от Валаамовой ослицы

«Я тебя ужасно буду любить за то, что ты так скоро позволила мне тебя не любить». После сказанных им слов мне становится тошно. Я задыхаюсь. Я хочу навсегда исчезнуть и убить себя. Тело и разум на физическом уровне отвергают всяческое проявление чувств. Чужую привязанность ко мне тем более. Не присутствую, чтобы не страдать, и оттого выбегаю из кабинета. Лишь бы не повредить себе, лишь бы удержаться. В ответ: «Для чего?».

***

Если не ошибаюсь, сейчас говорит его бабушка. По чьей линии — не имею понятия. Мать Глеба осторожно придерживает её под локти, ведя к краю залы, где размещается подобие сцены с задёрнутой портьерой позади и стоит пьедестал с гробом. Жестом дрожащих рук просит всех замолчать. Неуместные перешёптывания затихают. Сегодня собралось много людей, большинство, конечно, пришли из школы и не с добрыми побуждениями, а с отчаянным желанием пропустить уроки, покуда на то появилась возможность и директорское разрешение. Те, кто раньше называл Глеба скандалистом и насильником, теперь затыкают рты и отводят стыдливые взгляды от его семьи. — Я и не знаю, что сказать, — глубоким, пережившим много бед голосом начинает бабушка, подслеповатыми глазами оглядывая заполненные ряды стульев. Она поминутно одёргивает лазоревое шёлковое платье в пол и робко склоняется над телом. Я его не вижу из-за сидящего впереди высокого мужчины, одного из родственников. Смотрю в угол. — Мне до сих пор не верится, что с Глебушкой могло случиться такое несчастье. С кем угодно, но не с ним. Он же не хотел! Она надрывно вскрикивает и, судя по шороху и грохоту, подходит к гробу пошатываясь. Целует руки, лоб, лицо покойника и горячо плачет. Окончательно не упасть ей всё также помогает его мать. Они стоят около пьедестала ещё несколько минут и только затем садятся обратно на свои места. Проститься с умершим затем молча подходят человека три. Каждый безудержно всхлипывает, каждый сдерживает дрожь в теле. Из-за того, что все плачут, мне тоже хочется нервно рыдать. Мы с Глебом не были близки, однако я, вероятно, обязана принести ему дань должного уважения. Так ведь поступают люди. Длинным рукавом платья, того же, в котором я провела рождественский вечер, протираю глаза от накопившейся на ресницах влаги. Волосы падают на лицо, полностью закрывая его от окружающих. Рассматриваю пыль на носках туфель как у Мэри Джейн. Слишком детская обувь и неуместная для столь серьёзного мероприятия. Жаль ли мне Глеба? Этот вопрос был задан задолго до произошедшей трагедии, но точно предсказал её. И я ответила, что мне на него плевать. Я не соврала тогда, не лгу и сейчас. Я не чувствую в груди ничего, кроме лёгкой паники из-за большого количества незнакомых людей. На чужую смерть я реагирую равнодушием. На скопище плача — как и всякий живой человек его подобием. Снова избавляюсь от клочка слёз, льющегося по холодным щекам. Колени трясутся, поэтому кладу на них ладони и крепко сжимаю. Не помогает. — Скоро нам идти, — доносится откуда-то сбоку, справа, и я стараюсь пренебречь этим мягким голосом, зажмурившись. От этого тоже никакого толку, потому что вскоре слышу: — Это вовсе не обязательно, можешь остаться и... Изящные пальцы аккуратно заправляют прядь волос мне за ухо, а сам их владелец наклоняется к моему лицу и грустно улыбается. — У тебя чрезвычайно доброе сердце, — шепчет он. Дотрагивается до моих щёк, края губ, подбородка и, только добравшись до участка шеи, где размещается сонная артерия, решает остановиться. — Ты не прав, Ян, — перечу ему. Он пристально смотрит в мои глаза и лишь через несколько секунд убирает пальцы, отстраняясь. — У тебя слишком высокий пульс, — ласково предупреждает. — Если тебе плохо, мы можем уйти. Останавливаю его, мотая головой и украдкой бросая взгляд на Дашу и Петю, которые располагаются чуть поодаль, слева от меня. Их сухие лица опустошённо взирают на гроб, а переплетённые в объятиях тела застывают мраморной скульптурой Амура и Психеи. — Не нужно. Мой неожиданный уход может отвлечь людей от переживания горя. — Разве только тех, кто сидит на первом ряду, — имеются в виду самые близкие покойному люди — родственники, семья. И Миша. Его почему-то вынудили остаться там среди них. — Остальным будем маленько всё равно. — Может быть, они правда скорбят по Глебу. — Ты сама же в это не веришь, — Ян поправляет завязки камербанда под пиджаком и после скрещивает руки на груди. — На кладбище из этого сонма людей отправится меньше десятка добровольцев. Вот они в самом деле убиты горем. — Мы также поедем туда, но это не значит, что нам жаль, — я бездумно засматриваюсь на его кудри. — Так что? — Мы изверги, — он подавленно смеётся, чем вызывает неодобрительный трепет сидящих поблизости. Закатывает мрачные глаза. — Пойдём провожать его в последний путь? Безучастно киваю и беру Яна под руку. До гроба мы доходим так быстро, что я не успеваю даже вдохнуть полной грудью. Останавливаюсь у его изголовья и не решаюсь поднять взгляд с туфель на лицо. Боюсь увидеть осуждение на безжизненном лике и разочарование, тоску. Куда лучше злость или жгучая ненависть. Сердце учащённо бьётся, разгоняя ядовитую кровь, давление повышается. Отрываюсь от чужого рукава и наклоняюсь к трупу. К Глебу. Я не знаю, он ли это теперь. Ногтями цепляюсь за обивку гроба с краю и часто-часто моргаю. Глаза зачем-то слезятся. Глеб одет в простые серые брюки и белую хлопковую рубашку, какую обычно носят летом. Такой яркий контраст с тем, что его хоронят зимой. На ногах — обыкновенные белые тапочки, тело наполовину укрыто погребальной пеленой. Под головой — маленькая подушка, в кулаке зажат серебряный крестик, на лбу атласный венчик. Рядом с гробом на крохотном столике находится икона Николая Чудотворца. Его прямой укоряющий взор вынуждает меня поспешить. — Прости, — беззвучно прошу у Глеба, поклоняясь к его голове и торопливо целуя в налобную ленту. — Пожалуйста, прости за всё. Нерешительно крещусь, выпрямляюсь и отхожу от покойного. Пугливо смотрю на Яна. Он кротко улыбается мне и, тоже перекрещиваясь, складывает руки в молитве. — Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, Глеба, наследника Божьего, и прости ему все согрешения вольные и невольные и даруй ему Царствие Небесное, — он замолкает, смиренно поджав губы, и через пару мгновений добавляет: — Аминь. Я ощущаю себя ещё хуже, чем прежде. Перед глазами болезненно темнеет, пересыхает горло, в висках стучит лихорадочный пульс. Спину под платьем морозит внезапный