от Марии Магдалины

Комок влажной заснеженной земли сыпется между пальцами, покуда сжимаю руку в кулак до исступления. В ладони практически ничего не остаётся, когда просят кинуть сгусток грязи на крышку гроба. Бам. Бам-бам. Бам-бам-бам. Моросящим летним дождиком, но никак не прощанием с умершим. Почему Глеб погиб в январе, в такой холодный жестокий период, ежели сам был рождён жарким солнечным августовским вечером? Честно ли это? Справедливо? Ему бы утонуть в горячем пруду в полдень под жужжание пушистых шмелей и в объятиях цветущих кувшинок. Водомерки бы грациозно кружили на его хладном теле, солнце бы по-матерински ласкало его закрытые веки. Мишу в который раз поднимают с колен работники похоронного бюро, отводя в сторону. Он, испачканный снегом, слезами, отчаянием, убивающим горем, в дешёвой светлой куртке и поношенном костюме, в котором, кажется, был и на школьных праздниках, и на фотосессиях в выпускные альбомы, и на свадьбе старшей сестры. Он такой жалостливо хороший, что от одного взгляда на его красное припухшее лицо забываются все обиды. Он как мученик с иконы, познавший истину и утративший её в тот же миг. И я незлопамятная. Я ведь тоже хорошая, ласковая, добрая. Почему никто этого не понимает, не видит? Петенька, отчего и ты, заново отдавшийся мне, глядишь так обиженно и дико? Целуешь меня так чуждо и непривычно, что я не сразу тебя узнаю? Что изменилось? Метаморфоза чего привела к полному и беззаветному катарсису? Содрогающийся от непрекращающихся рыданий Миша заключается в объятия и бабушки, и матери Глеба, поддерживается словами родителей Яна, успокаивается самим Петей, а я? Кто спасает меня? Пока гроб засыпают покрывалом, комьями, останками земли, отхожу в сторону и замираю напротив проржавевшей ограды с незнакомой тройкой могил. Судя по фамилиям, все родственники. Погодки. Как в плане рождения, так и в смысле смерти. Спят вечным сном в существе бога-близнеца Гипноса. — На тебе лица нет, Дарья, — раздаётся за спиной. Дико. Собственное имя звучит чужим набором звуков, тягучее «р» обездвиживает. Я совсем забываю, что он тоже здесь. Ходит как неприкаянная тень и изредка только выдаёт какую-нибудь глубокомысленную фразу. Насколько же горько ему. — Ни на ком нет, — поправляю Кирилла, оборачиваясь к нему и облизывая губы. Он отводит вбок мутноватый из-за стёкол очков взгляд. — Всё же не соглашусь, — с грустью улыбается. — Вспомни хотя бы целую кучу безразличных к судьбе Глеба школьников и учителей, которых вынудили прийти на похороны исключительно собственная выгода и раздражающие обязательства. — Мы с вами тоже относимся к их числу. — Не наговаривай, — беззаботно скрещивает пальцы в замок за спиной. Расстёгнутая серая стёганка сильнее распахивается. — Ты в сотню раз лучше, чем отзываешься о себе. Прелестная девочка с разбитым сердцем, которую хочется пожалеть. Так где же для того Петя? «Девочка» — что за неподходящее обращение. Меня откровенно смущают, приводят в замешательство. Закатываю глаза, ногтями постукиваю по бедру. — Думаю, нам с вами не стоит об этом говорить, — стараюсь удержать границу формальности, едко возвышаясь в гласных. Нахально игнорируют в ответ. Прокашливаюсь. Ладонь продолжает зудеть. — У тебя теперь с ним всё хорошо? Ямочки на чуть румяных от мороза щеках проглядывают совсем по-мальчишески, в резкий контраст с намерениями. Начинаю по-настоящему злиться, потому повторяю, настаивая: — Я не хочу это обсуждать. Он покачивается на месте, расшагивая из стороны в сторону, как обычно делает в классе перед доской, объясняя очередную спорную тему из прочитанного. Не сверяясь с моим мнением, продолжает вещать своё, упрямо и предельно смело затрагивая личное: — Если ты желала именно такого развития событий, то пусть так. Но будь осторожна. Повторишь судьбу своей любимой Марии Магдалины. Резким порывистым движением сдираю кожу вокруг ногтя на среднем пальце и на секунду жмурюсь от боли. Рана цветёт. — Я уже. Помолчав, разворачиваюсь и бегу преданной собачкой обратно к Пете. Тот меня не ждёт и, оторвавшись от механического успокаивания Миши, смотрит так удивлённо, словно на время и вовсе забыл о моём существовании. Когда беру его под руку — натянуто улыбается. Переплетаю наши пальцы — отводит взгляд. Брови еле заметно хмурятся, песчаные веснушки солнечно блестят. Раньше их было меньше. Одна новая появилась на подбородке, три — за ухом, две — на рёбрах с левой стороны. Моя любимая на запястье исчезла.

