «ага». Парень с первой парты громко хмыкает. Глеб. Он учится в параллельном классе, на социально-экономическом профиле. Другой, у двери, — незнакомый мне ученик из десятого, а девушка в центре — тоже из параллельного, Даша, правда она на физико-математическом. И я с Никой — одноклассники, стоящие по разные стороны баррикад — лингвистический против естественно-научного фронта. Новоявленный религиозный кружок собирает целое комбо. Просто взрывная смесь. — Да никто больше вроде не записывался, — грохочет Глеб. Я несмело за ним наблюдаю. — Ну, наверное. — Может, ещё одна девочка подойдёт. Интересовалась расписанием кружка, — контраргументом бросает Даша, шумно постукивая цветными ногтями по парте. — Мне проще посмотреть список тех, кто всё же подал заявление. Где-то здесь его оставил, — обдумав, напоследок выдаёт помощник библиотекаря. Мы ему не мешаем. Ника окончательно теряет связь с реальностью, ни на секунду не отрываясь от окна. Практикант перебирает свои многочисленные книги и спустя несколько минут находит между страницами одной из них какой-то порванный у края листок в клетку. Таким только мусорные вёдра заполнять. — Буду называть имена и фамилии, а вы поднимайте руки, о’кей? — произносит с жёстким акцентом и, не дожидаясь ответа, принимается читать. Я напрягаюсь. — Измайлов Пётр? Как чувствовал. С меня же и начинают. С грохотом поднимаю напряжённую ладонь и, встречаясь с тёмными глазами практиканта, первым от него отворачиваюсь. Ко мне оборачивается Глеб, но тотчас возвращается в прежнее положение, потому что над самым ухом звучит: — Анчаров Глеб? И простого поворота головы ему оказывается достаточно. — Питовранова Вероника? Слева от меня раздаётся лёгкий шорох. Ника скованно приподнимает руку, набрасывая на лицо маску отстранённости, и после такой же, как у меня, встречи глазами с поджатыми губами вновь обращается к запыленному оконному стеклу. Ведина Дарья и Карпов Михаил — столь бегло и незаметно произнесли их имена — реагируют довольно скупо, лишь стук ногтей становится сбивчивее. Помощник библиотекаря утыкается носом в лист, задумчиво обводит глазами класс и со скепсисом спрашивает: — А Воронцов Ян? Это кто вообще? С тем же вопросом я смотрю на Нику, которая устало приподнимает бровь, как будто говорит: «Мне-то откуда знать?». Да, понимаю. Не у того человека собирался спрашивать. Это необычное имя и сам впервые слышу. Однако Даша, похоже, с ним знакома, потому что сразу заговорчески улыбается вишнёвыми губами: — Он со мной и Глебом в одном классе учится, — меня это сильно удивляет. Совершенно ничего не знаю о параллели. Вероятно, этот Ян был одним из тех новеньких, кто в прошлом году перешёл к нам из других школ, где не нашлось места в профильных группах. Оттого тогда понятно, почему ни слухом ни духом о нём не ведаю. — Он записался на этот кружок только для того, чтобы ему добавили в учебный план недостающие два часа. Просил передать, чтобы вы несильно сердились, если будете видеть его лишь раз в четверть. — Так же нельзя, — внезапно шепчет куда-то мне в плечо Ника, и я вздрагиваю. Она это никак не комментирует, но носик морщит. — Слишком подло, но умно. — Видимо, всё-таки можно. Раньше никогда о нём не слышал. — Как же? Я хмурюсь. — Ты его знаешь? Ника неопределённо покачивается и тихо бормочет: — Кто-то когда-то говорил, что он родственник нашего директора. Сын брата или что-то такое. — Племянник? — Возможно, — задумывается. — Или я ошибаюсь. Просто имя запомнилось. — Необычное, — покорно соглашаюсь с ней, не вслушиваясь в споры Даши и практиканта. Те же яростно и пылко обсуждают кого-то, временами перебиваемые Глебом. — Оно милое, — уголки её губ слабо приподнимаются. — Твоё имя тоже милое, Петя, да и нежное к тому же, а у него оно с остринкой. Твоё похоже на подтаявшее летом мороженое, а его — на только что вытащенное из морозилки. — Это довольно откровенно, — скрывая кашлем смущение, кряхчу. — Разве? Это же всего лишь правда. До конца урока мы впятером обсуждаем с практикантом, который просит звать его просто Кириллом, порядок проведения последующих занятий. Путём голосования и многочисленных уступок соглашаемся на чтение отрывков из Священного Писания и их обсуждения. Может быть, в будущем добавим что-нибудь ещё, но на ближайший месяц предполагаем, что осилим лишь это. Прощаемся с бо́льшим дружелюбием, чем приветствуем. Будто бы запоминаем имена друг друга. В пятницу будет сотворение мира. Бытие, глава первая.

