от Михаила

Ближе к началу октября Глеб после очередного занятия в кружке предлагает нам собраться всем вместе. Нашей приевшейся пятёркой, в шутку названной Петей «избранной пентой». Когда об этом заговаривают, я уже стою около двери кабинета, собираясь уходить домой. Я не совсем понимаю, имею ли право принимать в сём деянии участие. — Миш, ты с нами? — прищурив подведённые длинными стрелками глаза, лепечет Даша и с одной руки на другую перекидывает свою тяжёлую кожаную сумку. Как она в неё вообще что-либо вмещает? — А мне можно? — спрашиваю до одури робко и мальчишески, криво улыбаюсь, переживая за своё поведение. Господи боже, я не могу быть здесь самым младшим и наименее информированным. Все друг с другом знакомы, а я как белая ворона надоедливо каркаю где-то поблизости. Глеб удивлённо хмыкает, подбегает ко мне и, чуть не повалив на пол, стискивает за плечи откуда-то сбоку. Тянет вниз и легонько, по-дружески и не всерьёз лохматит мои волосы, которые начинают лезть в глаза. — Что за вопрос? — гудит он мне на ухо, и я непонятливо жмурюсь. — Конечно ты с нами. Он подхватывает меня под руку и под аккомпанемент своего грохочущего смеха ведёт к лестнице. Нас догоняет Даша, а следом медленно, будто нехотя, плетутся Петя с Вероникой. Они выглядят как пара. Взаправду ли они встречаются? Я оглядываюсь на них и замечаю, как Петя в очередной раз слишком близко наклоняется к своей сердечной подруге, что-то у неё спрашивая. А она, как обычно, сначала апатично прикрывает серые глаза, после чего только отвечает ему. И так тихо-тихо, что и он, наверное, почти ничего не слышит. Какие они странные, ей-богу. В сопровождении в основном Глеба и Даши, из-за чего выходит так, что всю дорогу от раздевалки до ворот школы я помещаюсь ровно между ними, мы добираемся до первого перекрёстка. Зелёного остаётся немного: считанные секунды — и он погаснет. Я торможу на краю бордюра и зарываюсь руками по самое дно карманов ветровки. Даша примыкает к отставшей парочке, а Глеб пристально смотрит на меня и озорно щерится. Вопросительно приподнимаю бровь ему в ответ. — Ты быстро бегаешь? — таинственно произносит он. Я неуверенно качаю головой. Хочется солгать, чтобы не подвести его. Потому действительно лгу. — Вполне. Он озирается на светофор и резким, грубым, вместе с тем крепким, решительным движением хватает меня за предплечье, неприятно сковывая руку, и несётся на последние три секунды через всю дорогу пешеходного перехода. Автоматически следую за ним. Шнурки дерби опасно развязываются, путаются между подошвами и осенними лужами, сердце пугливо замирает. Я в самом деле сейчас бегу до невероятного стремительно, лишь бы меня не сбили синхронно сигналящие машины. Их гул отдаётся в голове победными петардами. Глеб только звонко хохочет, перепрыгивая вместе со мной через обочину противоположной стороны дороги, которую мы минуем за миг. Мгновенно убирает свою руку от моей, не обращая на то внимания, и торжествующе машет оставшейся позади тройке. Сумасшедший. Больной. Чокнутый. Если не смогу отдышаться, то свалюсь прямо на него. О таком опасном для жизни поступке вообще-то заранее предупреждают. — Иди к чёрту, — выдавливаю сквозь плотно сжатые зубы, сгибаясь пополам и опираясь дрожащими руками о колени. Лёгкие горят адовым огнём. В ушах шумит. — Трусливый Мишка, — слышу от него и, раззадориваясь внезапной глуповатой злостью, толкаю его в плечо. Несильно так. До смешного неощутимо. Глеб только неоднозначно клацает зубами. Петя глядит на нас с другой стороны дороги тоже как-то двусмысленно. Я сглатываю. Когда мы все впятером вновь продолжаем ход в неизвестном направлении, выбранном под руководством самого Глеба, с неба начинает накрапывать противный ледяной дождь. Я расправляю воротник ветровки и натягиваю его на шею, чтобы мелкие капли не попали на столь чувствительную в той области кожу. Даша откуда-то достаёт зонт и зовёт Петю встать рядом с собой. Он, естественно, отказывается. Мягко, будто не понимает, что просят о чём-то большем. Вероника кутается в пальто. — Вы боитесь простого дождя? — восклицает Глеб и умышленно-смело разводит руки в стороны, как бы показывая, что ему нестрашно промокнуть насквозь в простом пиджаке и брюках. — А ты у нас смелее всех, — цедит Даша, через грязь плиток подбегая к нему. — Будто бы, — добавляет и одёргивает юбку, приподнявшуюся ветром. — Без будто бы. — Так с тобой и соглашусь. Она заставляет Глеба встать вместе с ней под зонт и, уцепившись за его предплечье, петляет вдоль пустой, сонной, унылой улицы. В такие моменты я и чувствую себя лишним. Никто не разделяет со мной внезапную раздражающую участь гневающейся непогоды. Никто и не вспоминает, что где-то позади нашей дружной колонны плетётся нелепое одиночество. С прилипшими ко лбу влажными светлыми прядями, с забрызганными дождём голубыми глазами, в неопрятной белой рубашке и в испачканной обуви. С промокшим, рванным в уголке рюкзаком за спиной. Через четверть часа, петляя по узким улочкам и незнакомым дворам, Глеб приводит нас к крохотной пекарне на первом этаже покосившегося, два века назад построенного дома. У Пети загораются глаза. — Что это за прелестное место? — произносит он, стоя под навесом входа и отряхивая одежду от надоедливых дождевых капель. Несколько из них попадают прямо на мои щёки. Всю дорогу молчавшая Вероника наконец-то говорит, кашляя: — Легендарная булочная, в которую Глеб приводит всех, с кем только знаком. Неужто раньше здесь не был? Петя не успевает ей ответить, так как Глеб, оправдываясь, тотчас встревает между ними. Он забавно хмурится, вытирая с телефона случайно попавшую на экран влагу. — Эй, не всех вообще-то. Быстро промелькнувшая на бледных губах Вероники улыбка служит мне более весомым доказательством правоты. — Ты, наверное, забыл, как на свой день рождения позвал сюда весь наш класс. Двадцать человек с трудом поместились в этом небольшом помещении. — Это преувеличение! Нас было тогда человек десять. — Тебе показать фотографию? — она нарочито небрежно тянется к карману пальто, а Глеб уже при первом движении её тонких рук срывается с места, чтобы подойти ближе и сказать: — Ну, возможно, нас было пятнадцать. Забудь, сейчас не об этом. Вероника отступает на шаг от него и невнятно бурчит под нос, что я разбираю с трудом, а остальные, скорее всего, и вовсе не замечают: — Я теперь принципиально буду её искать, — и она всё-таки достаёт телефон, что-то торопливо и усердно в нём исследуя. Все одновременно заходят внутрь, а я, как чужеродный, недалёкий, трусливый человек, выхожу из ступора последним, едва поспевая за стремительно захлопывающейся дверью. Мне её придерживает Петя. Я благодарю его и инстинктивно отстраняюсь, скрываюсь за широким плечом Глеба, почти врезаясь в него. — Вы пока сядьте куда-нибудь, а я выберу вам угощения, — говорит он, указывая нам куда-то на самый дальний столик у окна и служебного помещения. Я порывисто осматриваюсь, высчитываю двух посетителей (первая старушка находится у кассы, вторая — у прилавка) и одну-единственную продавщицу, любезно улыбающуюся сразу каждому. — Всё за мой счёт! Даша оставляет мокрый зонт у входа, ловко расправив его на коврике порога, и сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Лишь когда мы усаживаемся на означенное место, она мяукающим шёпотом произносит: — Он платит, потому что самое дорогое, что здесь есть, — это шоколадные маффины за семьдесят рублей, — на мой подозрительный взгляд её плечи безразлично вскидываются. — Без обид, просто озвучиваю правду. Мы все тактично молчим, не собираясь вступать с ней в спор. Я вешаю ветровку на спинку потёртого деревянного стула, а Петя несколько смущённо разглядывает чудовищный бледно-жёлтый потолок. Вероника изредка вымученно вздыхает, точно в скором времени подохнет прямо на наших глазах. Язык прилипает к нёбу, образуя во рту слишком много вязкой слюны. Я думаю, эти люди всё-таки чудаковатые. Юродивое сборище. Может, стоило отказаться от прогулки с ними? — Миш, тебе слойку с вишней или с яблоком? — кричит из-за спины Глеб, и я инстинктивно задеваю обувью ножку стола. Тот раздражённо вибрирует. Оборачиваюсь к кассе и подпираю щёку ладонью. — С яблоком. Ладно, может, не зря пошёл с ними.