***

После похорон мы едем в ресторан. Нас остаётся ещё меньше: окончательно покидают мероприятие, заведомо провальное в силу своей неискренности, обросших слухов и неоднозначности, родители Яна и некоторые из родственников и близких Глеба — его бабушка, тёти, крёстная. Отчего-то наша «гекса»... Наша «пента». Прежняя «пента», как то было до ноября, до той злополучной драки и начала распространения обвинения. Обоснованного, но не до конца правдивого. Единственное, в чём я искренне признаюсь, в чём клянусь, — в искажении некоторых фактов. Я считаю это мелочью, тем, что повторять вслух не нужно, необходимо лишь убить, похоронить, зарыть вместе с виновником под землю. Никогда больше не вспоминать. Ни за что на свете. О чём мы вообще говорим? Хотя, возможно, на деле эти факты самые что ни на есть важные. Да нет, они всерьёз важные. Они являются доказательствами. Однако суть всё та же — то преступление было. То отвратительное, сравнимое с убийством пусть не физическим (почти), но моральным. Глеб в тот вечер, в доме Воронцовых, в спальне родителей изнасиловал девушку. Принудил к связи, наплевав на её волю, удовлетворил собственные потребности за счёт чужого пьяного тела, которое ничего не соображало. Может быть, оттого и создавалось впечатление, что оно было не против. Да правда в том, что оно попросту не понимало сути происходящего. Оно не хотело. Оно просило остановиться, одуматься, потому что всё это было ужасной ошибкой, полным провалом, падением. Это точно. Наверняка. Безусловно. «Зачем сомневаешься, маловерка?» Так вот, возродившаяся «пента», переделанная, ибо место одного человека занимается другим, всё же сохраняется в полном составе, что удивительно. Мы никогда не были настолько преданы друг другу. Мы были только друг другом преданы, обвинив во всевозможных бедах и обсудив всякий грех да слух, примерив его на каждого из нас. Чистых больше нет, либо их никогда и не существовало. Бросаем камни, ведь первые без греха. Мы такие ничтожные и жалкие, что ночами я сталкиваюсь с чудовищными снами про жестокий кровавый самосуд, боюсь теперь не так посмотреть, боюсь услышать не то, лишнее, боюсь сказать неправильное слово. Но всё вижу, всё слышу, всем всё говорю и внутренне припадочно трясусь. Извращённая, перевёрнутая концепция упоминаемых ранее трёх обезьян. Страх — первостепенная реакция на то, что скрыто. Нас усаживают в малый зал одного из лучших ресторанов города, выбранного, естественно, четой Воронцовых. По уровню не ниже «La Cène», что и смущает семью Глеба. Им так некомфортно и неудобно, что они боятся пошевелиться, не дышат, застывают статуями, пока двери в нашу залу закрываются парой официантов, пожелавших удачи с выбором дополнительных блюд и заверивших, что основное меню будет подано ровно через десять минут. Если бы здесь находились только я и Ян, то было бы намного прекраснее, к тому я привыкла: сколько раз мы так вдвоём собирались, чтобы обсудить план. Глупый, недейственный, сшитый белыми нитками. Сам мне в этом признался сегодня утром и слёзно попросил сказать практически то же самое Веронике. Не понимаю, что творится в его голове, так же все усилия канут в Лету, а он для того изначального сделал столько драгоценного, что не успею перечислить до возвращения официантов и собьюсь со счёта ещё в самом начале. Мать Глеба сидит напротив Миши, Ян — Вероники, Кирилл — меня. И только Петя располагается в одиночестве под правым боком, на самом углу стола. Его локоть время от времени задевает мой. Я периодически кладу голову ему на плечо. Подчас он меня отталкивает, но в качестве извинений накрывает своей ладонью мою. Поглаживает костяшки, повторяет лабиринты линий, сжимает, отстраняется, чувственно трогает. Пожалуйста, больше прикосновений, мне это необходимо. Чаще, ощутимее, приятнее. — Каково вам? — вдруг подаёт мелодичный голос Ян, подпирая щёку ладонью. Локти ставит на стол, сам иронично смеясь над жёсткими правилами матери касательно этикета в обществе и высшем свете (но мы не такие уж и высшие, поэтому ему плевать на собственное поведение). Пиджак он ещё прежде развязно повесил на спинку стула, оставшись в воздушно-белой рубашке. Кирилл поворачивает голову в его сторону, перегнувшись через Мишу, и вопросительно вскидывает брови. Ян поясняет: — Умер ваш ученик. Откровенно, это лишнее. Постукиваю ногтями по концам лежащих рядом вилки, ложки и ножа разных видов и размеров, задаюсь вопросами как ими пользоваться, от большего ли к меньшему, если не ошибаюсь? А Ян, паяц, заводит просто убийственную тему для разговора. Как вовремя, Боже, на него же теперь мать Глеба глядит так дико и лихорадочно, что создаётся впечатление, будто нападёт на него сейчас же и сгрызёт, оторвёт конечности, обезглавит, четвертовать примется, задушит. — Фактически он ней мой ученик, — протерев стёкла очков о край лавандовой скатерти, Кирилл бегло смотрит на меня и сразу отворачивается. — Я не его классный руководитель, не завуч по воспитательной работе. Честно говоря, буквально неофициально устроился у вас, попросту заменяя библиотекаря, являясь его помощником. В документах числится, что кружок у вас ведёт именно этот человек, а не я. Я такой же простой ученик, студент, как и вы. — Завираетесь, — Ян вытягивает губы в трубочку. — Я спрашиваю про ваши чувства. Зачем? Никто из нас не хочет о них говорить, потому что в душе паршиво. В душе не осталось практически ничего, всё закопано в двух метрах под. — Мне жаль, сердечно всем соболезную. И я сильно удивлён, никогда бы не подумал, что мог столкнуться в жизни с чем-то подобным, — растерянно замолкает, внутренне понимая, насколько фальшиво звучит любая попытка объясниться. — Я не в силах выразить все эмоции, но прошу прощения у вас, Анна Сергеевна, за поднятую в разговоре тему. И в целом мне неловко за то, что вся церемония прошла именно таким образом. Глеб заслужил большего. Мы с ним не были близко знакомы, однако я знал его как человека честного, — непроизвольно сжимаю нож в руке, ногтями