***

В класс мы приходим по отдельности. Весь урок и перемену до этого прождали вместе на скамейке второго этажа, но затем Ника объявила, что придёт позже одна. Я её не останавливал. Ни прав на это не имею никаких, ни привилегий. Да и если девушка решает куда-то отлучиться, мешать ей, я думаю, не стоит. В нетерпеливом ожидании теперь я занимаю ту же парту, что и в прошлый раз, а по пути к ней здороваюсь с Дашей, которая пришла раньше всех. — Ты сегодня один? — спрашивает она у меня, сидя полубоком и цепляясь ногтями за деревянную спинку стула. — Нет, Ника скоро придёт. — Ника? Я неказисто бросаю рюкзак на пол, к ногам, стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Вероника то есть. Это сокращённый вариант. — Так вы близки? Я разглаживаю ворот рубашки, манжеты на рукавах. — Мы просто одноклассники. — Вот как. В класс, переводя дыхание, забегает Глеб, как-то особенно дико нас оглядывая. Он хватается руками за дверной косяк и застывает на пороге. — Не опоздал? — порывисто выкрикивает, заметно переживая. Хочу ему ответить, что всё в порядке и урок начнётся только через семь минут, но Даша сбивает меня с мысли посмеиваясь. — У нас звонок в половину, — насмешливо щебечет она. — С каких пор? — Глеб впоследствии замечает, что в классе никого больше нет, и оттого уже спокойнее проходит внутрь, вновь умещаясь напротив преподавательского стола. — Последние лет пять уж точно, — вклиниваюсь я. Самому становится забавно от столь тревожного вида. — Да ладно, а я в школу со всех ног бежал. У меня до кружка окно в два урока, поэтому успел домой сходить, — зачем-то говорит мне, пока я скрещиваю пальцы. — Повезло, мне-то всего один ждать. — А у меня подряд девять уроков, — завистливо говорит Даша. — Пятницу объявляю официальным днём моих похорон. Глеб гогочет и достаёт из полупустого рюкзака телефон, утыкаясь в него. Ника приходит ровно за минуту до оглушительного рёва звонка. После неё заходит просто Кирилл, помощник библиотекаря. Прежде чем сесть рядом, Ника осторожно спрашивает разрешения, а затем благодарит меня, получив слишком эмоциональное согласие. И так ведь знает, что я ни за что и никогда не откажу ей, но всё проявляет и проявляет эту ограничивающую, морозную вежливость. — Михаил ещё вчера предупредил меня, что не сможет сегодня прийти по состоянию здоровья, — начинает Кирилл, продолжая расхаживать у доски взад-вперёд. — А вот про Яна я опять ничего не знаю, — в его руках покоятся какие-то неизвестные книги в жутко потёртых обложках. Не успеваю об этом как следует подумать, как вдруг Даша ласково произносит: — Чуть не забыла! — она копошится в своей большой сумке и вытаскивает из неё сложенный пополам лист. — Записка от Яна. Что-то по типу временной вольной, как он сказал. Просил вам передать. Она резво обходит парту и отдаёт это письмецо Кириллу. Тот недоверчиво его оглядывает, бегло пробегая глазами по строчкам, и просит Дашу вернуться на своё место. После тяжёлого вздоха только и выдаёт: — Интересный экземпляр. Спасибо, что согласилась на роль посыльного. Дальше их разговор я не слушаю, полностью переключая внимание на притихшую Нику. Отрешёнными серыми глазами она изучает покрытый пятнами потолок. Чтобы отвлечь её от ненужной меланхолии, интересуюсь: — Читала первую главу? Она, прищурившись, косится на меня. — Да, — неприятная пауза скользит по языку. — А ты? — Перечитывал. — И что можешь сказать? — И увидел Бог всё, что он создал, и вот, хорошо весьма. Она таинственно улыбается, придвигаясь ко мне. От неё исходит аромат осеннего дождя и тоски. Её русые волосы до плеч почти дотрагиваются моего лица. — Наизусть выучил? — немного нагловато и с подтекстом, но чтобы выглядеть в её глазах лучше, чем есть на самом деле, соглашаюсь с предположением. — Фразы из Библии даются мне легко. Могу повторить и на церковнославянском, — Ника приподнимает брови, и в серых глазах её читается непомерный восторг и восхищение. Мне это льстит. — И ви́дѣ Бóгъ вся́, ели́ка сотвори́: и сé добрá зѣлó. — Так ты всерьёз учился в воскресной школе? — У тебя были сомнения? Я подаюсь вперёд, задевая щекой прядь её волос. Ника скованно покачивает головой и отстраняется, пробормотав себе под нос что-то наподобие: «С чего бы?», а после просит меня не отвлекаться и присоединиться к общей полемике, разгоревшейся за время пренебрежения ей до невероятных размеров. Я поворачиваюсь корпусом всего тела к доске, опираясь щекой на ладонь. Кирилл за стол так и не садится. Даша бурно разъясняет какие-то свои мысли, активно жестикулируя. — Не то чтобы я в Бога не верю, но всё это очень неоднозначно. Я прочитала ту первую главу Бытия, о которой вы говорили, но мне показалось, что это попросту перефразированный текст