***

Распечатанные ещё в прошлом году таблицы Менделеева и растворимости перед основным экзаменом по химии теперь похожи на тонкое кружево, способное разорваться на части от одного только дуновения хилого ветра. Настолько они износились и измялись. Чем-то меня самого напоминают. — Решил те задачи? — к моей парте подходит Егор, с силой так налегая на её край. Не поднимая головы, протягиваю ему исписанный черновой лист. Руки нестерпимо дрожат. Лишь бы он не заметил. Боже милостивый, убереги меня. — Всё правильно? — Конечно, — на самом деле я в этом совершенно не уверен, но, если выдам хоть толику сомнения, умру. В буквальном смысле. — Хорошо, Миш, молодец, — издевательски тянет он, выхватывая решение задач. Затем тормошит меня по макушке и, я чувствую, ухмыляется своей отвратительной щербинкой. — Всегда могу на тебя положиться. Едва Егор отходит, я падаю лицом на парту, стараясь спрятаться в горе учебников и тетрадей. Сжимаю руки в кулаки. Дышу через нос, ухабисто приподнимаю грудь. Меня воротит от одной лишь мысли, что подобное отношение к себе придётся терпеть ещё полтора года. Поскорее бы всё закончилось. Прошу.

***

Занятие началось восемь минут назад. Я опаздываю. Чёртчёртчёртчёрт. Бегом миную лестницу с четвёртого на третий этаж, цепляюсь за перила как за спасительные тросы и всякий раз перепрыгиваю через ступеньку. Рюкзак монолитным камнем бьётся о спину. Когда оказываюсь в нужном крыле, ускоренным шагом добираюсь до кабинета в самом конце коридора и, выглядывая через прозрачную дверцу, замечаю, что урок уже идёт полным ходом. Все сидят на своих узаконенных местах, а Кирилл привычно шествует вдоль грязной от мела доски. Набираюсь духа и сжимаю челюсти, в ту же секунду чуть ли не давясь от недостатка кислорода. Стучу. Медлю. Зачем-то стучу ещё раз и только затем вхожу, стыдливо опустив голову. — Изви... — не поспеваю даже договорить, как Кирилл на моё внезапное появление восторженно приподнимает ладони вместе с зажатой в одной из них книгой и восклицает: — А я уж хотел отметить тебя как отсутствующего. Но Вероника уверяла, что видела тебя сегодня в школе, а значит, ты должен был прийти, — он по-доброму улыбается. — Вот и проходи, не извиняйся. Я недоверчиво усаживаюсь неподалёку от двери и скованно кладу рюкзак на пустующий рядом со мной стул. Все испытующе смотрят на меня. Я это чувствую. Щёки ужасно горят. — Меня задержали на физике, — всё-таки признаюсь, ибо в классе наступает гробовая тишина, несмотря на то, что минуту раньше, ещё в моё отсутствие, они что-то оживлённо обсуждали. — Троцкая постоянно так делает! Сначала половину урока жалуется на небольшое количество времени, отведённое для её прекрасного и невероятного предмета, а затем поспешно пытается наверстать упущенное, задерживая всех на перемене, — я почти не дышу, пока говорю это, негодующе вскидываю брови и руки. Ответом мне служит всё та же тишина. Я не смею поднять глаза на Кирилла и остальных, поэтому в упор смотрю на дверь. Успокаиваюсь тем самым, разглядывая за её прозрачной частью пустой, бездушный и мрачный коридор. Потом, вопреки прежде сказанным словам, виновато добавляю: — Извините. Моя речь от начала и до конца пропитана слишком обильными эмоциями. Так нельзя. Из центра кабинета слышится карамельный смех: — Миша, да я полностью тебя понимаю. Тоже терпеть не могу эту черту Троцкой. Честное слово, ни один из уроков физики не проходит строго в рамках звонка. В профильном классе это ощущается ещё сильнее. Я оборачиваюсь к Даше, показательно схватившуюся за лоб в приступе некоего драматизма. Она мне подмигивает и красновато улыбается (благодаря раздражающей, но не вызывающей ненависть помаде). И, точно, она ведь сдаёт этот злободневный предмет. Глеб тоже ропщуще добавляет: — Она верит, что кто-то из нас внезапно — заметь, внезапно! — захочет выбрать физику на экзамене. Да никто в здравом уме с базовой не перейдёт на профильную. — Мало ли, — еле слышно вклинивается Вероника, глядя то на меня, то в пол. Наши взрывные дебаты заканчиваются ровно в тот момент, когда Кирилл, сделав шаг вперёд, навстречу нам, чересчур напыщенно захлопывает книгу. — Давайте вернёмся к нашей теме, — и, чтобы я понял, о