озноб. Коленки в колготках вновь ослабленно дрожат. Ноги меня почти не держат. Ян замечает моё изменившееся состояние и тотчас, поймав за талию, ведёт к выходу из ритуального зала. С трудом шагаю, не чувствуя полностью пол под подошвой, оглядываюсь. Натыкаюсь на покрасневшее и осунувшееся от горького плача лицо Миши, который, сидя в объятиях матери Глеба, ежесекундно прикладывает платок к глазам. Сталкиваюсь с любопытством во взглядах нескольких одноклассников и учащихся из параллели, хочу взглянуть на Петю, но не нахожу его. Даши тоже нигде нет. Верчу головой из стороны в сторону до пущей темени перед собой, а их как не было, так и нет. Неужто покинули похороны? Они, виновные перед Глебом более всех, оставили его, не попрощавшись? Не верю. Может быть, им тоже стало плохо. У выхода, ровно в дверном проёме, чуть не врезаюсь в бывшую классную руководительницу, которая вела физику и математику нам с Глебом до десятого класса. Вскользь прошу у неё прощения, неосознанно поклонившись. Яну, видно, кажется, что я падаю, поэтому он прижимает меня ближе к себе, бережно приобнимая. — Куда мы? — спрашиваю, как только двери зала беззвучно захлопываются за нами. Он уверенно ведёт меня вперёд и, пригнувшись, произносит: — В уборную. Здесь общее помещение, не тревожься. Тебе бы умыться и отдышаться. Холодная вода поможет прийти в чувства. — Спасибо, — шёпотом. — Ты мог бы оставить меня там, но спасибо. Его шаг чуть замедляется. — Оставить там, чтобы ты потеряла сознание около гроба? — пара пальцев упирается мне в рёбра, ритмично постукивая по ним. — Я не такой уж мерзавец. — Ты имел на то полное право, ведь моё самочувствие — это не твоя забота. Он протяжно вздыхает и поворачивает за угол. Прежде чем открыть дверь и пропустить меня внутрь, едва слышно восклицает: — Бог ты мой, что за острячка, — и после, в помещении, невозмутимо подводит к раковинам и усаживает на край одной из тумб под ними. Надавив на талию и совершенно безмятежно приподняв, слегка касается бедра. Вздрагиваю, но ни слова не говорю ему. Случайность. Бессмысленно болтаю ногами, отбивая по дверце тумбочки пятками туфель. Меня укачивает. Ян со скрипом открывает кран поблизости, из которого громоподобно извергается дёргающаяся струя воды, и достаёт из нагрудного кармана пиджака светло-серый платок. Смачивает уголок и протягивает мне. — Протри им лоб и шею, должно стать легче. Руки дрожат настолько сильно, что не с первого раза получается ухватиться за кусок ткани. Ян терпеливо ждёт, и мне становится стыдно перед ним за свою беспомощность. Действительно, похожа на бесполезную и хрупкую куклу, которая не может существовать самостоятельно, исключительно под чьим-нибудь контролем. Прикладываю платок к ключицам, приподнимая воротник одежды, и ощущаю прохладное умиротворение. Ухватившись за концы волос, отвожу их в сторону и тру шею, по выпирающим позвонкам отскакивая. Ткань просыхает, отчего я тянусь к крану, чтобы вновь её намочить. На половине пути Ян останавливает меня, перехватывает вещицу и любезно предоставляет мне обратно уже влажную. Благодарю его. Дотрагиваюсь до болезненно гудящего лба и прикрываю глаза. Только на секунду. Только на миг. — Вера, очнись, — буквально сразу же слышу вкрадчивый голос, вставшего напротив человека. Непросохшими от воды ладонями он притрагивается к моему лицу, трепетно обрамляя его. Не замечаю, как платок выпадает из хилой хватки и падает на подол платья, поэтому несколько озадаченно смотрю на собственные ноги. Столь же потерянно наблюдаю за тем, как тело Яна располагается в десятке сантиметров от моего. Коленями упираюсь в его бёдра. — Тебе сейчас лучше не отключаться, — проговаривает он и на секунду к чему-то прислушивается, сощурившись. Осторожно наклоняю голову вбок, дабы отстраниться от его рук. Он и не против. — Посидим здесь ещё немного, а потом пойдём в машину. Там есть вода и упаковка шоколадных конфет. Думаю, maman не будет против, если я пожертвую их для тебя. — Это лишнее, — пытаюсь убедить его и напряжённо ёрзаю на тумбочке. Руки вальяжно опускаются по обе стороны от меня. — Прими это как должное, так будет проще. — Ты мне ничем не обязан. Карие глаза цвета гнили переводят внимание на зеркало позади. Сосредоточенно смотрят в одну точку, местонахождение которой я не могу определить, и что-то усердно там ищут. Передо мной же всё плывёт. Улавливаю только, что он высматривает единственную закрытую кабинку — в самом конце. Там кто-то есть, и это не вопрос. — Давай-ка уйдём сейчас, — заключает Ян, медленно спуская меня с тумбочки. Держит за запястья, словно оковами привязывает к себе. Медлю, ведь слишком резко меняет решение. Он видит это и поясняет: — Боюсь, ты долго здесь не продержишься. Да и на улице воздух посвежее. Опустив ладонь мне на спину, он подталкивает меня к двери и прелестно улыбается. Лукавит. Когда принимаю полностью вертикальное положение, снова начинаю чувствовать головокружение, поэтому продолжаю хвататься за него как за спасительную соломинку, протянутую утопающему. Уже в коридоре слышу невнятный грохот, доносящийся откуда-то из закрытой кабинки. Предполагаю, что в действительности шум был намного громче, потому что Ян, обернувшись, прежде чем прикрыть дверь, саркастично говорит: — Да не может быть. Озадаченно приподнимаю голову, стараясь наткнуться на его взгляд, но терплю неудачу и лишь спрашиваю: — Ты о чём? Делает вид, что не слышит меня и ведёт к гардеробу при самом входе в морг. В некотором роде насильственно, но заботливо. Молча. Последние минуты окончательно теряю связь с реальностью и впоследствии забываю большую часть того, что произошло. Ян довольно ловко набрасывает на меня пальто, шарф и шапку оставляя в руках, сам искусно одевается и не менее проворно выводит на улицу. В машине должен был остаться его отец — не захотел идти прощаться с парнем, которого при жизни совершенно не знал. А вот мать пошла. Без понятия, куда она делась, но обязана была в сотрудничестве с родственниками Глеба контролировать весь процесс подготовки похорон. Занимательная деталь: три четвёртых от общей суммы церемонии оплатила семья Воронцовых со словами: «Пускай ребёнок был непростым, но душой хорошим. Мы хотели бы загладить вину за произошедший между мальчишками инцидент. Буйная юность временами берёт своё». Было бы удачнее, если бы речь составлял Ян, а не его мать. Для меня она прозвучала убого. Однако родителям Глеба не хватало именно такой внезапной и всеобъемлющей помощи. Финансовое