из учебника по биологии или по окружающему миру для начальной школы. — Что ты хочешь этим сказать? — Кирилл застывает на месте, перед окроплённой меловыми пятнами доской. — Там ведь говорится о создании мира. И то, как это описывается, похоже на текст какого-нибудь параграфа. Сначала было это, затем то. Даже, считай, немного об эволюции есть: зелень произрастает, появляются пресмыкающиеся, птицы, рыбы, животные и люди, наконец. Это неплохо, просто напоминает о школе. — Если подобные ассоциации помогают тебе запоминать и понимать прочитанное, то это здорово, — Даша еле заметно смущается от долгого объяснения мыслей в абсолютной тишине. — А ты, Глеб, что усвоил из первой главы? Тот отрывается от экрана телефона и, размышляя, поднимает глаза к потолку. Взлохмачивает чёлку. — То же, что и в детстве, когда мама впервые прочитала мне её. Бог есть создатель всего, и мы ему должны быть за это благодарны. — Пожалуй, соглашусь с тобой. Петя..? Услышав своё имя, как будто бы получаю разряд тока. — Разделяю ту же мысль. Да и Даша тоже, в принципе, права. Библия — это в первую очередь источник знаний. Поэтому неудивительно, что некоторыми воспринимается как учебник. Когда обращаются к Нике, меня охватывает пущее беспокойство. Точно сейчас случится нечто непоправимое, что-то пойдёт не так и падёт Вавилонской башней на землю. Хочу положить ей руку на плечо, чтобы подбодрить, но так и не решаюсь, стискивая кулаки. — Признаюсь честно, я в Бога не верю. Хочу понять, почему верите вы. После прочтения у меня осталось странное послевкусие. Бог для меня как-то слишком всемогущ. Но ведь в этом и суть, дорогая Ника. Бог на то и Бог, что Он есть всё и для всех одновременно. Даша вытягивает губы трубочкой и часто моргает, точно слышит грохот грома в ясную и безоблачную погоду. Глеб садится полубоком, наклоняясь в нашу сторону. И только Кирилл не меняет позы, лишь звучно переворачивает страницы в одной из книг. — Ты считаешь, что это плохо? — невозмутимо спрашивает он. — Не совсем. Мне тяжело принять, что Он, по идее, имеет надо мной столько власти. Её и без того маленькая фигурка хрупкой фарфоровой куклы сейчас мне кажется наиболее уязвимой и ранимой. Она как-то пугливо сжимается, ссутулив плечи. Как-то боязливо высказывает своё мнение, свернувшись подобно зайцу, увидевшему хищника. А разве зайцу неудобно находиться в ведомой роли? Он разве ропщет на естественное господство зверя? — Это звучит надменно, — произносит Глеб и глядит в упор на Нику, которая оставляет его противоречивый взгляд без внимания. Как потом выясняется, его фразой она также пренебрегает, настойчиво ожидая ответ исключительно от Кирилла, лично с которым прежде и вела разговор. Кирилл же аккуратно переводит тему, не давая больше никому повода для разногласий. Мы обсуждаем причину создания мира именно в таком порядке, именно за такое количество дней, именно в таком виде. Мы действительно отвлекаемся от «надменности» Ники, которую на самом деле я всем сердцем понимаю. Когда урок подходит к концу, из класса мы вчетвером выходим одновременно. Я собираюсь со всеми попрощаться, за исключением, конечно, Ники, потому что в планах у меня было проводить её хотя бы до школьных ворот, но Глеб вырывается первым: — Может, сходим куда-нибудь? — он обращается сразу к троим. Даша вскидывает бровь, а я слежу за реакцией Ники, потому что моё решение полностью зависит от её. Если она захочет пойти (а это маловероятно, ведь всякий раз на мои предложения она отвечает, что подумает, в итоге же в последний момент отказывается), то я пойду с ней. Ежели не захочет — без зазрения совести скажу, что не могу. В этот раз она подбирает не менее прелестный синоним: — Не получится, я устала. На закатывание резко подчёркнутых чёрной подводкой глаз Даши Глеб неопределённо переступает с ноги на ногу. Говорит: — Жаль, конечно. Тогда в следующий раз попробуем собраться вместе? — я киваю, Ника кивает, Даша похлопывает Глеба по плечу и, прощаясь, первая выбегает к лестнице. Следом за ней шаркает наша разрозненная троица. После того как мы забираем вещи из раздевалки, я подбегаю к Нике и со спины небрежно спрашиваю: — Тебя проводить? Она натягивает пальто на тощие плечи и отнекивается, смотрит на меня снизу вверх с разрывающей жалостью, отчего я гляжу вбок, а не на неё. — Не стоит. Ты наверняка устал, а тебе ещё идти в другую сторону, — она закидывает рюкзак на спину. — Пока, хороших выходных. Её тонкая рука, изящно помахав мне на прощание, тотчас скрывается в кармане. — Тебе того же, пока. Ника отворачивается от меня и, задержавшись у турникета с нелепым пропуском, выходит из школы. Я только начинаю надевать пиджак, коря себя за очередное проявление трусости и смущения.