чём они без меня говорили, повторяет: — Почему Иуда именно поцеловал Иисуса Христа? Он ведь мог сделать всё что угодно, например, попросту указать на того пальцем. Ваши мысли? — Мы остановились на том, что я предположила, будто бы поцелуй был актом преждевременного извинения за предательство, — затягивает Даша. — Как бы мы разве не с этим чувством целуем человека, которого собираемся бросить? — Я бы не стал целовать человека, с которым пытаюсь покончить отношения, — глаза в глаза парирует ей Глеб. — И зря. — Почему? — Больше не будет возможности прикоснуться к его губам. Петя устало вытягивает ноги вдоль пола, задевая пустующий стул напротив, из-за чего класс случайно разрастается металлическим скрипом. Даша неслучайно кривит рот. — А ты, Петя? — спрашивает у него. — Что я? — Про поцелуй. — Мне было бы противно, если бы меня поцеловали перед расставанием. — Я про Иуду говорю. — А... — он стеснённо шевелит плечами в пиджаке, скрещивает руки. — Вообще все считают, что Иуда указал на Христа таким образом, чтобы выделить его из толпы. Никто не знал, как он выглядит, с трудом можно было отличить его от апостолов. Поцелуй — знак для стражи, которая хотела арестовать Бога. — Но... — пространно, не заканчивая, начинает Кирилл, и Петя его понимает с полуслова, договаривая. — Но есть и противники этой теории, которые уверяют, что народ знал Иисуса в лицо (вспомнить хотя бы отрывок, когда Он говорит, что каждый день сидел с ними в храме и учил их). То есть фактически его могли взять и без участия Иуды. — И что из этого правда? — вырывается у меня быстрее, чем я задумываюсь о смысле сказанного. Сжав губы, Петя неопределённо ведёт головой. Ну да, не священник же он и не теолог, всего лишь окончил, как говорят, воскресную школу. Откуда же ему знать? Кто-нибудь хоть владеет истинными знаниями? — Именно для того, чтобы разобраться в личности Иуды, я приготовил для вас кое-что увлекательное, — Кирилл умышленно заметно тычет пальцем в книгу, которую всё это время держал в крепкой хватке. Боже, я-то думал, что для него это просто что-то наподобие аксессуара. Помощник библиотекаря и всё такое... Поблизости всегда должны быть какие-то потрёпанные, старые и тяжёлые фолианты. — Буквально вчера наткнулся на одноимённую повесть Андреева. Думаю, вам будет полезно её прочитать. — Андреев — это тот самый? — спрашивает Вероника, по глазам которой видно, что она действительно заинтересовывается в подобном. — Леонид Николаевич? — Он, — Кирилл не менее внимательно наклоняет голову вбок, — а что? — Я хотела сказать, что это неожиданно, но после вспомнила другие его произведения. «Прекрасна жизнь для воскресших», «Воскресение всех мёртвых», «Не убий», «Дневник Сатаны»... — Для него это привычное дело, да? Читала что-нибудь из его остальных работ или так, понаслышке? — Он не мой автор. Знакома только с «Кусакой» из школьной программы. И об этом стыдно говорить. Мне бы вспомнить, кто такой Андреев и о чём, собственно говоря, ведётся речь в этой «Кусаке». Её в каком классе проходят? В седьмом примерно? Порой кажется, что мой уровень чтения художественной литературы, выделенный для учёбы, ограничивается парой тройкой книг из средней школы. За её пределами я штудирую исключительно научные статьи и энциклопедии по химии и биологии. По химии, несомненно, чаще. — Не нужно стыдиться того, что особого смысла не имеет, Вероника, — пройдя в конец класса и вытащив из полуживого, наклонённого как Пизанская башня шкафа стопку книг, идентичных той, что была в руке, Кирилл принимается педантично раскладывать их на наших партах. Каждому достаётся собственная. Личная. Окутывающая прелым ароматом старости и забвения. — Вот вам сборники произведений Андреева. Среди них отыщите «Иуду Искариота», хотя, в принципе, можете прочитать и всё остальное. На следующем занятии будем обсуждать сюжет повести. И да, — он упирается рукой в бок, туманно глядит в стену. — Эти книги мне потом нужно вернуть в нашу школьную библиотеку, поэтому, пожалуйста, будьте аккуратны. Своё новое имущество я неказистой трубкой втискиваю в рюкзак между элективными тетрадями и толстым учебником истории. Доживёт ли до следующей недели? Да кто знает.