положение Анчаровых за последний месяц опустилось до критического прожиточного минимума, поэтому плата за такое важное и необходимое мероприятие в целом виде могла осуществиться только за счёт очередного взятого кредита. Во славу Господу Богу, их выручили. Тот, кого сам Глеб презирал за мажорность и необоснованную расточительность, в итоге спас его семью от великого несчастья. Какая безбожная ирония. Должно быть, его мать догадалась о столь недоброжелательном отношении к благодетелю, но в силу независящих от неё обстоятельств не смогла отказать. А другому родителю было плевать, он даже не явился на похороны. Около машины на одном из самых ближних к моргу парковочных мест мы встречаемся с Филиппом Андреевичем, собственно отцом Яна, вяло курящим удушливые мятные сигареты. С недавнего времени он позволил мне называть его просто Филиппом. Как в случае с Кириллом, я не смогла согласиться. Это непозволительная для меня фамильярность. Ян в общих чертах разъясняет ему ту плачевную ситуацию (по его выражению), которая настигла нас, и усаживает меня на заднее сидение, располагаясь плечом к плечу рядом. Складывает сзади мои вещи. Филипп Андреевич, настойчивым стуком попросив открыть окно, с улицы заглядывает в него и выдыхает терпкий дым прямо в лицо Яна. Часть доходит до меня, из-за чего морщусь. — Может, мне за чем-нибудь сходить? Могу и до дома довести, — непринуждённо предлагает он и тёмно-карим, внимательным и тревожащим взглядом в точности как у сына оглядывает меня с головы до ног. Неловко кутаюсь в пальто, будто в коконе прячусь от сверлящих мужских глаз. Стискиваю колени. Тошно. — Благодарю, но не утруждайтесь. Немного посижу здесь, потом мы поедем на кладбище. К тому времени буду чувствовать себя прекрасно. Льстиво ухмыляется, выкидывая недогоревший окурок под ноги, и выпрямляет воротник дорогой бежево-белой дублёнки. — Сколько мужественности в неимоверно хрупкой на вид девушке, — ленивым движением головы стряхивает с волнистых каштановых волос пелену снега. Думаю, стоял он на улице долго, так и не решившись зайти внутрь и взглянуть на человека, которому пожертвовал почти две сотни тысяч. Любопытно. — Ян, храни её, как зеницу ока своего. Услышав шуточное родительское благословение от отца, он бархатно смеётся и мельком смотрит на меня, прикрывая улыбку костлявыми бледными пальцами. Кусаю щёки изнутри — те мгновенно кровоточат. — Ты на венчании то же самое говорил матери, — смех прекращается и гнилой взгляд из-под кудрей покрывается мерзким налётом изобличения. — Сохранил? Филипп Андреевич звучно постукивает рукой по дверце машины, до бледности стискивает губы и, на миг поколебавшись, всё-таки отходит от нас на некоторое расстояние. Развернувшись спиной, бросает в воздух, как-то деланно махнув ладонью: — Что за вопрос? Пойду, к слову, за ней, раз вам ничего не нужно. И, успев кивнуть мне, просит сына закрыть окно. Тот на него более не смотрит, но просьбу выполняет. Когда же его отец заходит в морг, откидывается на сиденье и бессмысленно впивается глазами в мягкий серый потолок салона. Душно. Говорят, стоит досчитать до десяти, чтобы взять себя в руки и опомниться. Раз. Два. Три. Или же от десяти до одного? Десять. Девять. Восемь. Пробую обе комбинации по пять раз, путаясь в числах. С каких-то пор там появляется тридцать. В неразборчивом состоянии, граничащим с галлюцинацией кошмарного сна, цепляюсь за полы пальто в надежде, что хотя бы в их шероховатости не потеряю связь с реальностью. Подвешенный к зеркалу ароматизатор в виде карамельного леденца по распространившемуся аромату больше напоминает прекрасный повод к рвотному позыву. Непроизвольно обхватываю живот, обнимая себя же, и сгибаюсь пополам. В углах транслируемого в мозг изображения возникают чёрные крупные точки. Верный признак приближающегося обморока. Прижимаюсь лбом к водительскому креслу впереди и боюсь даже сглатывать, точно от этого действия наверняка отключусь. Девяносто четыре. Девяносто пять. Тридцать один. Тридцать. Сто. Именно в этот момент Ян вздрагивает и торопливо, по-детски испуганно наклоняется ко мне, вынуждая выпрямиться. Он ругается настолько грязно, что на секунду я прозреваю, удивлённо окинув его туманным взором, и слышу расплывчато: — Извини, правда, прости, пожалуйста, — умоляет он и от тревоги обессиленно вскидывает руки. Тянется к дверце, вытаскивая оттуда небольшую полуторалитровую бутылку воды и протягивает мне. — Я забыл. Как я посмел забыть, — со второй попытки открывает её, ненароком выбрасывая крышку куда-то под ноги, и подносит к моим трясущимся губам. — Вера, Господи, можешь проклинать меня до конца дней. Не хочу оправдываться, но я задумался, из головы вылетело, что рядом кто-то есть, решил, что сижу один. Как долго тебе было плохо? Было бы славно, коль сама знала бы ответ на его вопрос. Сколько мы так просидели в абсолютной тишине? Сладковатая вода, по вкусу напоминающая корвалол, мажет по губам и глотке. Резво стекает по пищеводу. Скатывается в незанятый пищей желудок. Замирает. — Ты меня слышишь? — не обращаю внимания на то, как скоро опустошаю бутылку. Ян её забирает, кидая на сиденье перед собой, и тогда только перестаю ощущать тяжесть в руке, догадываясь о своём долговременном взгляде в никуда. — Что мне сделать? Он сочувственно берёт меня за руки, пальцами скользя по выпуклым костям, и, чтобы лучше видеть эмоции на моём лице, проказливо склоняет голову излишне близко. От него исходит аромат мускусного парфюма, вишнёвых тонких сигарет, столь специфичных для наших ровесников. Никто с такой изящностью не будет губить себя. — Всё хорошо, — стараюсь проговорить с убеждающей твёрдостью, чтобы он отстранился, но обман раскрывается слишком быстро. Ян недоверчиво и манерно хмурится, рассматривая мои покусанные губы, и вдруг с расстановкой, по слогам произносит: — Точно, кон-фе-ты, — от нелепости слов мне хочется смеяться, если, конечно, не свалюсь раньше. Поэтому коротко ухмыляюсь. — Я обещал угостить тебя швейцарским шоколадом, — уже собирается потянуться к бардачку, куда его мать их спрятала, покосившись в ту сторону, но с сомнением останавливается. — Ты же не упадёшь в обморок, если я отпущу тебя? Пожимаю плечами. — Не от меня зависит. На свой страх и риск он отодвигается, однако перед этим целует тыльную сторону каждой моей ладони. Как тогда в школе. Как тогда на Рождество в его доме. Как пару дней назад на автобусной остановке в присутствии незнакомцев. Это его излюбленный жест? Фальшивит.