***

Утром в понедельник встречаю её на перекрёстке. Она разглядывает свои ботинки и задумчиво закусывает губы. До зелёного света остаётся ещё полминуты. Я ускоряю шаг, подбегаю. С улыбкой на лице произношу: — Доброе утро. Ника даже не удивляется, не вскакивает и не вскрикивает, хоть я точно уверен в том, что моё появление должно было застать её врасплох. А получается так, словно она постоянно находится в напряжении, наготове, всегда знает, что кто-то наблюдает за ней со стороны. — Привет, — произносит она тихонько и не отрывает взгляд от земли. Я взбалмошно наклоняюсь к ней, стараясь разглядеть сквозь свесившиеся пряди лицо. Не выходит. Поэтому отвлекаю очередным вопросом: — Как прошли твои выходные? — Я спала. Больше ничем не занималась. — Ну, это неплохо, — я коротко усмехаюсь. — Мне бы так, а то по несколько часов подряд учился. Ника качает головой. — Можешь не готовиться к экзаменам и спать сколько угодно дней. На светофоре исчезает красный цвет. Я замедляюсь, чтобы идти так же неспешно, как Ника. Уроки начнутся через пятнадцать минут, но она никуда не спешит. — Таким образом я не смогу поступить в ВУЗ, — нерешительно напоминаю ей, не переставая предпринимать попытки пересечься взглядами. И сразу после произнесённого вынуждаю её поднять голову и в упор на меня посмотреть. Серые глаза, как всегда, печальны. Бледные губы расплываются в виноватом оскале. — Точно. Тогда продолжай не спать. Зато поступишь в престижное заведение и станешь профессионалом в той области, которая интересует тебя больше всего. Отчего-то мне становится неловко, я ничего не говорю в ответ и до самой истории на первом уроке молчу. На одной из перемен в середине дня я до безбожного скучаю и, отыскав Нику на лавке школьного коридора, сажусь рядом с ней. Она не отрывается от чтения домашнего параграфа по физике о современной теории относительности, поэтому я без всякого намёка выдаю: — Je pense tellement à toi. Страницы между её пальцами дрожат. — Это же французский? — она хмурится. — Так точно. — Я ведь говорила, что ни слова не понимаю. Что ты сказал? Я кладу руку на шею, неосознанно стискивая её. — Ничего особенного. На уроке в одном из текстов попалась эта фраза. Она недоверчиво захлопывает учебник и кладёт его на колени. Клянусь, будь у неё сейчас для этого возможность, она бы просмотрела во всех словарях перевод каждого слова, лишь бы узнать, что я от неё скрыл. Благодарю Бога, что возможности таковой в данный момент не имеется. — Боюсь узнать, Петя, что ты в такие минуты произносишь. Вдруг нечто не самое приятное. — Я разве на такое способен? Говорю же, приелась фраза из учебника. Мы там читали что-то об образовании во Франции. — И как, понравилось? — Oui. Её пушистые ресницы очаровательно трепещут. Ника вновь открывает учебник по физике и углубляется в чтение, а я смотрю на неё и, как околдованный, повторяю про себя те слова. Ничего из этого, естественно, на уроке французского не было. На следующий день нашу группу профильного английского объединяют с базовой параллельного класса из-за очередных изменений в расписании, вызванных болезнью кого-то из учителей. В кабинете я сталкиваюсь с Дашей, которая, не обращая внимания на несколько плутоватых взоров, садится со мной в конец класса. Я — у окна, она — во всём остальном пространстве. Инициатива начать беседу исходит от неё. — Поговорим? Год не общались, а теперь вдруг резко нам есть что обсудить. Отказать не могу. Любопытно. — Конечно. На несколько минут нас прерывает учительница, объявив, что профиль английского должен будет написать за урок эссе на одну из тем в учебнике, а базовая группа — тихо посидеть, занявшись своими делами. Мне даже немного завидно. Принимаюсь с шумом листать книгу, пока не останавливаюсь на нужной странице. Всё об экологии. Что за ужас. Придётся опять тратить время и чернила на описание аргументов в пользу сортировки мусора. После сказанного Даша, озираясь, шепчет: — Как Вероника вообще попала в религиозный кружок? — Запросто, — верчу между пальцами ручку, покачивая ещё и ногой под партой. Забавляюсь. — Она не похожа на человека, который верит в Бога. В качестве оправдания Ники тактично напоминаю Даше, вновь слыша нервный стук её цветных ногтей по обложке учебника: — Да и ты тоже. Она на миг задерживает дыхание, отвернувшись, но после снова в упор взирает на меня. Пока она размышляет над ответом, я вспоминаю шаблон для эссе и многочисленные «зелёные» плакаты из курса географии и биологии. Что-то по типу: «улучшение экологической обстановки, экономия энергоресурсов, исключение загрязнения природы»? Теперь написать бы то же самое, только немного другими словами. Так и на английском ещё. — Ты, Петя, хотя бы в ту воскресную школу ходил. И родители твои люди религиозные. А про Нику я ничего похожего не слышала. — Если не слышала, это не значит, что у неё нет причин для посещения кружка. Я аккуратно записываю дату, название выбранной для эссе темы и неохотно вывожу: «Nowadays, people are getting more and more concerned about...». — Причины есть у всех, но её с Богом не связаны, — мышиный писк её голоса неприятно отвлекает. Я с силой надавливаю на бумагу, практически измываясь над ней. — Не нам судить, — шепчу сквозь крепко стиснутые зубы. Нику в принципе никто не имеет права осуждать. Между тем клин вышибают клином, поэтому… — Ты в последний раз когда была в церкви, Даш? Наконец за нашей партой наступает долгожданная тишина. Явственно чувствую, как чужие глаза простреливают в моей щеке сквозную дыру, гневаясь. Вдумчиво приступаю ко второму абзацу эссе — первый состоит из сплошного шаблона, который просто нужно знать — как бы невзначай добавляю: — Вот видишь. До самого звонка мы с Дашей больше ни о чём не говорим, каждый погрузившись в себя, своё дело и свои обязанности. Она достаёт из сумки пробный вариант экзамена по физике и хаотично его решает. Я боюсь ненароком посмотреть на все те многочисленные формулы, которые она выписывает с чудесной лёгкостью, ибо это магия, волшебство, никак иначе. Изредка слышу, как её пальцы барабанят по кнопкам карманного калькулятора, что высвечивает невероятные числа с девятью знаками после запятой. На листах же появляются пугающие чертежи. Я понимаю, что согласиться с экоактивистами и расписать это на двести слов не так уж и плохо. Мне ещё везёт с выпавшей участью.