до шрамов впиваясь в ладонь, — принципиального и любящего вас. Анна Сергеевна, зардевшись, опускает глаза к полу и не может что-либо ему сказать в ответ, задыхаясь в новой волне всепоглощающего плача. Её плечи, на которые накинут платок с похорон, нервно дёргаются, сотрясаются. Она всхлипывает и закрывает лицо ладонями, Миша тут же подбегает к ней, с грохотом отодвигая стул. — Чем мне вам помочь? Давайте выйдем на улицу, так легче станет дышать, — тараторит он, приподнимая её под локти, успокаивающе поглаживает по спине, озадаченно оглядывается по сторонам. — Или... или не знаю, пойдём за водой, попросту пройдёмся, лишь бы вы почувствовали себя лучше. Он перед ней так угодничает, так пресмыкается, что точь-в-точь напоминает мне себя же, по пятам следующую за Петей на протяжении нескольких лет. Со стороны это выглядит унизительно. Когда поступала так я, мне казалось, что всё идёт правильно, всё верно, гордо, впечатляюще. Как меня тогда видел сам Петя? Он испытывал то же презрение? Со стола порывисто срывается нож, задетый моими пальцами. Звон перерезает глотку тишине, оглушая и нервируя, дребезжание препарирует. Примета: падает предмет мужского рода — приходит представитель мужского пола. Не хватает нам сегодня только нежеланных гостей. Сдвигаю стул, поднимая край скатерти, тянусь вниз. Петя сразу порывается мне помочь, также склоняясь к полу. Естественно, мы бьёмся лбами друг друга. Он тихо шипит, машинально выпрямляясь и отстраняясь от меня, а я поддеваю ногой ножичек, толкая его к руке. Промёрзлый. Радуюсь столь скорой находке, кладя её обратно на салфетку рядом с тарелкой, Ян морщится. Возвращаясь в прежнее положение, только сейчас замечаю, как все пристально глядят на меня, стремительно переключая фокус внимания с исчезнувших за дверью Миши и матери Глеба. Прожектор направлен внутрь. — Сильно задел? — кладя руку мне на плечо, спрашивает Петя с растрёпанными на лбу рыжими прядями. Так хочется их поправить. Хочется окольцевать ладонями его лицо и поцеловать в покусанные из-за занятости в учёбе губы. Сглатываю. — Нет, всё в порядке, всё хорошо, — приближаюсь к нему чрезвычайно близко, всерьёз собираясь осуществить свой план, однако слышу за спиной довольное хмыканье Яна. Аж тошно становится, исчезает всякое желание открыто проявлять любовь к дорогому человеку. — Главное, чтобы тебе не было больно. — Не это главное. — Ну как так, Петя? Мне было бы грустно, если бы я тебя задела. — Это всего лишь случайность, смешное столкновение. Он заметно краснеет и потому начинает задумчиво дёргать кончик воротника рубашки. Детская привычка. Забавная привычка. Милая. — Ты прав, конечно, — соглашаюсь с ним, бездумно поддакивая. Взгляд Яна на спине ощущается всё явственнее. Дыру скоро просверлит в жизненно важных органах и позвонках. — А вы долго ещё будете спорить по пустякам, любовно друг с другом любезничая? — всё-таки встревает он, как инженю хлопая ресницами. Вероника на его действия устало закатывает глаза и получает в ответ совершенно нелепое подмигивание. — Думаю, не нам в это влезать, — поспешно бормочет Кирилл. Рукава грозового свитера обнажают предплечья до локтей, покуда он их непоседливо закатывает. С его вен довольно легко брать кровь — чем не радость любителям подобного. — Да что вы, — Ян довольно наклоняет голову вбок, и лебединая шея обнажается сильнее, завораживает, что серыми глазами напротив него улавливается сразу же. Это почти предательски выдаёт истинную реакцию. — Вы же тоже знаете все сплетни, которые говорят о нашем святом кружке. Все друг друга избивают, насилуют, все мрут здесь как мухи. Каково ваше мнение? Чувства какие испытываете? — Закрой рот. Спаситель Петя выражает мысли каждого из нас во всеуслышание. Страдалица Вероника скрещивает руки на груди, мертвенно вздыхает и закидывает голову назад, в потолок глядя. Повторяю за ней. Перед глазами яркий белый свет и алебастровые пластиковые панели. Девять встроенных светодиодов. Картонное изображение. Я ведь так давно не видела настоящие звёзды, исключительно подделку. Натужный щелчок, и дверь в залу открывается. Тройка официантов в парадной форме приносят основные блюда, ловко и бесстрастно расставляя их на столе. Всё настолько заученно, выверенно и точно, что невозможно заметить ошибку. Ровные голоса, фирменные улыбки, шелест одежды и аромат однотипных духов, от которых должно быть приятно. Скрещиваю ноги, коленом задеваю каёмку скатерти, на ощупь подобно случайности. Девушка-птичка, потому что на ласточку похожа, настойчиво расспрашивает меня о выборе дополнительного меню. Я о нём даже не вспоминала. Я даже не понимаю, что сейчас обращаются ко мне, отрешённо рассматривая вазу за спиной Кирилла. Хрустальная прозрачная ваза, в ней чистая спокойная вода, в воде жёлтые, канареечные гвоздики. Семь или девять штук, не могу сосчитать. Стволы тонкие и твёрдые, лепестки нежные и покладистые. Их бы погладить. Их бы отсечь и развеять по ветру, по полу, швырнуть в кого-либо. — Ты что-нибудь выбрала? Поворачиваю голову и смотрю прямо в Петины зрачки. В них моего отражения не видно. В них, мне кажется, совсем ничего нет, кроме черноты. — То же самое, что и ты, — слова выходят неестественно жертвенными, словно жалкими и полухриплыми. Официантка кивает, делает заметку в своём блокноте, благородно уходит. Остальные также снова покидают нас. Прищуренными глазами взираю на разбросанные по квадратной, нарочито белоснежной тарелке ингредиенты салата. Блестят. Беглым взором слежу за тем, как Ян приступает к еде, и в точности повторяю за ним. Мягкая салфетка на коленях, спина выпрямлена, нож в правой руке, вилка в левой. Всё хорошо получается, так, я права? Всё в порядке. Салат сытный, высококалорийный. Об этом хоть и не сказано, но я знаю точно. Стараюсь есть только лёгкие овощи, к баранине и жареным баклажанам не притрагиваюсь. Соус на посуде сверкает, на языке горчит приятной пряностью. Сильнее стискиваю пальцы, пока с трудом глотаю. Кости болят от напряжения во