***

У него довольно твёрдое плечо, на котором неудобно лежать. Из-за разницы в росте ему также приходится чуть опуститься, чтобы я могла спокойно положить на него голову. Сам мне и предложил, потому не жалуется. — Меня нелегко смутить и довести до паники, но ты справилась с этим просто великолепно, — с сарказмом и долгим настороженным взглядом. Мы сидим в этой несчастной машине уже целую вечность в ожидании его родителей, чтобы поехать на кладбище. Неужто в зале не все успели попрощаться с Глебом? Побыстрее, если можно. — Часто ли с тобой такое случается? — продолжает допытываться он. — Выглядишь ты всегда достаточно анемично и болезненно. Прячу руки в карманах пальто. Они до сих пор зудят от соприкосновения с чужими губами. — В год раза четыре-пять падаю, — отвечаю честно. — Привыкла за несколько лет. — У врача была? — Конечно нет. — Почему? — Не вижу смысла в его посещении, — ни в чём его не вижу, в принципе. — Это несерьёзно, переживать не стоит. Бывают случаи и тяжелее. Он спесиво хмыкает, и кудри вороньего оттенка касаются моих волос. Нежно и странно-интимно, ненароком задевая. — Береги своё здоровье, — советует Ян, постукивая пальцами по своим коленям. Сантиметр в сторону — и будет по моим. Оттягиваю подол платья. — От кого, но от тебя я не ожидала это услышать. Это забавляет его ещё больше. — Мне попросту терять нечего, — он прижимается щекой к моей макушке. — Finita la comedia и всё такое в печоринском духе. — Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Об этом говоришь? — Скорее: «Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать», — тотчас исправляется и взмахивает руками, как будто всерьёз сболтнул совершенно лишнее. — Ой, нет, не то. Лучше: «Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен». Преувеличенно удивляюсь и в шутку хвалю его: — Какой молодец, ты его монолог полностью выучил? — А ты? — Естественно нет, всего лишь запомнила отрывками. — Кого тогда наизусть знаешь? Мизинцем задевает моё колено. Вскользь. Значит, случайно. — Думаешь, у меня настолько хорошая память? — неопределённо хмыкаю и кладу ногу на ногу. Туфлями чуть не задеваю спинку сиденья впереди и признаюсь: — Кириллова помню. — Про богочеловека? — удачно подхватывает Ян. Дивлюсь тому, как непринуждённо и легко ему удаётся поддерживать каждую мою мысль. Первый в этой нудной жизни, кто понимает меня больше остальных. — Человекобога, в этом разница. Он снова зачем-то берёт меня за руки, слегка потянув на себя. Оба выпрямляемся и неподвижно смотрим друг другу в глаза. Его холодные ладони за время пребывания в машине неприятно теплеют. Да и мои, наверное, тоже. — Вера, понимаю, что говорю совершенно о другом, постороннем, однако это очень важно, — гнилые глаза блестят вымоленными звёздами. — Ты заметила, каким было лицо Глеба? Я об этом беспрестанно думаю весь последний час. По идее, похоронная церемония в морге, прощание с покойным, запланирована на тридцать минут. Ян явно преувеличивает, говоря о шестидесяти. Да и мы не могли так долго оставаться в машине, мой обморок длился от силы мгновение. Ещё даже одиннадцати часов утра нет. Так должно быть, по крайней мере. — Ну что? — поторапливает меня с ответом. А я понимаю, что не обратила никакого внимания на само лицо. Оглядела всё прочее: гроб, одежду, икону, зал с пришедшими скорбящими, но не его, не того, которого видела буквально ежедневно в живом виде. Его же, наверное, до неузнаваемости загримировали. Глаза прикрыли. Привели в порядок так, как он сам себя при жизни никогда не одевал да не причёсывал. Сделали из него другого человека. Глеб перестал Глебом быть. — Я ничего не заметила. — Не смотрела вовсе? — Именно. Внезапно прядь волос, прежде заправленная за ухо, падает на щёку, концом касаясь уголка рта. Не могу её убрать, потому что меня до сих пор крепко держат за руки. Хмурюсь и терплю. — Официальная версия: несчастный случай, автомобильная авария, ДТП и прочие синонимы к этим словам, как нам сообщили. Следовательно, перед смертью он должен был испытать ужас, животный страх, но никак не радость. Он был счастлив в последнюю секунду жизни и умер с улыбкой на лице, — Ян подаётся вперёд, хотя ближе нормы приличия не позволяют этого сделать. Он переходит за грань. — Простое ли это столкновение? Сомневаюсь. Вспоминая подслушанный разговор матери Глеба с работниками морга перед началом церемонии, опровергаю: — В его крови нашли немалую дозу алкоголя, — раздражённо сдуваю волосы вбок, но они вновь бесстыдно падают в то же положение. — Последний человек, с которым он виделся в тот день, — Миша, признавшийся, что они выпили, затем взяли отцовскую машину и немного «прокатились по городу». Мишу отвезли к дому, Глеб же двинулся в неизвестном направлении. Логично, что он был чудовищно пьян и не туда свернул. Не это разве произошло? — Был опьянён счастьем и оттого улыбался? — скептично выгибает бровь. — Предполагаю, что здесь есть что-то более глубинное. Ненамеренно заглядываюсь на его шею, открытую благодаря распахнутому пальто и нескольким расстёгнутым пуговицам рубашки, и ловлю себя на мысли, что любой возжелавший того человек с лёгкостью мог бы его придушить. Ставлю свою жизнь, что он бы и не сопротивлялся. — Если я правильно понимаю твои намёки, то такой вид самоубийства — довольно неудобный, — проговариваю через некоторое время, заметно отвлекаясь от основной нити разговора своеобразными ненужными мыслями. Мне кажется, что их читают, уж слишком много забавного лукавства появляется в глазах Яна. Или это всего лишь реакция на мои слова, потому что вскоре он произносит: — Разбираешься в удобстве различных способов суицида? Что посоветуешь для быстроты и безболезненности? Вздыхаю. — Ты себя убивать не будешь. Он настороженно сжимает губы. На них я тоже пристально смотрю, как будто в целом его вижу впервые. Возможно, это обыкновенные последствия обморока: необоснованная яркость изображения, обострение чувств до предела, лёгкая забывчивость. И так как подле меня нет никого, кроме Яна, то весь мой интерес, несомненно, переходит на него. Да и он выглядит теперь так, точно я могу понять, почему его наигранная влюблённость может быть самой что ни на есть искренней. — Даже я в этом не уверен, — говорит он про самоубийство. Качаю головой, и прядь волос начинает только сильнее мешать. Ситуация приобретает комический характер. — Не ври, — позволяю сжать мои пальцы сильнее. — Выглядишь так, будто заранее знаешь, как умрёшь. Поэтому ведёшь себя так театрально и искусственно, в общем-то, не очень умело прикрывая свою незаинтересованность в жизни. — Что за психоанализ, — с сомнением хмыкает. — Знаю, конечно, что