***

Я чуть не опаздываю на первый урок. Проспал, не услышав будильник, зато увидел восхитительный сон: в нём была Ника, я, тёплые солнечные лучи, шум океана и больше ничего, что могло бы нас отвлечь от общества друг друга. Выбегаю из раздевалки, на ходу закидывая на плечо рюкзак, и, минуя библиотеку, лицом к лицу сталкиваюсь с Кириллом. Он стоит около вывески с расписанием и что-то внимательно из него вычитывает. Когда замечает меня, в приятном удивлении приподнимает брови. — Вот это встреча, Петя, — произносит безмятежно, легко, так, точно до начала занятий не остаётся пяти минут. Не могу напомнить ему об этом в открытую, поэтому останавливаюсь и доброжелательно улыбаюсь, приветствуя. Кирилл окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног и спрашивает: — Какой у тебя первый урок? Я немного напрягаюсь. К чему бы это? — Химия. — Для тебя это важный предмет? — Да нет, не особо, — нетерпеливо топчусь на месте. — Я же её не сдаю. — Тогда можешь на неё не пойти? — я аж громко вздыхаю, всё ещё не до конца придя в себя после утреннего забега до школы. — Отпрошу тебя, а ты мне, пожалуйста, помоги в библиотеке. Там слишком много всего нужно переделать и отыскать. Мне не верится, что из этой, признаться честно, заманчивой затеи что-то выйдет, поэтому уточняю, не в силах более скрывать облегчения от возможного избегании участи в виде входной контрольной работы: — Думаете, Ирина Александровна с лёгкостью отпустит меня? Поравнявшись со мной, Кирилл мимоходом кладёт руку на моё плечо и щегольски хмыкает. — Не волнуйся, я её уговорю. Жди меня у библиотеки. И он тотчас мчится к лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Я неверяще смотрю ему вслед и иду к кладезю книжных знаний, который располагается буквально за поворотом от доски с расписанием, в конце коридора первого этажа. Широкие деревянные дверцы плотно сомкнуты надёжным замком. Прижимаюсь спиной к одной из них и прячу вспотевшие ладони в карманах. Сердце от страха опоздания продолжает бешено биться. Что за промысел Божий начать мой день именно так, а не как прежде? Это имеет смысл? Ровно в восемь пятнадцать, с самодовольными ямочками на щеках и окрылённой походкой ко мне прибегает Кирилл, с гордостью объявляя, что меня отпустили с урока. Беспрепятственно, как он добавляет. Затем достаёт ключи от библиотеки, открывает её и пропускает внутрь. Лёгкие мгновенно наполняются терпким запахом старых пыльных книг. Это очаровывает. Кирилл даёт мне несколько заданий: протереть листья у доисторического папоротника на подоконнике, перебрать все издания «Войны и мира» с верхней на нижнюю полку стеллажа и расставить в алфавитном порядке (и, скажем так, в классовом тоже) библиотечные карточки учащихся. Сам же принимается заклеивать скотчем и клеем оторванные страницы некоторых книг, стирать в них карандашные заметки и избавляться от ярких цветных закладок. Самое муторное и кропотливое занятие, которое только возможно в этом мире. Он садится за стол около окна и, закатывая рукава джемпера, вымученно стонет. Первые десять минут мы, не разговаривая, занимаемся работой. Однако вскоре у Кирилла начинают болеть глаза из-за сильной нагрузки на зрение. Он, откинувшись на спинку стула, кричит мне: — Расскажи о вас. В первое мгновение я совсем не понимаю, о чём он спрашивает. — О ком? — О вашей группе. Вы же вроде бы все между собой знакомы, а я понятия не имею, как заинтересовать пятерых подростков фрагментами из Библии и размышлениями о Боге. Я усмехаюсь, приседая на корточки, чтобы достать с самой нижней полки, которая прилегает к полу, сразу два тома. Несколько задумчиво произношу: — Могу сказать, что не все из нас верят в Бога, — имею в виду не только Нику. — Честно, это очевидно, — Кирилл пару раз чихает. Наверняка от окружающего густого морока пыли. — Почему тогда записались? Если бы я сам мог уверенно ответить на этот вопрос. — Я с детства нахожусь в среде верующих, у Глеба, скорее всего, настояли на этом родители, — жёлтые крошащиеся книжные страницы оставляют на пальцах отпечатки строк. — Даша, вероятно, хочет более подробно изучить религию, она лишь недавно, как мне сказала, нашла спасение в Боге. Про Нику, Яна и Мишу ничего не знаю. Я выпрямляюсь и кладу «Войну и мир» на предпоследнюю полку, расположенную чуть выше макушки. Отряхиваю ладони. Четыре тома некрасиво кривятся, гнутся, точно у них ноги подкашиваются, как у Андрея Болконского при взгляде на Аустерлицкое небо. Прохожу ряд стеллажей и оказываюсь у стойки библиотекаря, где могу Кирилла не только слышать, но и видеть. Он замечает мою тень между потрёпанными этажерками и жестом просит сесть напротив него. Я так и делаю. — Ты же с Вероникой в одном классе учишься? Соглашаюсь, кладя руки на колени. — А до этого? До того, как вас в десятом перемешали между собой. Не люблю вспоминать то время, то, что было до первых в жизни экзаменов, но стараюсь не подавать вида. Только позволяю себе чуть прикусить нижнюю губу. — Я учился вместе с Дашей, а Глеб — с Никой. В первый семестр было до жути непривычно, будто нам дали не те роли. Кирилл тихо смеётся, прикрывая улыбку ладонью. — Я когда в университет пошёл, подумал, что мне не просто чужую роль выдали, а