***

В коридоре третьего этажа на большой перемене нечеловеческое столпотворение. И это невзирая на то, что прямо за углом располагается учительская, двери которой неприветливо открыты для каждого нежеланного гостя. А неподалёку от учительской находится кабинет географии. Чтобы до него дойти, нужно постараться. И ни карты, ни компасы, ни атласы, ни звёзды, которых так-то на небе и нет, — ничто при преодолении данного препятствия не поможет. Я жмусь к стене, стискивая учебник и пенал у груди, заранее вытащенные из рюкзака, и нещадно расталкиваю детей из пятого класса, что словно потревоженные тараканы разбегаются во все углы, щели и стороны. Изредка плечом задеваю и одноклассников, которые с тем же упорством пытаются протиснуться до кабинета. Ближе к центру коридора прошедшая мимо учительница, меня, видно, не заметившая, толкает в плечо. Затем ненамеренно наступает на носок левой ноги. По крайней мере я надеюсь, что она всё это делает неумышленно, потому что после каждого ощутимого толчка ей приходится извиняться. Затем эта незнакомая мне дама и вовсе убегает, оставляя меня на растерзание одиннадцатилетних посланников дьявола. С трудом протискиваясь по направлению к двери, ведущей на опостылевшую географию, я вновь в кого-то врезаюсь. На этот раз ситуация обстоит куда хуже, так как при резком столкновении я размыкаю руки и мой драгоценный пенал вместе с учебником летят на пол, под ноги мне и другому пострадавшему. Прямо сцена из клишированного романтического фильма. Проблема только в том, что, опускаясь на корточки за вещами, вместе со мной присаживается и неизвестный парень. Неловко. Настолько неудобно, что я забываю о поиске выпавшего из пенала карандаша и заворожённо гляжу на незнакомца. Такое чувство, что он — это иллюзия из сна, вот-вот готовая раствориться в серой толпе спешащих. — Прости, — говорю первым, не веря, что в окружающем нас шуме меня вообще слышно. Карие глаза цвета аммонификации ловят мои. — Есть ли за что? — чужие длинные пальцы ловко находят на полу всё рассыпанное и протягивают мне. Чудовищно быстро. Очень. В такие моменты время ведь обычно замедляется, так почему сейчас бежит так, точно его толкают с обрыва? С крутого склона почти под семьдесят градусов. Я молча, нелепо, не мигая беру отданный мне учебник, пенал, даже карандаш и подняться не успеваю, как этот незнакомец уже встаёт и бредёт куда-то дальше. Хорошо запоминаю только две причудливые детали: его диоксид азотистые глаза и неуместное чёрное пальто, брошенное на плечи. Довольно вычурно, эксцентрично. Кто в помещении будет носить верхнюю одежду? Торопливо вскакиваю и усиленно оглядываюсь, стараясь снова отыскать его высокую тёмную фигуру. Обилие цветов и макушек невероятно отвлекает. Насыщенными огнями светят в кромешной тьме. Однако в самый последний момент, увлекаемый в новый поток кутерьмы, замечаю, как к дверям учительской подходит Он. Что ему там понадобилось? На вид мой ровесник, не новый преподаватель или студент, проходящий практику. Однако и его лица я прежде не видел, что странно, потому что спустя десять лет учёбы в одном месте хочешь не хочешь, но различать некоторых личностей от других научишься. И вот его я бы обязательно запомнил.