на психолога поступаешь, но ты как-то рановато записала меня к своим будущим клиентам. Не знает он ничего. Никому, за исключением пары одноклассниц, не рассказывала о своих планах. И если ему удалось о них как-то выведать, то явно не гуманными способами и не за простое «спасибо». Ему разве нужно собирать обо мне столько информации? — Господи, да не поступлю я никуда, — повышаю на него голос, то есть впервые начинаю говорить нормально, а не тихо. — По обществознанию порог не прохожу, по биологии стабильно шестьдесят пять. Вся надежда исключительно на русский язык, в последний раз было девяносто два балла, — Ян мои сомнения даже не воспринимает всерьёз: это видно по его еле сдерживаемой усмешке. Так реагирует каждый. Все считают меня лучше, чем я есть на самом деле, и это изводит меня до омерзения сильно. — Поэтому можешь не надеяться на бесплатную терапию, увы, травмы твои не проработаю, будешь справляться с ними сам. — Какое огорчение, какая жестокость, — по-сценически тягуче. — Кто же будет лечить мои проблемы с матерью и отцом, они ведь в дальнейшем скажутся на всех межличностных отношениях. Буду таким же бездушным, лживым, манипулятивным и циничным. Буду делать вид, что всё замечательно, и раз в два дня изменять драгоценной жене, пока она одаривает вниманием своего молоденького любовника. О, как же дети? Ребёнок наш лет с пяти будет знать, что не значит для нас ничего, а в силу некоторых обстоятельств со временем мы окончательно поставим на нём крест. Из комической ситуация становится трагической: он ведь сейчас прикрывает реальное положение в своей семье якобы забавным и надуманным примером. У него действительно всё так плохо? Зачем же быть в данный момент и с таким человеком, как я, столь искренним? — Что за обстоятельства? Почти привыкаю к запаху сигарет, который для него естественнее воздуха. Отвечает: — Придумай всё, что твоё прелестное сердце пожелает. Видно, теперь черту пересекаю я. Дальше — запретная зона, которая никому в мире недоступна. — Ты единственный ребёнок своих родителей, вся их забота и любовь должны быть направлены на тебя. Так почему они отказываются от этого, если я правильно понимаю? — Неправильно. Это была глупая выдумка, не имеющая ничего общего с реальностью. — Прости, — обманывает же. — Часто извиняешься. Ты меня никак не оскорбляешь, я только сделал замечание. Диалог заходит не туда, липнет подобно изумрудной тине из вязкого болота, в которое человека сталкивает его самый близкий друг. И тонет. Задыхается в неописуемых муках. Выходит так, что наши сухие реплики нельзя исправить даже метафорически окрашенным описанием действий и мыслей между ними. Как ни старайся — получается бессмыслица с картонными и безынтересными персонажами, у которых из мотивации — абсолютный ноль, а из сюжета — деревянное сырое решето. Пока обдумываю это, дополнительно раза три пытаюсь сдуть упавшую на лицо прядь. Результат ничтожный — всё также неудобно, мерзко, нервно. И это привлекает внимание Яна куда больше, чем невыносимые расспросы о его семье. Он прокуренными пальцами тянется к моей щеке, останавливаясь в сантиметре от неё, и выжидающе на меня глядит. Так заточенный до остервенения капкан в хвойном лесу ждёт, когда лапка кролика, приносящая удачу, угодит в него. Когда белоснежная шерсть окрасится в багряно-ревностный. Когда хрупкая кость оглушительно треснет. — Что, если я заправлю тебе волосы за ухо и нежно поцелую в шею? Голос его мне противен — настолько он осознанный и готовый к осуществлению своего намерения. Мужской-в-том-плане-что-испытывающий-возбуждённый-трепет. Тот-что-мне-нельзя-грешно-собирающийся-всецело-отдаться. Стремительно вырываюсь из крепкой хватки руки и будто чужими, мне не принадлежащими ладонями упираюсь в его плечи, чтобы отстранить. Однако не надавливаю, почти не касаюсь, еле ощущаю кожей ткань его пальто. По-детски покорно жду, что он сам прекратит издеваться. Ничего более не предпринимаю. Ян потрясённо хмурится, бегло так, мнительно, но после действительно убирает беспокоящую прядь за ухо, с азартом и куражом задевая пару украшений на мочке. Проводит указательным пальцем вдоль линии челюсти. Наклоняется к шее. Вздыхает. Опаляет тело давящим горячим воздухом до трепетной дрожи. Кудрями жжёт щёку. Другой рукой опирается о верхушку сиденья, сжимая его до побеления. — Вера, — хлёсткой пощёчиной и благовещенским колоколом храма, — почему ты меня никогда не останавливаешь? В самом деле, почему? В чём моя проблема? С чего бы? Не соглашаться бы с ним. — Останавливаю, — и всерьёз притрагиваюсь к пальто, чувствуя под ним чужой скелет, чужое присутствие, осознание того, что рядом правда находится человек. — Как же? Твой отпор более похож на объятия. Как оскорбительно. Поэтому говорю то, чего никогда в жизни не произнесла бы, лишь бы взглянуть на его реакцию и подсобить в ней: — Тогда чего медлишь? Посягай на мою беспричинную покорность. Касательно «беспричинной» в некоторой степени забавляюсь, лгу. У всего есть мотив, обстоятельство, позволяющее тому и дальше существовать. Я только не знаю, что служит поводом моей податливости. Смотрит уже знакомым несчастным щенком с этими хрустальными глазами цвета тлена. Не хватает поводка, ей-богу. И намордника. Правда, об этом уже как-то чрезвычайно извращённо думать. — Ужели Петю очаровала тем же самым? — произносит непринуждённо, однако мне так противно о том вспоминать, что губы тотчас фантомом воспроизводят то настойчивое и тёплое прикосновение, нежеланное, обоснованное выдуманной, не к тому человеку направленной любовью. Этот вопрос не требует ответа. Как раз задаётся следующий с не менее красивой выразительностью: — Да ты бы ни за что не согласилась на близость со мной, — Ян чуть отстраняется, но пальцами продолжает невесомо дотрагиваться основания шеи, неторопливо переходя к ключицам и оттого на несколько жалких миллиметров подгибая воротник платья. Вздрагиваю. Кривлю рот, потому что испытываю омерзение от постороннего вмешательства в личное пространство. И ничего не делаю. Он самонадеянно улыбается, понимая собственную правоту и видя неприятие своих действий, буквально приказывает: — Оттолкни, — смешной какой. Никак на его плечи не надавливаю, принципиально обхватывая их. — Я не лучше Пети. Разве это не отвратительно? Отвратительно. То самое слово, которое растворялось в предрождественском позднем вечере, в ледяном сугробе, в липком снеге на щеках, в дрожащих ногах, в ощущении грязи на теле, в падении во грех, в невозможности сделать вид, что ему безразлична я. Так ведь ты выразился, дорогой Петя? «— Имитировать чувства к человеку — дело простое. — Но я не смогу