заставили играть в совершенно не той пьесе, к которой изначально готовили. Вот это было отвратительно, — вставляет он. — На кого же вы сейчас учитесь? — Во-первых, ты, а не вы. Я же просил обращаться ко мне на равных, — я, конечно, делаю вид, что запомнил это, но в душе понимаю, что никогда не смогу так поступить. Кирилл хоть и старше всех нас всего лишь на несколько лет, почти ровесник, сам недавно школу окончил, да только это не отменяет того факта, что для нас он выступает в роли наставника. — Во-вторых, я вообще на третьем курсе по специальности учителя начальных классов. — Что? — от неожиданности я подаюсь вперёд, локтями задевая стопку болезненно тощих книг. — Если хочешь спросить, почему практику я прохожу как помощник библиотекаря, а не у первых классов, то извини, сам не знаю, как так вышло. Отправили именно сюда. — Такое только в моей школе могло произойти. — Да, и в моём университете. Мы смеёмся, на секунду отвлекаясь от всего на свете. Останавливаемся лишь тогда, когда Кирилл не совсем спокойно, порывисто интересуется: — А про Михаила и Яна что знаешь? — Почти ничего. Миша ведь из десятого, а я там ни с кем не общаюсь. Он вроде как в естественно-научном профиле, Ника с ним иногда пересекается на биологии. Ян мне совершенно не знаком. Перевёлся к нам в начале прошлого года, но я его, кажется, ни разу не видел. Он одноклассник Глеба и Даши, поэтому спрашивать нужно у них. — О’кей, — меня от этого жёсткого акцента трясёт. — В любом случае спасибо тебе за всё сказанное. Так хотя бы немного проще стало. — Неужто окончательно составили о нас своё мнение? От моего «составили» теперь и его внутренне трясёт. — Нет, ты что? Думаю, только к концу этого полугодия пойму, что вы из себя представляете. — Удачи, по-видимому. — Не помешает, спасибо.

***

Даша прижимается бедром в короткой юбке к нашей с Никой парте и не умолкает. Поскорее бы звонок на занятие, я не смогу вынести ещё хотя бы минуту в её компании. — Петя, как читается буква «ижица»? — я мог ожидать любой вопрос, но не этот. Он вводит меня в ступор, я отвлекаюсь от тайного наблюдения за Никой и с широко раскрытыми глазами смотрю на Дашу. — Серьёзно? — она приподнимает плечи. — По-разному. Может как «и», иногда как «в». Зависит от слова. Тебе это зачем нужно? Она пробегает глазами по парте и стучит ноготком по краю чистого листа, который Ника собирается использовать в качестве черновика. Сейчас, на перемене, она решает какую-то генетическую задачу из домашнего задания. — Просто понравилось написание этой буквы, вот и спросила. Кстати, поможешь научиться правильно её выводить на письме? Я автоматически беру в руки карандаш и только после этого замираю, собираясь вообще-то отказаться. Но точно против воли начинаю объяснять: — Так-то это довольно просто. Считай, что английская «ви». Можно добавить пару завитков внизу, — я аккуратно вывожу линии на том листке, пока Ника не видит. По крайней мере не препятствует этому. — Либо сверху что-нибудь дописать. Куда сложнее, но интереснее «кси», «фита» и «юс малый». — Покажешь? — Даша наклоняется ближе, задевая длинными каштановыми волосами мои плечи. — Конечно, — рядом пишу все три озвученные прежде буквы. Получается некачественно, но терпимо, читаемо. На письмо обращает внимание и Ника, отрываясь от задач по биологии. Она утыкается указательным пальцем в висок и пристально следит за моими руками. Рукава её белой рубашки немного пачкаются в каплях синих чернил. Верхние две пуговицы расстёгнуты. Почему она позволяет каждому, всем, незнакомцам лицезреть собственные острые и угловатые ключицы? Так ведь нельзя. Её тело — икона, преклоняться перед которой положено только избранным. Я избранный? Почему я тогда так тщательно слежу за тем, как при всяком вздохе приподнимается её грудная клетка? Не под запретом ли это? От упоительных мыслей меня отвлекает мягкий голос Ники: — Напиши, пожалуйста, какое-нибудь слово из этих букв. Не задумываясь, разом давлю карандашом четыре: «ѵ҆ссѡ́пъ, ѳѷмїа́мъ, Алеѯа́ндръ, всѧ́къ». Это первое, что вспоминается за годы изучения в воскресной школе. Когда заканчиваю, в классе наступает тишина, прерываемая одновременным восторженным вздохом. Ника даже похлопывает меня по ладони, называя профессионалом, а Даша берёт в руки лист и с очень заметным энтузиазмом принимается его рассматривать. Изредка с её стороны слышится: «Какая красота!» и «Это здорово выглядит». Я чувствую, как мои щёки покрываются лёгким румянцем. Пунцово-красными они становятся тогда, когда Даша зовёт ещё и Глеба подойти к нам, чтобы показать мои записи. Я прикрываю лицо ладонями и отворачиваюсь к окну. Господи, это почти наказание. Лихорадочной галлюцинацией слышу, как Ника говорит, что я заслуживаю похвалы от остальных. Мне не верится. Сквозь щёлку между пальцами смотрю на неё и пытаюсь подавить улыбку. Она красивее любой записи, которое человечество когда-либо делало. Бурчу невнятное «спасибо». Дверь кабинета раскрывается настежь, и внутрь заходит Миша. Он боязливо озирается и отшатывается, когда Даша без приветствия подбегает к нему и тычет листком в нос. В какой-то степени это до прелестного забавно. Случайный набор букв несказанно радует случайных людей. Вскую?