***

В пекарне пахнет жжёной карамелью и корицей. Морозным октябрём, обеденной леностью и нехваткой чего-то такого нестерпимо важного в жизни, что и не помнишь, чего именно. Петя и Вероника отказались от прогулки с нами. Вернее, своё нежелание участвовать в нашей авантюре выразила только Вероника, а её сердечный друг, ведомый чувствами, гормонами и фантазиями, последовал за ней прибитым и верным щенком, поджал ушки и несмело от нас ушёл. Глеб велел мне с Дашей дождаться его на пороге, не занимая приевшихся нами мест, вот теперь мы его и ждём. Я стараюсь на Дашу не смотреть и не говорить с ней, но ей не терпится втянуть меня в очередную бессмысленную беседу. — Глеб обещал нам кое-что интересное, — улыбаясь, пропевает она. — В смысле? — Обычными лакомствами из булочной мы не ограничимся. — Что же будет ещё? — Секрет, но тебе, Миш, обязательно понравится, — она невесомо хлопает меня по плечу, и в ту же секунду Глеб отходит от кассы, ведёт нас к выходу, убирая в рюкзак многочисленные пакетики со сладостями, и таинственно щурится. Без понятия, на что я подписываюсь, но, возможно, это не так уж и плохо. О противоположном варианте я задумываюсь только тогда, когда мы останавливаемся в незнакомом мне дворе недалеко от той самой пекарни. Стиснутые друг к другу пятиэтажки, шатающиеся хлипким домино, разграничивают все четыре стороны света. Мы подходим к пустой, полусгнившей детской площадке. Ветер предостерегающе стонет. — Чур, я на карусели буду! — бросает Глеб, срываясь с места и подбегая к тому ржавому накренившемуся остатку молодости. Взбирается на одно из пяти деревянных сидений, кладёт пакет с едой на колени, а ненужный более рюкзак кидает на землю поблизости. Даша бежит вслед за ним, на ходу скидывая сумку в ту же кучу. — Я с тобой, — и садится справа от него. Мне эта идея кажется до ужаса неподходящей, однако не возражаю. С тщательно скрываемой неохотой располагаюсь напротив Глеба. Вещи мои уже покрываются слоем прилипчивой грязи и сырой почвы. — Что мы будем делать? — говорю я как можно увлечённее. — Разумеется, наслаждаться, — хохочет Даша. — Чем? — Фруктовыми слойками и водкой с морсом, — подытоживает за неё Глеб, у которого глаза ненароком искриться начинают. Он смотрит прямо на меня и наклоняется чуть ближе. За моей реакцией, наверное, следит. Я тут же отшатываюсь назад, ударяясь поясницей о железные балки. — Какая, к чёрту, водка? — вырывается из меня, как кипяток из гейзера. Это вызывает лёгкий смех теперь не только у Даши. — Следи за языком, Мишка. Не поминай чёрта понапрасну, — серьёзно говорит он, а после шуршит пакетом, вытаскивая для меня яблочное лакомство. Протягивает. Настырно и дружелюбно одновременно. — Возьми, в качестве закуски будет самое то. Отдаёт грушевую сладость острым красным ноготкам, а себе оставляет с корицей. Вытягивает собранные в башенку три пластиковых стаканчика и лезет во внутренний карман пиджака. Оттуда выглядывает стеклянная маленькая бутылка, настолько крохотная, что если бы там была обыкновенная вода, её можно было бы осушить за пять глотков. Подхватываемый ветром, пакет уносится с колен и летит куда-то в сторону, путаясь после в острых ветках мёртвого кустарника. — Сейчас каждому налью, — доносится сосредоточенно, и дрожащие пальцы Глеба с чрезмерной осторожностью наполняют стаканы до середины. На большее и не хватает. Пустая бутылка вновь скрывается под одеждой. Сначала отдаёт мне, затем Даше, а пьёт первым. Осушает стремительным залпом и жмурится-жмурится-жмурится. Не успевает даже слойку открыть, как громко шипит. Я весь дрожу. Не к добру это. Я же никогда раньше не пил. — Давай быстрее, — требует он от меня, и я вскидываю плечи-брови-всё-тело. Для чего-то помешиваю в воздухе прозрачно-малиновую жидкость (малиновую от клюквенного морса в ней) и, забывшись, с закрытыми глазами её проглатываю. До самого желудка меня заживо сжигают, вдоль пищевода проливая бензин, а затем подставляя к этой кривой дорожке зажжённую спичку. Я широко раскрываю глаза и неосознанно прикусываю язык. Пластиковый стакан непроизвольно падает из рук на землю, пока пытаюсь вытащить из упаковки яблочную слойку. Впиваюсь в неё оголодавшим зверем и на миг чувствую облегчение, когда тяжесть мучного сбивает воспылавший внутри пожар. Кислинка джема невероятно бодрит. Сердце ухает точно филин в кошмарном ночном лесу. У Даши получается пережить эту пытку как-то слишком легко, и, не издавая ни звука, она только хмурится, пролив на пальцы несколько обманчивых капель. Слизывает их. Замечаю, что у неё язык длинный, как у ядовитой змеи. — Что за чертовщина... — шепчу резко онемевшими губами, сухими, обветренными, и кусаю их. Глеб внимательно за мной следит. — Мишка, — с долей укора произносит он, но так нежно-нежно, что мы мгновенно отстраняемся друг от друга, откидываясь назад. Что? Упираюсь локтями в круглый вертящийся поручень карусели, и вся конструкция разом оглушительно скрипит, пробуждая от возможного сна целый двор. Даше, похоже, это нравится. Она крепко хватается за него и предупреждающе раскачивает. — Не надо, — прошу я её, растирая будто бы заледеневшее лицо. И без того шумно. Дурно. Слойка мигом просится наружу, хотя в пакете остаётся ещё добрая половина. — Будет весело, — канючит она. — Кому? — Нам. Ох, как же я в этом сомневаюсь. — Хочешь, чтобы нам стало хуже? — грубо спрашиваю у неё, бессмысленно смакуя во рту кусок сладости. — Хуже быть не может, — карусель внезапно раскручивается, легонько отбрасывая нас в стороны, но этого хватает, чтобы в желудке открылись такие же аттракционы. Я быстро доедаю, чтобы целиком освободить руки и ухватиться за облезлый, некогда жёлтый поручень. Скрип металла раскольничьим топором рубит череп, а глаза Глеба закатываются настолько сильно, что он их в конечном итоге покорно прикрывает. Ветер свистит в ушах. Кожа вся покрывается звёздчатыми пятнами. — Ты так от водки озверела? — давлю я на Дашу, на что та от насмешки надо мной даже перестаёт хвататься за подпорку. Глумливо приподнимает брови. — Водка — аналогия воды. Иисус сначала хотел сделать именно её, но что-то пошло не так и получилось вино, — её слова напоминают бред, но она продолжает: — Я не пьяна. Даже если бы ничего не употребила, всё равно прокатила бы вас на этой жалкой карусели. — Для чего? — Тебе разве не хочется окунуться в детство, в прошлое? — её длинные волосы разбрасываются ветром далеко за спину. — Воспоминаниями жить приятно. — Без них ещё лучше. Скорость оборотов постепенно сходит на нет. Когда растёртое изображение перед глазами перестаёт плыть, я свешиваюсь набок. Горчинка яблок царапает рот. Жар алкоголя дурманит голову. Всё содержимое желудка вскоре выходит наружу. Боже правый, прости.