сделать вид, что мне плевать на твоё существование». Так будь добр постараться. Неподходяще изящные мужские руки наконец убираются с моего тела. Ян шутливо поднимает раскрытые ладони, как будто всё-таки сдаётся. Пристрелить бы его в таком удачном положении, да оружия нет. Да смелости нет. Так да или нет? Отодвигаюсь от него аккурат к дверце машины, макушкой с грохотом упираясь в стекло, кутаюсь в пальто, скрещиваю руки. Отстраняюсь полностью. Не могла так раньше сделать? В окно с его стороны резко, в ту же секунду, символично стучат: три коротких громышка. Тонировка делает изображение более тёмным и потому жутким. Филипп Андреевич заносчиво ухмыляется. Рядом с ним, прищурившись, угрюмо стоит и оглядывается по сторонам его супруга в тёмно-шоколадной соболиной шубе. Ян драматично закатывает глаза. Коли они не сразу зашли в машину, а сначала предупредили о своём присутствии, значит, ещё издалека, со стороны лобового стекла, увидели многое из того, что произошло между нами в салоне. Либо в силу недоверчивости, я всё выдумываю. Ничего же, в принципе, у нас не было. Ян опускает стекло и вопросительно взирает на родителей. Филипп Андреевич в привычной манере опирается локтями на раму, заглядывая внутрь. — Живая? — спрашивает он у меня с намекающей остринкой в интонации. Бесстрастно киваю. Фактурно кивает мне в ответ. — Сейчас покурю и на кладбище поедем, — для видимости достаёт зажигалку и закуривает безымянную сигарету. Дым нагло подкрадывается в салон и сжимает глотку. — С нами отправишься или с остальными на автобусе? Там рыженький про тебя что-то спрашивал, может, срочно ему понадобилась. Предполагала, что Петя вместе с Дашей покинули морг. Надеялась, что ошиблась. К счастью, так и вышло. Если он меня и ищет, то я само собой буду и дальше скрываться. Противно видеть его веснушки, в особенности ту самую яркую справа над губой. Не просто гнилые мёртвые мошки, а целый рой трупных личинок. Не стала ли я такой же грязной, как и он? Не заразилась ли тошнотворной скверной? Его губы на моих губах подобны миазмам на падали. — Ты её так прогоняешь? — бросает Ян в отцовскую улыбку. Улыбка мигом исчезает. — Ни в коем случае, — в оправдательном жесте машет на меня рукой. — Всего лишь уточняю. И достопочтенная матушка Яна заявляет откуда-то сбоку, вторит ему, пряча ладони в тёплой муфте: — Мы хотели вам, кисейная барышня, предложить с нами не ехать только для того, чтобы вас двоих отвезти до дома и там оставить, — она картавит на французский манер, грассирует и глядит на меня пристально и строго сквозь тонкую полосу элегантных тонких очков. Её малоподходящее, но постоянное и отточенное «вы» при обращении ко мне задевает вот уже с месяц знакомства. — В том плане, что при таком стрессе и тревоге иногда полезно поддерживать друг друга. И ваш юный возраст и многое подобное... В общем, тесная дружба между девушкой и парнем способствует успокоению души. Краснею. Искренно и неловко, испытывая стыд, отвращение и желание скрыться под землёй, чтобы избежать объяснения простодушно высказанной нелепицы. Разве что вскользь шепчу: — Вы про что? Ян медленно поднимает стекло, вынуждая отца от неожиданности уронить не выкуренную до конца сигарету и отшатнуться, и откидывается назад, вздыхая. Тёмная пелена тонированного окна милосердно позволяет сделать вид, что за ним никого нет. — Представь, что ничего не слышала, — говорит мне, на меня же не глядя. Улавливаю неразборчивые людские голоса, отточенный стук каблуков его матери. Родители пока не заходят к нам и продолжают тесниться на улице, точно вновь дают возможность обсудить между собой что-то личное, никому никогда и ни за что не рассказанное. Проблема в том, что этой «тайны» не существует. — Это они так за твою личную жизнь переживают? — не повинуюсь ему и всё же спрашиваю, откровенно смеясь на переплетении звуков. Смотрю в упор на плотно сжавшиеся челюсти. — Стоит им сказать, что ты ничего ко мне не испытываешь и только выполняешь просьбу Даши. Тишина убивает во мне всякую уверенность. Напряжённое дыхание рядом подрывает убеждённость в собственной правоте. Что, если он никогда не играл? Тогда в какой момент успел проникнуться симпатией? Объявился в нашей школе два года назад с показной внезапностью и огромным багажом слухов касательно родословной, а затем стал периодически исчезать, появляясь с многочисленными записками от врача и Даши. И притом никаких замечаний, никаких угроз об отчислении. Какая жуткая несправедливость по отношению к большинству учащихся. Ян. Воронцов Ян. Когда я впервые услышала это имя? — Ты ведь учишься с нами с десятого класса, но общаться мы начали три месяца назад. Раньше мы ни разу не пересекались? Он чуть прикрытыми глазами косится в мою сторону и беззвучно постукивает пальцами по свободному пространству сиденья между нами. Нетерпеливо прикасаюсь к шее, вспоминая, как чужие руки совсем недавно занимались тем же самым. Смыть бы с себя прикосновения каждого человека. — Может быть, пару раз сталкивались в коридоре или на совместных уроках, — он беспечно пожимает плечами. — На школьных мероприятиях, в библиотеке, в удушливой толпе, упоминали друг друга в разговорах с посторонними, — передняя дверца открывается и в машину заходит его мать, аккуратно ведомая Филиппом Андреевичем. Поэтому заканчивает уже шёпотом: — О, и к слову, тебе я тоже предлагал на той линейке поехать ко мне домой. Череп сдавливается терновым венцом мигрени. Дверца хлопает и с водительской стороны. — Не было такого. — Серьёзно? Прекрасно помню, как ты волчонком смотрела на меня, чтобы потом сказать, как сильно занята в этот вечер. Наверное, правильно сделала, что не пошла туда. — Ты это только что выдумал. Ян поворачивается полубоком, коленями утыкаясь в мои, и смотрит глазами, в которых читаются последние четыре предложения «Письма Татьяне Яковлевой» от Маяковского. — С чего бы? — Меня в тот день не было на линейке, я осталась дома. Он заливисто смеётся, привлекая внимание обернувшихся к нам родителей, и напоследок кидает, как кость одичавшей от голода собаке: — Как неловко вышло. Думал, удастся воспользоваться твоей частой забывчивостью, — носки его ботинок упираются точно в подошву моих туфель. Никакого уединения. — Как тебе удалось запомнить событие двухгодичной давности, если ты с трудом помнишь, что было в прошлую среду? Наклоняюсь к его лицу, замечая беспокойный трепет в зрачках. Трепет раздразненный. — В тот праздник умер мой отец, — пытаюсь улыбаться не слишком торжествующе, старательно опуская уголки рта, но скоро сдаюсь. — Такое радостное событие невозможно забыть. В противовес этому, человека легко поймать на ошибке.