***

Миша выходит к доске, пряча руки за спину, и оглядывает потолок в поисках на нём спасения от вмиг накатившего волнения, тревоги и заикания. Он похож на готовящегося стать жертвой агнца. — Итак, расскажи, почему из всех вариантов Евангелия тебе ближе то, что от Матфея, — просит его Кирилл, сидящий неподалёку за учительским столом. Он продолжает реставрировать некоторые книги, изредка отвлекаясь на нас, чтобы тема занятия не угасла. — Трудно назвать что-то конкретное, — Миша непроизвольно шаркает носками дерби по полу. — Наверное, мне запомнилось, что Бог там в большей степени представлен как Обещанный Мессия. И это подкрепляется доказательствами в виде сбывшихся пророчеств. Также там довольно подробно описывается его родословная. Я думаю, что это важно для верующих, пожалуй, ведь вызывает особое доверие. — И это также важно для тебя? — Кирилл отрывается от склеивания страниц скотчем и располагающе улыбается. — Разумеется. — Я говорил вам запомнить любую понравившуюся цитату оттуда. Так что запомнил ты, Михаил? Миша прекращает глядеть на яркую лампочку полусонным взглядом и резко опускает его на пустующую парту перед собой. Немного заикается, но после берёт себя в руки и ясным голосом твердит: — Поднявший меч от меча и погибнет. Мне кажется, это применимо ко всему. Следующим за ним идёт Глеб. Он начинает ровно в тот момент, когда Миша садится за своё место, нервно поглаживая воротник кофты, и становится напротив доски. Прячет руки в карманах школьных брюк. — Я перечитывал только Евангелие от Луки, потому что в моей семье особое внимание всегда уделяется именно ему. Родители говорят, что оно достовернее прочих и, кроме того, надёжнее, так как на каждое событие есть подтверждение в виде исторического источника. Да и Бог там описывается как «Сын Человеческий». — Лука всё-таки был скрупулёзным историком и врачом, — озвучивает вслух Кирилл. Я отчего-то киваю, хотя он этого даже не видит. — Ну да, — Глеб согласно и хаотично машет рукой. — А насчёт цитаты, то «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит её; а кто погубит её, тот оживит её». — Почему именно она? — выкрикивает Даша, внимательно слушая ответы каждого. — Мне так всё детство говорил отец. Именно Даша его место затем и занимает. Поправляет юбку, смахивает с плеч невидимые пылинки и обнажает белоснежные зубы. Лишь сейчас вспоминаю, что у неё не только ногти до боли цветные, красные, но и губы — такая помада остаётся на одежде стыдливым клеймом, от которого впоследствии тяжело избавиться. — Мне тоже больше всего понравилось читать Евангелие от Луки. Но по другой причине. Именно он, единственный, уделяет внимание женщинам: упоминает о матери Иоанна Крестителя – Елисавете, о Наинской вдове, о галилейских ученицах Христа — Марии Магдалине, Иоанне и Сусанне. Как по мне, это необычно, приятно и здорово. — Ты ассоциировала себя с ними? — Что? Кирилл загадочно щурится и простодушно бросает: — Да так. Даша неодобрительно косится в его сторону, замалчивает и говорит о другом: — Фразу я запомнила такую: «Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, — прости ему». — Похвально. В твоём духе, Дарья. Выходить мне так же боязно, как и Мише. Беспричинно кажется, что если скажу что-то не то, неправильное и необычное, от меня отрекутся. В особенности Ника. Отвернётся и больше никогда не взглянет на меня своими бездонными серыми глазами, вызывающими в сердце дрожь. Это же со смертью сравнимо. С мучением и пыткой. — Я выбрал от Марка, — во рту пересыхает, приходится облизывать губы непослушным языком. — Хоть оно меньше всех и в некотором роде проще в понимании, однако это не минусы его, это плюсы. К тому же от начала до конца в нём явственно прослеживается одна и та же мысль: Христос пришёл к нам не для того, чтобы Ему служили, но чтобы послужить другим и отдать свою жизнь за других. В принципе, это и есть та фраза, которую я запомнил лучше всего. Мой взгляд мгновенно ищет взгляд Ники и тотчас на него натыкается. Я чувствую себя лучше, когда она заинтересована исключительно мной, ни на что более не отвлекаясь. Это как отыскать драгоценное сокровище и никогда никому о нём не рассказывать, до конца дней храня в шкатулке в форме сердца и под кроватью. Нике это бы подошло. — Вероника, а ты там как? Что нам скажешь? — меня выталкивает из омута размышлений громкий голос