***

— Решишь вдобавок дополнительное задание? Мне нужна хорошая оценка, — приятель Егора усаживается на свободное место рядом со мной. Складывает ногу на ногу, обхватив колено, и нелицеприятно горбится. — Потребуется больше времени, — бормочу под нос, на него не глядя. — Времени у нас нет. Завтра сдаём, — он ударяется своим плечом о моё и фальшиво-скользко, бегло извиняется. Его «виноват» звучит как оскорбление. — Мне нужно решить ещё предыдущие уравнения. К тому же у меня есть и своя домашняя работа, — я отшатываюсь от него, но он сильнее налегает на плечо. — Тебе разве жалко, Миш? Чтобы меня как можно скорее оставили в покое, лгу. — Нет. — Тогда в чём проблема? — он дышит мне в шею, мерзко ухмыляясь. Я неопределённо качаю головой, и тотчас получаю как бы дружеский удар по спине. Лёгкие почти наружу выходят, а позвоночник расшатывается. — Значит, договорились. Завтра утром жду тебя здесь же с готовыми заданиями. Когда приятель Егора уходит, бросив мне вслед отвратительный блеск глаз, я замечаю, что всё это время до хруста во рту сжимал челюсть. Стараюсь успокоиться. Ручка выкатывается из пальцев и катится вдоль парты. Подползает к краю. Нет никакого желания её ловить. Негромкий хлопок — она падает на пол, теряясь под многочисленными стульями и ногами. Сегодня вновь не буду спать до трёх, лишь бы всё успеть сделать. Со временем вижу, что синяк на спине становится чётче и резче.

***

Учебник по географии старше меня почти в три раза. То же самое, что ровесник моих родителей. Первые страницы в нём приклеены к форзацу пожелтевшим грязным скотчем, а середина сцеплена скобами степлера, вытаращенными концами наружу. Я не знаю, как мне сдавать эту книгу обратно в библиотеку в мае. Она ведь даже до ноября не доживёт. А всё, что говорят мне учителя: «Как-нибудь собери». Меня бы кто-нибудь так собрал и починил. На перемене после третьего урока иду в библиотеку на первом этаже, чтобы спросить о решении наболевшей проблемы напрямую у практиканта. Он-то должен знать, что делать в таком случае. Не зря же его сюда устроили. Обычно эти огромные дубовые дверцы закрыты, но сегодня мне удаётся отворить их с первого раза. Без стука захожу внутрь и оглядываюсь. Взором кажется, будто здесь никого нет. В голове же что-то клокочет о чужом присутствии совсем рядом. — Здравствуйте? — в качестве меры предосторожности произношу намеренно громко, достаю из рюкзака нужный учебник, так, чтобы он прямо сейчас не развалился в руках, и кладу его на кафедру выдачи книг, и без того заваленную горой бумаги. В первые секунды — гробовая тишина, бурлящий поток крови в теле, непонимание. После — из-за отдалённого справа стеллажа выглядывает взлохмаченный Кирилл и с интересом оглядывает меня. — Привет, — говорит он на лету, подходя ко мне странной подпрыгивающей походкой, и огибает стопки книг, лежащих на полу. — Что-то случилось? — в его голосе неприлично много волнения. — Я не знаю, как заклеить учебник по географии. Не хочу под конец года покупать новый, поэтому пришёл просить совета, — он участливо кивает и осторожно берёт в руки эту неказистую кучу страниц. Листает то в начале, то в середине, хмурится. — Это из стареньких, — наконец уныло вздыхает. — С ним уже ничего не поделаешь. Постарайся продержать его в живых хотя бы до мая, так как руководство школы обещало к следующему десятому классу закупить новую партию. — Он же дышит на ладан. — К сожалению, ничем помочь не могу, — Кирилл виновато поджимает губы, рядом с которыми появляются безобидные ямочки. Аккуратно отдаёт учебник мне в руки. — Скрепляй его всем, что только может прийти в голову. Хоть по частям носи с собой необходимые параграфы — в любом случае придётся выкидывать. — Отличный совет от библиотекаря, — саркастично замечаю я, убирая географию в рюкзак. Поправляю соскользнувшие с плеч лямки, переступаю с ноги на ногу. В помещении довольно тускло и одиноко. — Не им же собираюсь работать, — ухмыляются мне в ответ, нагибаясь и опираясь локтями о стойку. Я теперь немного возвышаюсь над утомлённым Кириллом, непроизвольно глядя на макушку его каштановых волос. — Кем тогда? — отстранённо, из вежливости и необходимости окончить разговор почтительным путём. — Да кто знает? Может быть, буду бродячим музыкантом либо несчастным поэтом, безответно влюблённым в подругу детства. — Вы на филологическом учитесь? — В каком-то смысле да, — он задумчиво вертит между пальцами прядь чёлки. — Ответишь на один вопрос, Михаил? — Хорошо, — быстро соглашаюсь, более находясь в удивлении, чем ощущая страх. — Почему ты записался в религиозный кружок? Он единственный, где нет учеников из десятых классов. Неужто тебе не одиноко в обществе незнакомых людей? Вычурно небрежно приподнимаю уголки губ по аналогии с улыбкой. Сглатываю и часто моргаю, отводя взгляд в сторону. — Это два вопроса, — говорю хмыкая. Глаза устремляются на гниющий в горшке папоротник, стоящий на подоконнике. — К тому же какой-то особой причины здесь нет. Просто так туда попал. — Подумать только, а мне показалось, что ты намеренно избегаешь одноклассников. Они у тебя личности беспощадные и эгоистичные. — С чего вы это взяли? — ноги зудят и просятся покинуть это весьма сомнительное общество. Кирилл переводит взгляд туда же, куда и я. Понуро щёлкает языком, разглядывая труп растения. — Сказал наугад, а ты стал нервничать так, будто тебя поймали с поличным на месте преступления. От окатившего всю грудь замешательства я отшатываюсь назад и цепляюсь рукой за ближайшую книжную полку, чтобы не упасть окончательно. О таком наугад не говорят. Кирилл наверняка всё заранее знал. Только вот откуда? И почему начал говорить об этом именно сейчас? — Мои одноклассники не варвары и тираны, — отчеканиваю неуместно твёрдо, тем самым выдавая на всеобщее обозрение тщательно скрываемую истину. — Я это и не говорю, — если и искать спасения и поддержки, то точно не у Кирилла, который напрямую ничего никогда и не скажет. — Просто знай, что есть тот, кто может тебе помочь. Без «когда?» и «зачем?», без притворства сразу спрашиваю: — Кто же это? Он отрывается от разглядывания папоротника и прищуривается. Я всё ближе подхожу к двери, спиной как-то пытаясь это сделать. — Божий наследник. — Простите? — застываю на половине пути, как вдруг дверь открывается и в помещение влетает толпа первоклассников. Кричащие невысокие создания путаются в ногах и подбегают к Кириллу, спрашивая у него о каких-то букварях, которые им обещали выдать. Они отвлекают его от меня, и он, небрежно махнув мне рукой на прощание, вновь уходит в глубь книжных лабиринтов, оставляя мой вопрос без ответа. Какой ещё наследник Бога должен мне помочь? Кто он? Это что-то из Библии? Как назло, на одну загадку становится больше.