всём теле. — Итак, продолжим, — нараспев объявляет Ян, делая глоток вина. Я и не обратила внимания, когда официанты успели открыть бутылку, стоящую ныне в центре стола в точности Вифлеемской звезды. Он обращается к Кириллу. — Когда планировали вести религию, о таких последствиях задумывались? Вы там что, в университете «Божественную комедию» или «Фауста» проходите? Почему потянуло в эту стезю? Решили себя главным героем почувствовать? Адресат патетической речи отрывается от трапезы, сдувая чёлку со лба, слабо выгибает бровь. Точно, я ведь не имею совершенно никакого понятия, на кого он учится, какую профессию желает получить. Если практику в нашей школе проходил, сейчас в свободное от учёбы время подрабатывает, то педагогом, вероятно, будет? Опыт руководства нашим кружком всецело можно считать за травматический. Он приоткрывает рот, чтобы высказаться, но в последний момент ловко прерывается Петей, который, отложив приборы на почти пустую тарелку, произносит: — Довёл несчастную женщину до слёз, теперь вытворяешь это, — он заправляет отросшие рыжие волосы за уши, цедит, не сдерживаясь в выражениях. — Ты почему всех постоянно провоцируешь? Настолько тебе нудно и скучно здесь? Не хватает собственных эмоций? На мгновение подкрадывается молчание, вскоре — искренний и прелестный смех Яна. Бокал опустошается от тёмного, густого вина, тонкие пальцы скользят по его поверхности странно-нежно. Вероника к еде так и не притрагивается. Я сдерживаюсь. Зубчик вилки противно скрипит, стоит мне проткнуть им мелкий кусок мяса. Плоть разрушается и сдвигается, насилуется. Смех, свет, жёлтые гвоздики, острый нож, взгляды. Сотни, если не множество жутких пар. Родные, да такие далёкие веснушки и светлые глаза, святые в некотором роде сбоку. Шаги посетителей и работников за стенами нашего малого зала. Запахи. Пульс испуганным кузнечиком стрекочет в ушах, красный лак на ногтях видится каплями крови. Чья она? Пальцы дрожат. Шорох дверей оповещает о возвращении потухшего Миши и горюющей матери Глеба, и я в эту же секунду ужасным комком кладу салфетку на столешницу и вскакиваю с места. Подбородок поднят, руки спрятаны в кулаки, волосы негативным замешательством прикрывают половину сурового лица, губы закусаны до побеления под слоем огненной помады. Без слов выхожу из зала, закрыв дверь с неприличной громкостью. Петя меня не останавливает, не идёт за мной, и я одна. Через лабиринты столиков, сборище гостей и цветов лихорадочно подхожу к вешалкам у входа в ресторан, машинально выискивая в их куче свои вещи. Плащ и шарф набрасываю порывисто и резко, как сеть на морского зверя, перчатки оставляю в кармане. Порог престижного заведения двухлетними полусапожками перешагивается впопыхах и уродливо. Дыхание улицы бьёт наотмашь. Через парковочные места обхожу здание, плутая, и останавливаюсь у чёрного выхода, на данный момент пустого места, безлюдной стены, к которой и прислоняюсь спиной. Воротник плаща жёсткой тканью режет шею. Затыкаю рот ладонями, ноги сами подгибаются. Я снова не контролирую своё тело, оседаю вниз, скулю затравленной псиной. Полуденное солнце сквозь серое небо внимательно и радостно любуется моей сгорбившейся фигурой в скрытом ото всех углу. Пролетающие мимо птицы осыпают проклятиями. Отдалённый шум автомобилей принижает значимость страданий и возвращает в реальность, на нужное место, на самое дно. Поднимайся. Вставай, иначе не тот уровень, на котором восседает Ян. Иначе ниже него, не смеешь даже сидеть с ним за одним столом и быть соучастницей его планов, достойной ровней. Петя с тобой, Глеба больше нет, что тебе ещё нужно для счастья? Тараканы под кожей скребут: «тепла». Т-е-п-л-а. Снег под коленями гнётся равнодушно-ледяной.

***

Школьный турникет привычно открывается пропуском лишь со второй попытки. Прохожу мимо поста охраны, каблуки капелью стучат по грязному от непогоды полу. До раздевалки остаётся последний поворот и метра два или три, я никогда не считала, однако в этот раз пустышкой останавливаюсь напротив кварцевых дешёвых часов, прибитых недавно завучем к стене. Опускаю глаза, перестаю дышать. Небольшой столик из актового зала, кажется, и на нём стоит фотография в деревянной рамке. В правом нижнем углу — траурная лента. На изображении — Глеб. Боже, Глеб. «Ученик 11 «Б», Анчаров Глеб». Он. Всерьёз он. Ударом под дых, застреленным птенцом, только что ушедшим от матери. Это же фотография из нашего выпускного альбома, сделанная в начале учебного года. Как до нелепого и забавного она ему не нравилась из-за мятого воротника его рубашки, которую он не успел погладить утром. Теперь это видят все, и я знаю, что ему было бы до ужасного стыдно, он бы даже покраснел. Мне к груди прижать эту рамку или разбить её об стену? Администрация додумалась разместить это в холле. Лицемеры, они же первые его обвинили и выставили ему наказание. Лицемерка, я же первая этому посодействовала, потому что, по моему мнению, это было заслужено. Невольно отступаю на шаг, исступлённо стискивая ручку сумки в ладонях, и по-настоящему вздрагиваю, когда в тот же миг над ухом позади раздаётся довольное: — Бу! Меня подхватывают за плечи, чтобы я не упала от страха. Знакомый сигаретный аромат душит, когда его владелец отстраняется и становится под боком, простодушно и приветливо склоняясь надо мной. — Решил сегодня явиться? — грубо спрашиваю у Яна, всё ещё в лёгкой обиде от его внезапного возникновения, и поправляю пряди волос у глаз, чтобы с этого ракурса не было видно фотографию Глеба. Сердце клокочет от неожиданного смятения. У того на пальто всё ещё тают мелкие снежинки, что принесены с улицы, и на ботинках искрятся каменья льда. Он задумчиво поджимает замёрзшие губы и переплетает пальцы в замок за спиной. Смотрит только на меня (ни в коем случае не в сторону, потому что иначе придётся завести об этом разговор и снова вспомнить о произошедшем). Хрипловато произносит: — Надо же показать своё прелестное личико одноклассникам и напомнить им, с кем они вообще