Кирилла, обращённый в конец класса. Удивительно, что я ещё не сел на своё место, как уже спрашивают следующего человека. Я складываю руки на груди и с явным вопросом взираю на этого непонятного практиканта. Он принципиально мной пренебрегает, выглядывая из-за стопки книг, чтобы смотреть только на Нику. — Можешь говорить с места, если хочешь, — чутко добавляет он. Повторяя мою позу, Ника зачем-то ещё и печально поджимает губы. — Я не читала, — тихо признаётся она. Миша с любопытством в движениях оборачивается к ней, а Глеб и Даша обмениваются нелепым закатыванием глаз. Да не может этого быть. Готов поклясться, что всё на самом деле не так. Ника читает даже заданные на дом параграфы по физике и информатике, которые никому к чёрту не сдались. А уж ознакомиться с четырьмя Евангелиями для кружка, в который она записалась добровольно, — дело не только простое, но и отрадное. — А что так? — у Кирилла пытливо смягчаются согласные в словах. Она несмело приоткрывает рот, чтобы ответить, но тут же его закрывает. Прикасается пальцами к мочке левого уха, задевая несколько украшений на ней, и попросту разводит руки в стороны. Небрежно так, да завораживающе. — Не знаю, — совсем несвойственно себе произносит это слово. — Не было сил. В груди возникает тяжёлый камень, тянущий вниз, и всей душой мне хочется подбежать сейчас к Нике и обнять её. Крепко сжать в охапке неуклюжих рук, чтобы сдавить в ней всю ту печаль, которая поселилась внутри. А я-то думал, почему она весь день вела себя тише обыкновенного. Не дышала почти. Ни на что не реагировала. Подобное состояние чуждо даже ей. Если в основном она похожа на покойника, потревоженного мертвеца, то сегодня она как пустота, как сплошное и еле заметное ничто. Я рассеянно осматриваю класс, в надежде молясь, чтобы Кирилл велел мне сесть на место как можно быстрее. Дабы оказаться рядом с Никой. Дабы понять, что не так. — Прискорбно слышать, — бормочет он, вновь скрываясь за горой книг. — Повезло, что мы не ставим здесь друг другу оценки. Просто постарайся в следующий раз лучше распределять время, — и он, наконец, суетливо машет мне рукой, сгоняя с небольшого кусочка территории у доски. Я быстро добираюсь до своей парты. Ника молчит, отворачиваясь к окну. Пока все заняты своими делами из-за предстоящего звонка с урока и неимением больше каких-либо тем для обсуждений, я едва слышно уточняю: — У тебя что-то случилось? Ника недоумённо смотрит на меня сквозь несколько упавших на лоб золотисто-русых прядей. — Нет. — Ты всю ночь к экзаменам готовилась? — не прекращаю я и двигаю стул чуть ближе к ней. — Петя, — подозрительно бархатно произносит она и так мягко, что я теряюсь. — Я к экзаменам не готовлюсь. Если бы она сказала, что сейчас на дворе пятнадцатый век, это выглядело бы и то правдоподобнее. Ересь какая-то. Сегодня Ника словно сама не своя. — Конечно, при том идёшь на медаль и практически по всем предметам имеешь пятёрки. — Это не то. Нелепость. Чудом сдерживаю недоверчивое лукавство и, чтобы не портить наши и без того расплывчатые взаимоотношения, поднимаю руки ладонями к ней. Сознательно капитулирую. — Почему же не было времени на чтение? Краем глаза замечаю, как в нашу сторону смотрит Глеб. Бдительно вслушивается в разговор. — Довольно для каждого дня своей заботы. Гремит звонок, оповещающий о конце занятия. Из класса первым выбегает Миша, ибо ближе всех к двери сидит, после скрывается Даша, за ней — разочарованный от прервавшейся беседы Глеб. Каждый прощается с Кириллом, который в ответ только участливо качает головой. Не успеваю я убрать в рюкзак все вытащенные на парту тетради, оказавшиеся там ещё на перемене, когда я пытался за несколько минут сделать всё домашнее задание, как Ника уже бредёт к выходу. На секунду я думаю, что она бросит меня здесь, но её крохотная фигура покорно дожидается у двери. Последняя её фраза мне до боли знакома. То ли фразеологизм какой-то, то ли что-то ещё. Спрашивать у неё не хочется, да любопытство пожирает душу. Пытаюсь вспомнить сам. Забота для каждого дня... Довольно заботы... Перила на лестнице до мерзкого ледяные. Как от острого лезвия отрываю от них руку и замираю на пролёте между третьим и вторым этажом. Ника останавливается вместе со мной, миловидно завлекая в плен своего пасмурного взгляда. Довлѣ́етъ днéви злóба егó. Точно. Это же фраза из Евангелия от Матфея.