***

В кабинете нет никого, кроме меня и Вероники. Она сидит где-то в самом конце и бездумно глядит в окно. Остальные пока что не пришли. Интересно, если я у неё кое-что спрошу, она ответит? Мне кажется, что шансов услышать правду очень мало. С явной неуверенностью подхожу к её парте и сажусь на пустующий стул Пети. Как по мне, он слишком близко придвинут к Веронике, мы почти соприкасаемся плечами. — Ты не занята? — начинаю по-глупому, к тому же ужасно робко. Она косится на меня невзрачными серыми глазами и напряжённо приподнимает плечи. — Как видишь, нет. А что? — Мы можем поговорить? Её это сильно поражает, отчего она отодвигает стул и поворачивается ко мне полубоком. Натягивает на ладони рукава водолазки. — Не могу даже представить, что ты хочешь обсудить со мной. Стены кабинета словно сжимаются, а потолок провисает. Как в клетке с крысами. — Ты раньше училась с Глебом в одном классе. Расскажи о нём. — Что именно? Я шумно втягиваю носом удушающий воздух. — Всё. Впервые вижу, как Вероника так цветисто улыбается. Ей улыбка в принципе не подходит. — Что же взамен? Ещё и торгуется. Зря я вообще к ней подсел. — Не знаю, просто буду тебе должен. Долго она не думает, опускает глаза в пол, прикрывая их тёмными длинными ресницами. — Вот и хорошо. Мне этого достаточно, — её тихий голос невольно меня раздражает, до одури. Я сжимаю руки в кулаки и прячу их в карманах. — По поводу Глеба, он с девятого класса влюблён в Дашу. — Как так? — на ладонях остаются глубокие выемки в форме полумесяцев. Ногтями царапаю кожу почти до крови. — Ты не замечал? Он от неё взгляд не может отвести. — А она что? — А Даша до сих пор любит Петю. По правде сказать, я совершенно ничего не понимаю. Вероника это и замечает, скрывает за ладонью насмешливую кривизну губ. — Что значит до сих пор? — чтобы лучше слышать, наклоняюсь ближе к ней, но это наоборот её злит, хоть она и старается не показывать явного неодобрения нарушения личных границ. Всего лишь еле различимо, прерывисто вздыхает. — Я думала, об этом знает вся школа. Они встречались два года, а расстались год и месяца четыре назад, как раз перед летними каникулами. Она не может с этим смириться. — Что послужило поводом? — Об этом я уже не знаю. Всю информацию получила от третьих лиц, через бесконечные слухи, споры и домыслы. Да и не мне в это углубляться. Сначала не замечаю, как принимаюсь нервно трясти ногой под партой. Только когда в колене появляется непривычная сквозная боль, лишь тогда вынуждаю себя прекратить до чудовищной степени тревожно реагировать на услышанное. Как же подозрительно я себя веду. Почему подозрительно? Почему, собственно говоря, об этом спрашиваю? — Ну а насчёт Глеба? — Если тебя это успокоит, Даша его уже три раза отвергла. Сердце готово выскочить наружу и смешаться с обжигающей, горячей кровью. Чувствую, как непроизвольно краснею. Как же это странно, я ничего не могу понять. Вероника выглядит той, кто понимает всё слишком хорошо. — Спасибо, — зачем-то ей говорю. Она безразлично кивает и опять смотрит в окно. В ту же секунду нашу сомнительную компанию нарушает ворвавшийся в кабинет Глеб, радостно кричащий о том, что он в кои-то веке не опаздывает. Не получается сдержать улыбку. Иду к своей парте и по пути коротко с ним переглядываюсь. Лицо горит до сих пор. Стыдливо и недоумённо, испуганно. И так до самого конца занятия.