***

Даша подбегает ко мне так быстро, что я даже не успеваю полностью выйти из машины. Подхватывает меня под локти и торопливо уводит к собравшейся толпе из человек шести, не более: Петя, мать Глеба, его бабушка, Кирилл и две незнакомых мне женщины. Кирилла вижу сегодня в первый раз. Почему-то даже не подумала о том, что именно ему как нельзя лучше было прийти на похороны одного из своих учеников. Он удивлён, расстроен, зол? Почему все неприятности выпадают именно на долю религиозного кружка? Не проклятие ли, не знамение ли, не от Божьего ли перста? — Тебе стало плохо? Папа Яна рассказал нам, — тараторит Даша, неосознанно наваливаясь на меня при ходьбе. Подснеженная земля кладбища, центральная его дорога, мизантропично скользит под подошвой. — Тебя Петя искал. — Знаю, — она и ведёт меня прямо к нему, нас до сих пор не заметившему в силу увлечённого разглядывания серого газетного неба над головой. Боится, что слёзы начнут течь по щекам, поэтому прячет их обратно под влажными веками. — Я не хотела его видеть. Красные губы неприкрыто ликуют, приподнято растягиваясь. Когтистые руки в алых кожаных перчатках усиливают хватку на предплечье. — Могу задать тебе один вопрос? — спрашиваю у неё, сбавляя ход. Она с заминкой вертится, на месте чуть не поскальзываясь, и в конце концов замирает вместе со мной под кроной одного из обнажённых тополей, образующих решётчатую, простывшую, пустую аллею. Задумывается, оголяет шею из-под воротника плаща, из-под коричнево-оранжевого шарфа, а я вижу там, около длинной мышцы, свежее, созданное любовью красноватое пятнышко. Вот как. Когда успели? — Вполне, — отвечает Даша, заламывая руки на груди. И с жадным любопытством приподнимает аккуратные брови. Туфли мои окончательно белеют, зарываясь в снегу. — Как тебе в голову пришла идея использовать Яна, чтобы вернуть себе Петю? Гул толпы неподалёку затихает сам по себе, стоит мне внимательно и с придыханием углубиться в заслушивание мягкого девичьего голоса. Вещи он говорит ужасающие. — Так Ян мне сам её и предложил, — как перелом рёбер: больно, но предсказуемо. — Сначала догадался, что Глеб сделал с его сестрой, а потом попытался найти способ, каким мог бы получить от меня доказательства совершённого. Своей идеей он меня запросто подкупил, — лежащие на плечах длинные шоколадные локоны небрежно посыпаются снежинками, точно сахарной пудрой. — Заверил, что знает подход к таким людям, как ты. Я и поверила. — К каким людям? — меня это беспокоит сильнее, чем лютая убеждённость Даши в том, что преступление Глеба всё-таки действительно существует и носит вполне очевидный характер. — К потерянным и одиноким, — как раздробление черепа раскольничьим топором. — Сравнил тебя с какой-то детской куклой, точно не вспомню, фарфоровой вроде бы, и сказал, что с тобой стоит быть осторожнее. Одно неверное движение — она разобьётся. И добавил ещё что-то про твой интерес: появляется так же быстро, как и угасает, поэтому его нужно постоянно поддерживать необычными и с виду вполне искренними жестами. Щебень подъездной дороги напоминает заупокойный марш. Оборачиваюсь и понимаю, что родители Яна решили перепарковать машину ближе ко входу на кладбище. То пространство, окружённое металлической изгородью, вероятно, предназначено для частных лиц, ежели не для работников находящегося поблизости похоронного бюро. — Не думаешь, что зря мне это сказала? — отвлекаясь, обращаюсь к улыбчивой Даше. Она беззаботно ведёт головой и хмыкает. — А что теперь? Своё я получила. В полной мере не знаю, что произошло между вами, но Петя старается больше не упоминать твоё имя да и не видеться с тобой. Лишь сегодня умолял встретиться, чтобы попросить прощения за нечто невероятно важное. Гадко, фальшиво, не верю, что ему всерьёз жаль. Он же, конечно, испытал чудовищное удовольствие от соприкосновения наших губ, ведь желал этого всем сердцем с незапамятных времён. — Мне его прощение не нужно, — Даша, как мне кажется, только того и ждёт. Стремительно принимается кивать, мимолётно трогает то плечи, то руки, то обнять меня хочет, но всё медлит, не решается, одёргивает себя. Сладостным мяуканьем увещевает: — Тогда, наверное, стой здесь, я ему всё передам. Так ведь будет лучше? Для неё, естественно, да. Стоит безразлично махнуть рукой. Окрылённая и влюблённая, она покидает меня и спешит к толпе, перешагивая через горки сугробов. Семенит полусапожками. Извивается, балансируя на редких участках влажной земли. Впервые за два года оживает и знает, пускай неуверенно, не полностью, что её снова любят. Любит тот, о ком она не забывала ни на день с момента жестокого и неблагородного расставания. Вновь выглядываю позади чету Воронцовых и вижу рядом, в паре метров от себя, идущих за руку и хмуро, пылко перешёптывающихся родителей Яна. Его самого нигде нет. Не вижу знакомую высокую фигуру в чёрном. — Прошу прощения, — подхожу к Филиппу Андреевичу откуда-то сбоку, сбивая его с мыслей. Ради приличия, как всегда, гаденько улыбается. — Где ваш сын? Выходит даже слишком официально и взволнованно. Отвечает его супруга, хлопая выкрашенными мазутной тушью наращёнными ресницами. — Отошёл покурить, — равнодушие к вредным привычкам собственного ребёнка, несмотря на его практическое совершеннолетие, неприятно поражает. — К тем соснам, — добавляет, кивая на узенькую тропу сбоку, окружённую троицей изумрудных огромных деревьев, кронами уходящих в серые небеса. Коротко благодарю и спешу к указанному месту. Почти падаю на одном из поворотов, запахиваю пальто, мысленно осыпаю проклятьями особенно разочаровавшую душу личность. И чуть не прохожу мимо, вовремя остановившись около раскрытой калитки одной из могил. На деревянной сырой лавке внутри сидит Ян, положивший ногу на ногу, и неспешно курит, туманными глазами смотря на белёсый портрет незнакомца перед собой. Сутулится, весь сжимается. Молча подхожу к нему и с горькой обидой стискиваю кулаки. Угрожающе возвышаюсь. Табачный дым предательски обнимает тело, а прах его безжизненно летит к искусственным ярко-жёлтым бархатцам. — Посмотри на меня, — требую от Яна, не скрывая дрожь в голосе и в спутавшихся мыслях. Худощавые плечи дёргаются. Пальцы нервно стучат по сигарете, кое-как удерживая её на весу. Протяжно выдыхает и, вызывая в сердце жалость, бормочет: — Я боюсь. Не сдерживаясь, смеюсь. Точнее, выпускаю подобие издевательского смешка. Что за бред. Взгляд на него сверху вниз с того случая в мужском туалете, когда я оттирала с его лица бутафорскую кровь, и поныне прельщает меня. Чем дольше он отнекивается и лихорадочно курит, тем прелестнее моё временное над ним господство. Пару раз он кидает на меня умоляющие взгляды, убирая со лба непослушные кудри, и чуть не плачет. Хоть слёзы и крокодильи, однако