учатся и чей родственник обеспечивает им достойное обучение в этой святейшей альма-матер, — из-под полуприкрытых тёмно-карих глаз следит за моей реакцией, а потом очаровательно ухмыляется, так что кудри украшают его не хуже драгоценностей. — Господи, да не буду я так говорить. Пришёл, потому что сегодня в больницу не надо и так пресно сидеть дома в четырёх стенах, что повеситься можно. Нам же не нужны очередные похороны, Даша? Аккуратно, но твёрдо касается локтя и ведёт меня в раздевалку. Суета учеников на лавках, шорохи курток, топот сапогов, какофония обрывков речи — всё лавиной накатывает на сознание и давит как надоедливого жука. Безразлично миную сегодняшнего дежурного учителя на этаже и вместе с Яном захожу внутрь помещения. Плюсы старшей школы: вешалки нашего класса у самого входа, идти далеко не нужно и довольно удобно быстро сбегать с уроков. Ставлю сумку на пол, ногой в угол подталкивая, чтобы не мешала, и как-то неумело снимаю кожаные перчатки и развязываю шарф, всё по карманам пряча. Плащ расстёгиваю ещё медленнее и беспомощнее, спрашивая затравленно: — Кто следующий? Ян прижимается спиной к стене и складывает руки на груди. Чуть приподнимает бровь, когда вопросом на вопрос уточняет: — О чём ты? — На Глебе это не закончится. Он недоверчиво меня оглядывает, пока его кожаный портфель чуть покачивается на предплечье, за ручку повешенный. Слова издевательски тянет: — Какой неуместный для тебя мистицизм. Умер один мальчик, а ты уже готовишь гробы всем, кто его окружал. Здесь нет закономерности, только случай, — трагедийно вздыхает. — Если он захотел умереть, это ещё не значит, что кто-то будет за ним повторять. Мы пока не сошли с ума до такой степени. Крупные пуговицы скользят между пальцами, закоченевшие от зимы и нервозности. — Пока? — Всё возможно, однако полагаюсь на всеобщую адекватность. Так и хочется нам обоим добавить: «Которой, откровенно говоря, нет», но сдерживаемся, вслух этого не произносим. Наконец расправляюсь с плащом и вешаю его на первый попавшийся крючок — тринадцатый. В некоторых странах это счастливое число, так что не грущу, иначе действительно выйдет так, что после похорон я становлюсь особенно суеверной. Такая нелепость и очевидно неподходящее мне определение, ведь я никогда за всю свою жизнь не была мнительной. Всё под контролем, понятно, объяснимо. Никакой придури и загадочности. Ян абсолютно прав. Тогда почему из головы не выходит человек, сейчас наиболее отравленный горем? — Как же Миша? — снимаю полусапожки, тотчас переодеваясь в потрёпанные школьные балетки, и ставлю их на ближайшую полку около чьих-то кроссовок, лежащих здесь ещё с октября, если не раньше. — Не тот тип личности, который себя будет убивать после подобной трагедии. Готов поспорить, он сбежит, — Ян окидывает раздевалку разочарованным взглядом и вздыхает пуще и кичливее прежнего. — На сколько спорим? — Как всегда, на три тысячи. Поднимаю сумку с пола, предварительно отряхивая её от школьной пыли и грязи, одёргиваю юбку и поправляю несколько неуложенных прядей. Протягиваю Яну руку, умоляя, чтобы он не прокомментировал, как недостойно она дрожит со вчерашнего дня. — Договорились. Моё мнение — его самоубийство, твоё — побег. Ограничение по времени? — стараюсь сделать голос твёрже и увереннее, терплю неудачу, повторяюсь, прокашливаясь, натянуто улыбаюсь вечно застывшей красной ухмылкой. Изящная холодная ладонь моей практически не касается, мгновенно отдаляясь и невесомо задевая края заметно облезших бордовых ногтей, Ян вновь прячет руку в карман, отчеканивает: — До сентября этого года. Автоматически киваю, не думая, что следует упомянуть нулевую вероятность события. Мы разве в это время будет продолжать наше общение? Сомневаюсь, но соглашаюсь на сделку, результат которой, быть может, мы никогда и не узнаем. Все понимают: главное не сама договорённость, а мысль, луч надежды на то, что Миша уцелеет. Как бы я к нему не относилась, мне всегда честно, по-людски будет его жаль. Он не достоин такого расклада судьбы. Кто угодно, но не он. Мимо пробегает компания ребят из класса седьмого, перелазит через ряды вешалок, толкает прочих школьников. Один из них и вовсе курит электронную сигарету, явно делящуюся между ними во время перемен. Несмотря на наличие дежурного за углом, они с сумасшедшим гомоном покидают помещение, пару раз с неприятным звоном задев железные прутья решётчатой двери. В воздухе после их скорого кутежа остаётся слащавый химический аромат какой-то ягоды. Ян драматично закатывает глаза, аккуратные губы изгибая, сентенциозно бормочет: — Господь Милостивый, что за дети пошли, — затем, на меня взглянув, добавляет: — К слову, что там у нас по расписанию? Я хмыкаю и неверяще улыбаюсь. — Ты его серьёзно не знаешь? — А зачем? — меня это почти смешит, искренне. Какая ужасная инфантильность. — Так что, куда направляемся? Довольно облизываю уголок рта, с эффектной паузой и лёгким издевательством проговаривая: — Физкультура. Услышав это чудовищное слово, он аж вздрагивает, резко прекращает расстёгивать пальто и уязвлённо кутается в него, отстраняясь от стены. Костлявая рука беспомощно ложится на сердце, скрытое за слоями мрачной и тёплой одежды. — Упаси Боже, лучше пойду ещё погуляю, — честно произносит Ян, обходя меня, и напоследок выдаёт: — Встретимся на втором уроке на... Он неумело пытается вспомнить, тем самым открыто показывая, чтобы я закончила за него мысль. — Истории. Мягко похлопывает меня по плечу. — Да, точно, на истории. Удачи тебе. И выходит из раздевалки, по обыкновению исчезая в толпе. Оставшись без него, неосознанно приобнимаю себя за локти и смотрю вниз. Швы между дряхлыми плитками пола забиты мешаниной растаявших сугробов и извечной грязи. Чёрные следы разных форм и размеров лабиринтами ведут по всевозможным направлениям. Под подошвой хрустят остатки соли, которой посыпают дороги. В воспоминаниях константой воспроизводится фотография Глеба. Улыбка у него провинившаяся и несчастная, родная. Была.