***

Удары Егора на самом деле не такие уж и болезненные. В какой-то степени нежные и ласковые. По крайней мере синяки исчезают уже спустя три дня, а это ведь невероятно быстро! Чем не повод для счастья? Он в последний раз бьёт носком ботинка между рёбер и, отсалютовав двумя пальцами от виска, уходит прочь. Больной, ещё бы воздушный поцелуй послал. И то было бы лучше. Я приподнимаюсь на локтях и прикрываю глаза. Ладони саднят из-за остроты асфальта, одежда оказывается до остервенения грязной и пыльной. В волосах путаются опавшие с деревьев карминовые, ржавые листья. Рюкзак валяется где-то неподалёку, неестественно изогнутый и рваный. В ногах лежит измятая тетрадь по химии, решение домашних задач и уравнений оценивается на четвёрку. А Егору нужно «отлично». На меньшее он никогда не согласится. С земли я поднимаюсь лишь через несколько минут. Вечернее персиковое небо равнодушно глядит на меня сверху. Перистые облака пренебрежительно проплывают мимо. Закидывая на плечо рюкзак, я напоследок притоптываю ногой исписанные своим же неровным почерком листы. На них остаётся тёмный след подошвы. Вчера же специально всю ночь не спал, чтобы правильно решить то дополнительное задание. К чёрту всё. Выхожу, пошатываясь, со двора заброшенных трёхэтажных домов и иду к центральной улице, чтобы добраться до своей. Всё всегда происходит в одном и том же месте. Было бы проще обходить его стороной, но это разве не проявление слабости и трусости? Если не меняю привычный маршрут, значит, не боюсь, что за углом меня могут схватить за шиворот и повалить на землю. Значит, не вижу в них соперников и тиранов. Значит, могу за себя постоять. Губа неряшливо кровоточит, и периодически я сплёвываю на асфальт красные сгустки. Шаркаю ногами в запачканных дерби. Замечаю, что ветровка порвана на сгибе правого локтя. Добраться бы до дома и лечь спать. Отключиться. Закрыть глаза и никогда-никогда больше не просыпаться. Господи, пусть все будут прокляты. Как же я всех ненавижу-не-переношу-не-люблю. В пятницу я в школу не иду, сказав классной руководительнице, что приболел. Опять. В третий раз с начала учебного года. Родители никак не реагируют. Они, кажется, и вовсе не замечают, нахожусь ли я дома вместе с ними или нет. Прихожу сразу после уроков — хорошо, пускай. Возвращаюсь поздним вечером в изодранных вещах, крови и синяках — и что? Не их это, в принципе, дело. Глеб бы в такой ситуации смог себя защитить. Дал бы отпор. Показал бы, кого здесь действительно стоит бояться. Жаль, что я не Глеб. Я нелепый, ничтожный, убогий и трусливый мишка. Таких обычно в стенку и швыряют, вымещая на них всю накопившуюся в душе злость. Конечности его оторваны, а голова бессмысленно скрючена вбок. Наружу из дыр сочится мягкая белёсая вата. Из всех игрушек он единственный остаётся стоять ночью на полке, когда ребёнок выбирает, с кем бы заснуть в обнимку, чтобы не видеть кошмарные сны. И от этого отношения к самому себе так до дикости одиноко, что хочется безобразно реветь. Пыльным рукавом ветровки я стираю с побитых щёк слёзы и громко шмыгаю носом. Скулы исступлённо болят. Ресницы липнут друг к другу, туманя влагой взор. В потрёпанном плюшевом мишке из глубокого детства вся моя душа и покоится. Глядит вдаль одним оставшимся глазом-пуговицей и плачет. Плачет, плачет, плачет, плачет.

***

Никто из нас не успевает прочитать «Иуду Искариота» к назначенному времени. За исключением, конечно, Вероники, которая изучает произведения буквально за считанные минуты. Ей бы в таком случае сдавать литературу, раз она понимает скрытый между строк смысл и к тому же с лёгкостью пишет сочинения. Однажды я ей об этом и сказал. Она лишь отмахнулась и надолго задумалась, огорчённо вздохнув. Бывает. Узнав о нашей неспособности одновременно проходить школьную программу и дополнительную литературу, Кирилл соглашается перенести обсуждение «Иуды...» на неопределённый срок. Он принимает к сведению, что «Преступление и наказание» у десятого класса и «Мастер и Маргарита» у одиннадцатого по своим объёмам явно мешают наслаждаться повестью Андреева. Я ни то, ни другое не читаю. Естественно, делаю вид, что занят сразу двумя произведениями, но не открываю ни одно из них. Только если пробегаю глазами по краткому содержанию романа Достоевского перед уроком, чтобы не получить два. Когда же кто-то из нашей «пенты» решает обсудить со мной «Иуду Искариота», я натянуто улыбаюсь и, не перебивая собеседника, стараюсь во всём ему поддакивать. — Андреев пишет, что у Иуды рыжие волосы, — как-то раз упоминает Даша, сидя со мной в пекарне после уроков. — У Пети они тоже рыжие. — Тебя это тревожит? — за раз съедаю слойку с яблочным вареньем, чтобы показать, что в ближайшие несколько минут я не смогу ничего сказать. Она беспокойно постукивает красными ногтями по упаковке сока, нервно вытягивает трубочку. — Отчасти. А про Иоанна говорит, что у того глаза холодные и красивые. И сам он красивый и чистый, не имеющий ни одного пятна на снежно-белой совести, — она с хрустом откусывает грушу. — Это уже про тебя. Я не думаю, что это так. Звучит неправдоподобно, фальшиво. — Кто же ты? Даша измученно фыркает и закатывает глаза. — Мария Магдалина. Мне остаётся только отвести взгляд в сторону и промолчать. В ответ ничего и не объясняют. Так проходит минут десять. В булочную постоянно кто-то заходит, здоровается, что-то выбирает, покупает. Монеты в кассе наперебой шумят. Въедливый аромат жжёной карамели морочит голову. — О, кстати, — внезапно произносит Даша и тянется ко мне через весь столик, лукаво подмигивая. — В следующую среду к нам наконец-то явится Ян. Это будет здорово. Я застёгиваю ветровку до самого подбородка. — Вокруг него столько ажиотажа, словно это второе пришествие Христа. — Считай, что взаправду так. О нём ходит столько слухов, что я даже не знаю, чему верить. — Так, может, его появление в среду — тоже слух? — Нет-нет, в этом я уверена. Он мне сам сегодня сказал, когда заглянул к нам на обществознание. — Буду с нетерпением его ждать, — вру, чтобы не расстроить Дашу и не показать, как мне на самом деле безразличен уже успевший надоесть Ян. Она машет головой и допивает сок. В булочную снова кто-то заходит, оставив дверь открытой. Скользкий прохладный воздух щекочет кожу. Мне становится холодно.