видеть их довольно приятно. Добравшись до тёмного табачного фильтра, сжимает губы и тушит окурок о край лавки. Затем кидает его под неё, притаптывает ботинком и, всецело подняв на меня своё красивое лицо, щурясь произносит: — Ох, ладно, давай. Я тут же бью его по щеке. Тихий хлопок тревожит близсидящих на ветвях воронов, отчего те злобно взмахивают шёлковыми крыльями и чёрными призраками улетают прочь. Гогочут, каркают, рычат. Предупреждают об опасности. — Вторую мне тоже подставить? Ян с торжественным довольством поворачивает ко мне другую щёку и, ухмыляясь, ждёт. Горящей трясущейся рукой собираюсь дать ему следующую пощёчину, но замираю на середине пути и обессиленно сжимаю кулак, отступая на шаг. Не могу. Это уже слишком. Любой вред, который причиняю другому человеку, убивает меня. Даже такой пустяк. Даже заслуженный удар. Огорчённо поджав губы, Ян наклоняет голову и с надеждой высчитывает несколько секунд. Ничего не происходит. Я не дышу, а он вздыхает слишком часто. Мазохистски хочет получить ещё. Сильнее. Больнее. Отчаяннее. — Даша тебе всё рассказала? — любопытствует, проходясь восхищённым взглядом по моему измученному телу, наполовину мёртвому. — Я попросил её об этом сегодня перед похоронами. — Для чего? — до крови кусаю губы, причиняя остервенелую боль. — Необходимо всё начать сначала. Извини за тавтологию, — порозовевшее от удара лицо постепенно бледнеет. — Верно, я выбрал не тот способ подступиться к тебе, поэтому хотел, чтобы ты услышала о моих первичных и, увы, неудачных и глупых планах. Январский ветер царапает кожу, подталкивает тело к пропасти, из которой нельзя выбраться. Лишает чувств. Вяжет-вяжет-вяжет. Спутывает в петлю. Согласна с никчёмностью и нелепостью замыслов Яна. Не согласна с их реализацией, с его решением взаправду попробовать поиздеваться надо мной, да я понять не могу, почему он не мог выбрать другого человека? С его двоюродной сестрой ничего не произошло. Он об этом знает, сам мне говорил однажды о ложных обвинениях в сторону Глеба. Значит, ему незачем было связываться с Дашей, предлагать ей добиться Пети именно таким образом, через меня. Он на пустом месте выдумал интерес ко мне и без какой-либо на то выгоды до последнего утверждал, что любовь есть. Любовь? — Присядь. Слушаюсь и располагаюсь под боком, плечом к плечу. И совершенно потерянно слежу за ходом его мыслей, смотря на ухоженную могилу перед собой. Она принадлежит человеку, обязательно любимому кем-то. — Тебя бы больше привлёк холод с моей стороны, чем прежнее нескончаемое внимание? Или, наоборот, его, то есть внимания, было слишком мало? Как тебя покорить, Вера? Подскажи, пожалуйста. Он пытается поймать мой взгляд, но я упорно отвожу его в сторону, отмалчиваюсь, отрекаюсь, потому что, если встречусь с этим каре-гнилым участием, увлечением, поглощённостью, забуду самую главную мысль, обличающую всякий его псевдодобрый и любезный жест ко мне: — Как я поняла, вся твоя игра никак не связана ни с Глебом, ни с сестрой, ни с кем-либо ещё. Ты бы привязался ко мне и без этого, просто, как на счастье, подвернулся удачный повод. Поэтому, не отвечая на твой вопрос, задам свой. Я не особенная, ты можешь быть с кем угодно, Ян. С чего бы тебе хотеть быть со мной? — Это даже лучше того, что сказал я, — он счастливо хлопает в ладоши. Звонко. Ему вторит собирающийся вернуться ворон, распростёрший по небесному полотну заточенные мрачными перьями пару крыльев. Ян тянется к внутреннему карману пальто и вдруг достаёт оттуда непонятный прямоугольник бумаги. Как через секунду понимаю — письмо. Настоящее, с чёрным кругом сургуча и перевязкой конверта холщовой нитью. Просит: — Возьми, пожалуйста. Вероятно, причина кроется в этом. И я не смею отказать, очаровавшись таинственностью столь внезапного подношения. Господи, чудесно. Необыкновенно. Забираю письмо и заинтригованно его разглядываю. Шероховатое на ощупь, рубцеватое, пожелтевшее, как будто написали его задолго до сегодняшнего открытия, источающее лёгкий вишнёвый аромат. — Когда мне его прочитать? — и неужели оно адресовано мне? Ян угодливо скалится. — Когда захочешь, — для эффекта делает паузу в словах и после настаивает. — Хоть сейчас. Стало быть, в сию же секунду.

***

11 сентября 202*.

Вечер. Поздний промозглый седьмой час.

Существуют на свете люди, которые способны одним своим присутствием, незаметным, случайным, скоротечным, вернуть человека в прошлое. В его определённый миг, оставивший клеймо на памяти. Я ненавижу таких людей. Всем своим больным сердцем. Однажды я пригласил бабушку на свой день рождения. Десятый, двенадцатый — без разницы. Попросил её прийти к нам ровно в полдень и сразу же, мигом зайти в мою комнату. Я приготовил для неё подарок, знал, что она любила всё самое красивое, поэтому нарисовал её портрет. Точнее будет сказать, создал неумелую копию «Леди Лилит» Россетти, посчитав, что у них много общего. В каком-то смысле, однако, да. Я прождал час, прождал два. Лёг спать позже обычного — в половину одиннадцатого. От родителей подарков не дождался — неважно, не в этом была суть праздника. Я заранее знал, что ничего для них не значу. Мы в тот день даже не виделись: отец задержался на работе, мать задержалась у подруг. Вдвоём они, в общем-то, припозднились и не только с этим (с определением «прекрасной семьи», о которой рассказывали всем знакомым, тоже). Бабушка не пришла. Назавтра я получил от неё загадочную коробку и открытку с надписью: «Открой». Точно стал «Алисой в стране Чудес». Не хватало для полного сходства пирога с изюминками в виде «съешь меня». Внутри — снова она. Чёртова фарфоровая кукла. У меня таких целый шкаф, забитый ими доверху. В этот раз позолоченные волосы были коротко подстрижены, до самых плеч, серо-голубые глаза до ужаса похожи на человечьи. На хрупком бледном теле покоилась плиссированная школьная юбка, накрахмаленная рубашка и смешные детские босоножки. На лице — отсутствие улыбки и жуткая серьёзность. Этот подарок был чем-то вроде последней капли. Прямо-таки окончательной. Я тотчас разбил куклу, швырнув её в стену напротив, и поднялся к шкафу с остальными игрушками. Сбросил с полки каждую из них. Раздавил подошвой детских тапок всякое безжизненное тельце. Этот произвольный поступок, мой первый настоящий бунт, только усугубил ситуацию: в тот же вечер боль в груди усилилась и меня отвезли в больницу. Детское сердце было счастливо. Родители тотчас обратили на меня внимание, позабыв о более важных, на их взгляд, вещах. И вот, спустя столько лет, на унылой и откровенно плохой линейке десятых классов я встретил точное подобие бабушкиного подарка. Мне стало плохо в ту же секунду. Настолько это было подло со стороны то ли Бога, то ли самой судьбы, что хотелось взреветь.

Я. Ф. В.»