***

Совместный классный час у одиннадцатых классов отменяется спонтанно из-за очередного собрания в учительской касательно ближайших пробников, вместе с тем новость встречается совершенно радостно и благодарно. Я предлагаю Пете провести свободное время в пустующей столовой, прорешав задания от репетиторов и учителей в появившийся для того перерыв, и он соглашается. Он правда, клянусь, покорно располагается за столиком у окна напротив меня и послушно достаёт учебники и тетради, начиная переводить привычного формата текст. Он даже не сопротивляется. Удивительно. От замешательства на калькуляторе вывожу не то число, и у меня выходит ошибка. Приходится повторно перепроверять решение задачи. Быть того не может. В последнее время Петя сам не свой. Он никогда не был таким покладистым со мной. Только с ней, только с Вероникой. Неужто он её тогда действительно поцеловал? Мерзкое вышло Рождество. Повара и кухарки, продавщица из буфета шумно переговариваются между собой о ближайших изменениях в школьном меню, любопытно переглядываются. Пар от приготовляемой пищи к обеду начальной школы, который будет примерно через час, согревает окружающее пространство. Стёкла устало запотевают. Чернила ручки оставляют кляксы на желтоватой бумаге. На Пете тыквенный свитер, который подарили мои родители три года назад в честь того, что мы официально начали наши отношения. Если это не ирония, то конкретная и жестокая насмешка. Брошенный во вскрытые органы кусок стекла. — À beau mentir qui vient de loin. Резко перестаю писать, услышав его тихий и вдумчивый голос. Отрываюсь от условия в учебнике, поднимая нежный, но непонимающий взгляд. Также тихо говорю: — Что? Петя подпирает щёку ладонью, и на его сморённом лице появляется ласковая улыбка. Чарующие глаза воздушно убаюкивают. — Ничего особенного, просто фраза из статьи, которую задали переписать. — И о чём эта статья? — откладываю ручку и линейку в сторону, заинтересованно ожидая продолжения. Мы так давно не говорили просто так, просто о мелочах, учёбе, ничего не значащих вещах. Внутри нечто встревоженно и жарко содрогается от одной мысли о возобновлении прошлого. — Исторический текст про Екатерину II и её путешествие в Крым. Переплетение правды и вымысла, упоминание потёмкинских деревень. Что же было на самом деле? Искусный фасад или полное его отсутствие? Суетливо выдыхаю, ни черта не помня из курса истории. Что мне ему сказать? Какой ответ его бы устроил? Лишь бы ни тишина, ни показатель отсутствия знаний, не ударить бы в грязь лицом. — Тебе это интересно? — бросается наскоро, до того как понимаю, позволено ли, вовремя ли задаваться такого рода вопросами. Взор передо мной по-лисьему хитрит. — Нет. Лязг начисто вымытой посуды с кухни столовой льстиво музицирует. Проглатываю невысказанное: «Интересно ли тебе вообще что-либо теперь?», тру отяжелевшие веки, опускаю плечи. Извергаю из себя кривое «понятно». Петя возвращается к французскому языку, я к физике. Мне даже удаётся услышать, как за окнами, на крышу близстоящего спортивного зала, падает тучный затхлый снег.

***

Приваливаюсь локтями на стойку библиотекаря, настороженно наблюдая за Кириллом. Он лениво поливает папоротник на подоконнике водой из пластикового стаканчика, — если, конечно, это вода, а не остывший чай, — и кладёт руку на бок, нетерпеливо цокая через каждые три секунды. Очки забыто покоятся на макушке, тело под джемпером с трудом функционирует. — Напомни, пожалуйста, какая тебе нужна книга? — не оборачивается ко мне, продолжая стоять спиной, а я повторяю уже какой раз, уныло перебирая стопку карточек учащихся, выискивая среди них свою. — «Как закалялась сталь» А. Н. Островского. Он снова кивает, будто запоминает это, и до последней жалкой капли выливает жидкость в ужасно влажную землю. В конце концов снисходит до полуоборота в мою сторону, по-философски постукивая указательным пальцем об цветочный горшок. — Боюсь, что твои одноклассники и параллель опередили тебя. Будет трудно найти ещё один экземпляр. — Мне нужно два, — настойчиво убеждаю, беспрекословно. — Для Пети тоже. — О, для Пети, интересно, — Кирилл садится на край подоконника и вытягивает ноги вдоль стенда у стены, скрещивая лодыжки. — Как ваши с ним дела, кстати? Вежливая, почти дружелюбная улыбка. Ему подходит, если за ней не скрываются иные намерения. Взлохмаченная копна волос из-за постоянных и беспокойных касаний, брюки, очевидно, неглаженые ещё с понедельника, сухая и пунцовая кожа на костяшках пальцев от январских морозов. И постоянная настойчивость, от которой тошно. — Я говорила вам, что не хочу это обсуждать, — выудив свою библиотечную карточку, с силой кладу её на стойку перед собой, буквально вдавливая в ни в чём не повинную мебель. — Почему вы вообще спрашиваете меня о таком? Незатейливое покачивание плеч, дьявольские ямочки на щеках. — Наверное потому, что в последние пару недель на твоём лице всё больше макияжа, который скрывает покрасневшие от слёз глаза, синяки под веками от бессонницы и искусанные от стресса губы, — опускает сочувственный взгляд на колени, отрешённо выводя на них неровные круги средним пальцем. Прикусывает губы. — Либо я всё преувеличиваю, конечно. Может, у тебя просто изменения в имидже, кто знает, Дарья. Горько усмехаюсь и сокрушённо качаю головой. Как же сложно. Я не имею понятия, что мне чувствовать. Причина перемен может быть и в похоронах Глеба, и в тяжёлой учёбе, но нет, естественно нет, он считает, что проблема в Пете. Откуда доводы и почему столь уверен? Сглатываю иглы сдерживаемых эмоций. Не сейчас. Стараюсь незаметно протереть уголки глаз. — Так что насчёт книги? — напоминаю ему, сжимаю челюсти и приподнимаю подбородок. Он тихо прокашливается и с минуту молчит, тоже чувствует, как нелегко здесь попросту находиться, дышать. Затем только резко встаёт с подоконника, подходит ко мне, совсем невесомо кладя руку на спину и непринуждённо подталкивая за стойку, по направлению к книжным стеллажам, и в макушку бурчит: — Идём, вместе будем искать, так быстрее. Невозможно. Библиотекарь ни разу за весь десяток лет обучения в нашей школе никому не позволял приближаться к полкам и произведениям настолько близко. Всё лишь через его руки передавалось, ступишь шаг на его территорию за этим широким столом — получишь штраф на четверть и косой взор до конца жизни. Святая всех святых и вершина ценности его существования. Либо Кирилл об этом не знает, либо ему плевать и его взаимоотношения с библиотекарем более доверительные и крепкие, чем это кажется со стороны. — Мне точно можно? — с сомнением уточняю, понимая, что его рука перестаёт дотрагиваться моей спины. Странное ощущение. Расправляю лопатки, дабы от него избавиться. Участок водолазки натягивается. — Почему бы нет? Ты ведь не намереваешься устроить здесь погром или поджог. — Неудачная шутка. — Я особо и не старался, — он уводит меня в глубь помещения, сам же неуверенно петляя между фолиантами. Следую за ним практически смиренно и безропотно. Сквозит старой печатью, чернилами и пылью. Не удивлюсь, если снова выдадут издание годов семидесятых. — Ты будешь искать на букве «К», а я на «О». Надеемся на божью благосклонность и правильную алфавитную систематизацию. — Получается, есть шанс, что мы ничего не найдём? Кирилл осторожно останавливает меня напротив нужного отдела и уходит чуть поодаль, за два стеллажа, уже начиная поиск. — Я бы это назвал не шансом, а убеждённостью, — немного громче обычного произносит, чтобы я его услышала, и воодушевлённо шелестит страницами. Пробегаю глазами по нечитаемым книжным корешкам, хмурясь, складываю руки на груди. — Прекрасно. Шрифт расплылся и растёкся на большинстве произведений лет двадцать назад. Между форзацами пары случайных книг скапливается многовековая полупрозрачная паутина. Кое-где бумага и вовсе крошится от мимолётного прикосновения. Великолепно. — Есть хотя бы какие-то опознавательные знаки этого романа? — восклицаю спустя несколько минут, удручённо упираясь лбом в край полки. Вдалеке слышу: — Если разберёшь половину напечатанного текста на обложке, уже будет радость. Так что нет, навряд ли. Небосвод стрекочущих лампочек над головой периодически мигает, сквозняк из маленького верхнего окна у входа в библиотеку добирается до самых скрытых углов и опечаленно завывает. Если бы пришла сюда не после уроков, а на перемене, то несомненно опоздала бы на занятие. Не знаю, плохо это или хорошо, стоит учитывать предмет и преподавателя. От Троцкой за столь бунтарский и наглый поступок пришлась бы половина вариантов из сборника, переписанная на отдельных листах вручную. Хоть одна ошибка в записях условий — сразу минус балл. Ошибка в решениях автоматически означает убийство наиболее изощрённым способом. — Пора завести электронную книгу вместо этих мучений, — ворчу под нос, на корточки опускаясь, чтобы проверить нижние полки, но Кирилл меня отлично слышит и также приговаривает сквозь приглушённый пространством смех, пугающе переливчатый и мягкий: — Как вариант. Видел у некоторых учеников, наверняка удобно и практично. Деловито киваю, невзирая на то, что меня не видно, и проверяю ещё пару книг. Каждая из них не та, точно проклятие. Узор ламината под ногами, выложенный в ёлочку, практически рябит перед глазами пятнами слякоти и жизненного опыта в принятии неудачных решений, в прошивке апатично загибается. Сворачиваюсь комочком, занимаясь ерундой. По правде говоря, я уже отчаялась в поисках романа, уповая на Фортуну и счастливый случай, отчего и не слышу, как вскоре Кирилл садится рядом и повторяет мою позу, взирая в пол. — Обычно смысл жизни ищут на потолке, — по-наставнически замечает он, и я непроизвольно фыркаю. Наши плечи почти соприкасаются. — Где его только не ищут. Он улыбается и неторопливо проводит пальцами по книжным переплётам в самом конце стеллажа больше не для выискивания А. Н. Островского, а от раздумья. У него на правом мизинце еле заметная родинка, около основания ногтя. Незначительная, но уникальная и завораживающая деталь. Откинувшись назад, он располагается удобнее, скрещивая ноги и упираясь затылком в выступ полки. Шнурки на чёрных кедах завязаны в непривычном направлении, напоминающем нечто детское. Поправляю юбку и тоже меняю положение на наименее болезненное, однако кости до сих пор свербят. Если бы Ян увидел это, то определённо не одобрил. Школьный пол грязнее самых ужасных человеческих помыслов и чудовищнее уготованной нам судьбы. Он оскверняет. Кирилл лелеет тишину, а после с подозрительным восторгом проговаривает: — Почему Мария Магдалина? Имею в виду, образ кающейся блудницы и всё такое. Разве это ты? Очки сами падают с макушки на кончик его носа, мягко приземляясь. Глаза его становятся внимательными и пронизывающими. Тыльной стороной ладони он неказисто поправляет левую дужку и смиренно ждёт мой ответ. Мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем просто подумать. Вспомнить. Прошлое прекрасно только тогда, когда оно в памяти воспроизводится частично и под стёклами романтизации. Если и было что-то плохое, то не зверское и не со мной. Я сконфуженно кручу на пальце прядь волос, разучившись вразумительно объяснять простые вещи. — Давно, очень давно, когда Петя ещё ходил в воскресную школу, он временами мог рассказывать мне кое-что из Библии. Мы проводили нечто наподобие дискуссий, уроков даже, и из всего сказанного мне Магдалина больше всего въелась в голову. Высматриваю в его глазах одобрение, щелчок. В стёклах лишь далёкие желтоватые блики лампочек, моё испуганное лицо (с каких пор мне так страшно?), ряды мёртвой бумаги и неизменный вопрос «почему?». Нужно продолжать, этого недостаточно. — Это не ассоциация меня с ней, наверное, но... события в жизни... нет, не так, — тяну волосы настолько сильно, что становится больно, и с тихим шипением всё же отпускаю их. Зубы скрипят от стискивания. — Разве обязательно всему нужна причина? Вы не хотите её пожалеть? Она всеми обвиняемая, она плачущая, она ни в чём не виновная. Да, конечно, я слышала, что потом церковь признала это за ошибку, отказалась от обвинения в блуде, но это не отменяет того, что изначально... — активная, порывистая, неказистая жестикуляция меня подводит, помещение закапывает в правду, как покойника под землю. — Извините, я не могу это выразить. В последнее время я совершенно не понимаю, что происходит внутри, мне... Сжимаю водолазку в районе сердца до стали, в готовящийся лопнуть кулак, хватка не успокаивает, она причиняет боль. Трудно дышать, вот-вот упаду, до истеричного и панического подвожу себя к краю. Кирилл смотрит и подталкивает: — Дай-ка угадаю. Любимый женский образ Пети — Дева Мария? Вечное противостояние в религии между меретрикс и приснодевой. Вы часто спорили по этому поводу? Пол — зыбучий песок, кислород — отрава. Заставляю себя унять слабость в голосе, дать достойный ответ. — Я не думаю, что у него вообще есть такое понятие в Библии как «любимый герой» или «образ». Вы говорите об этом словно о каком-то дешёвом романе или популярном рассказе, но это ведь Священное Писание, поэтому нам нельзя так выражаться, запрещено так поступать. Я проигрываю. Ещё секунда — сорвусь. Обрушусь. — Ты права, это лучше назвать идеалом, — он аккуратно кладёт руку мне на плечо, не сжимает, успокаивающе удерживает на месте. — И идеал его таков. Если он выбирает что-то иное для себя, то только затем, чтобы убежать и спрятаться, не разрушить свою мечту и святой абсолют. Дева Мария неприкосновенна, в ином случае наступает распад, крах, гибель, вина. Вторая ладонь бережно повторяет движение первой, и я осознаю, что он меня обнимает. Он правда— — Глеб виновным тоже умер, и его обвинила ты. Не нужно. Не говорите. Его джемпер пахнет бархатом мягких красных кресел в театре в предвкушении волшебства и моими слезами. Я не плачу. Я бы никогда. — В чём ты на самом деле его винила? Проблема действительно была в двоюродной сестре Яна? Прекратите. Я не хочу. Остановитесь. Нежные прикосновения чужих, совершенно деликатных, абсолютно не настойчивых пальцев в волосах, их ласкающих. Моё истерзанное, влажное лицо, спрятанное на его плече. Невесомый поцелуй в висок, как поддержка, забота, и шёпот настолько ускользающий и невнятный, что, возможно, выдуманный. — Никто тебя больше не тронет. Меня к себе не прижимают, но держат рядом. Единственное, что я чувствую, — тепло.

***

К концу недели на элективе с Троцкой, где, не считая меня, присутствуют ещё только трое, сажусь привычно по центру класса в одиночестве. Пик зимы, буйство январской стужи приносит с собой в учебные заведения болезни и леность. Почти никого нет, даже преподаватели начинают заменять друг друга от бесконечных больничных и пропусков. Школьники и подавно исчезают. Миша с того дня не появляется. — Сегодня лабораторная, закрепляем прошедшее, а завтра новая тема, — говорит Троцкая, завёрнутая в яркий новогодний свитер, по уставу, если честно, запрещённый. — Вас мало, так что можете группой работать, будет быстрее и эффективнее. Она монотонно покачивает рукой, пока объясняет, и с прямой, как справедливость, спиной сидит за своим рабочим местом, на котором грудами лежат стопки тетрадей. Один учитель физики на всю школу — непосильная ноша, крест, плата за грехи. Неизвестно чьи. Гранин скрывается в лаборантской, заранее приготовленное оборудование там выискивая по указу, я вместе с остальными сдвигаю две парты и освобождаю место для приборов и опытов. Никто особенно не беспокоится. Оценки в начале полугодия могут быть любыми, отличными от итоговых и в сотню раз их хуже, время для исправления будет, однако, конечно, лучше не пускаться без оглядки ко дну. Пока ждём одноклассника и Троцкую, выискивающую в своих тайных запасах и архивах двойные листы для наших записей, в классе с твёрдым предварительным стуком открывается дверь. На пороге с извечными ключами и парой твёрдых серых папок стоит завуч, на её лице пылает еле заметная досада. Учительница вскидывает бровь, ожидая причину визита, и получает вместо неё требование: — Мне нужно с Дашей поговорить, — зрачки-броши впиваются в меня, со мной одной будто бы и говоря. — Долго не задержу, пару минут. Разрешение Троцкой в виде удручённого взмаха головой, и я резво подскакиваю с места, выходя с завучем в коридор. Елена Михайловна оглядывается, всматриваясь в пустоту и затхлость школы, тихо спрашивает: — Где Ян? Сердце сжимается. Не успеваю ответить, скрещивая руки на груди, потому что выслушиваю следующее: — Как староста ты отметила в журнале, что он сегодня был. Я спросила учителей: его никто не видел. Слюна вязко склеивает глотку под трепет бегущей крови. — Он обещал прийти. — Не в первый раз такое. Мы обе понимающе замолкаем, отворачиваясь друг от друга. Наши взгляды как отскакивающие от стен мячи, избегающие встреч. Из всех возможных вариантов произношу заученные слова, что повторяла за последние два года не раз: — Напишу записку от его лица. Снова по состоянию здоровья. Елена Михайловна сжимает старые женские губы, оттого и тонкие, изжитые своё, перебирает между пальцами связку некстати звонких ключей. Теперь её голос — сплошное смирение: — После урока занеси ко мне в учительскую. Мой очередной кивок — смирение тоже. Отличие между нами в его степени: у кого-то оно может быть недолговечным.

***

На литературу я приношу только один экземпляр А. Н. Островского. Больше в библиотеке не нашлось. Больше и не нужно было. У параллельного класса урок идёт сразу после моего, поэтому, когда слышу звонок, оставляю книгу на парте Пети. Аннотации, озвученные фразы учительницы во время занятия, наиболее важные моменты приписаны и подчёркнуты карандашом на полях. На перемене и в коридорах мы с ним не встречаемся. Наше единственное взаимодействие за сегодня — в конце дня. Он молчаливо отдаёт мне книгу, прощаясь вежливым наклоном головы и чем-то напряжённым в измученных жестах. Внутри, между страницами, вижу рваный клочок бумаги в клетку. Знакомый почерк гласит: «Спасибо, возвращаю тебе». Себя?