- I -

В павильоне наказаний почти всегда пахнет чем-то густо-пряным. Ло Бинхэ на самом деле не нравится этот запах. Он оседает на корне языка и вяжет, слезятся глаза, если дышать слишком долго. Мастера Шэня, как постоянного обитателя павильона, это ничуть не смущает — его выдают только чуть красные глаза. Должно быть, спасает совершенствование. Ло Бинхэ не любит, но привык связывать его с безопасностью. С теплом, отдыхом, тишиной, уединением. То, что должно быть наказанием, для него — долгожданная передышка. Даже если у него болят пальцы от переписывания трактатов или слипаются глаза от усталости, это всего лишь пальцы и глаза. Это не все тело, не каждый мускул и нерв, не спина, методично исполосованная кнутом, после которого выходит спать в лучшем случае на животе. И с ним не шицзунь, не шисюны. Мастер Шэнь почти не следит за ним, занимаясь своими делами, и Ло Бинхэ почти чувствует себя так, будто работает в библиотеке над проектом. Впрочем, в павильоне, на удивление, действительно много книг. Обыкновенно наказания заключаются именно в том, чтобы перебрать их или переписать, стряхнуть пыль и расставить по порядку, известному одному только мастеру Шэню, отчего тот, взглянув на лежащие не по местам свитки, хмурится и переделывает все снова. Ло Бинхэ, пусть и частый гость, до сих пор так и не смог понять его устройства. Сам мастер Шэнь в это время — что неудивительно — пишет, рисует или читает, подперев щеку рукой. Покуривает нефритовую трубку, запивая вином и закусывая свежими фруктами, и тогда пряный запах становится лишь сильнее. Мастер Шэнь спокоен. Безопасен. Как бы ни ошибся Ло Бинхэ, он никогда не ругает, не повышает голоса. Хотя он вообще говорит мало. Ло Бинхэ каждый раз предстает перед ним, как перед Нефритовым Императором, оголенный и беззащитный, вылезший из грязи. А тот делает затяжку, прикрывает уставшие, покрасневшие глаза, а затем подходит к стеллажам. Перебирает неясным образом свитки и кладет некоторые перед Ло Бинхэ, чтобы переписал. Чем больше провинность — тем больше. Но это никогда не укор, не злость, не разочарование. Вполне возможно, мастеру Шэню глубоко плевать. Через него проходят десятки учеников — должно быть, он не помнит ни имен, ни лиц. Его работа — назначать наказания и следить за их исполнением, и, похоже, она ему нравится в том, что он может делать ровно это и ни усилием больше. Это не что-то великое, о нем не ходит хорошей, да и хоть сколько-нибудь значительной славы. Он просто маленький человек на пике Цинцзин, выполняющий свою функцию. Но если бы Ло Бинхэ выбирал, то сказал бы, что это, кем он хотел бы быть. Умиротворенным, счастливым. На своем месте. В конце концов именно этому ведь учат — достичь дзена, отречься от забот, не ждать и не испытывать ничего, чтобы не терпеть разочарований и горестей? Это то, чего Ло Бинхэ пока не может постичь, несмотря на старания, но что его восхищает в мастере Шэне — и это главный его стимул двигаться вперед, продолжать путь совершенствования тела и души. Зал наказаний — его крохотный остров спокойствия среди бури, самый центр шторма, где царит тишина. Как и в библиотеке, в этом павильоне нарушать ее нельзя. Не говорить, не шевелиться без надобности, ходить бесшумно, как тень. Когда Ло Бинхэ случайно роняет свитки, это ровно что гром среди ясного неба. Противоестественно и стыдно. Но мастер Шэнь вновь ничего не говорит, только поднимает глаза на шум на мгновение и возвращается к чтению, слегка качнув головой — но так слабо, что, может быть, Ло Бинхэ все же показалось от страха. Этот инцидент ничего не меняет. Ло Бинхэ по-прежнему попадает в павильон, будучи несправедливо обвиненным за другого, подравшись с шисюнами или косо взглянув на учителя, и мастер Шэнь по-прежнему не обращает на него внимания, едва назначит наказание. Воздух до сих пор такой густой, что его можно есть ложкой. В комнате с закрытыми заслоном окнами темнота мягко разгоняется теплым светом ночных жемчужин, накрытых абажуром. Поначалу Ло Бинхэ переписывает разделы об этике, манерах и вежливости, Конфуция, Лао Цзы и Мэн Цзы. Он упивается правильными словами, которые цитируют все вокруг, и глотает слезы оттого, как хорошо бы было, будь это правдой. Через несколько лун набор меняется: мастер Шэнь кладет перед ним свитки с поэзией Ван Чанлина, Тао Юаньмина, Бо Цзюйи, затем Ли Бо и Ван Вэя. Ло Бинхэ узнает их только здесь: к библиотеке его не подпускают, а на уроках объясняют только для тех, кто читал. Спустя полгода пребывания на Цинцзине Ло Бинхэ начинает разбирать, о чем говорят, и может включиться в беседу. Это удивляет и остальных, и его самого; это ужасно окрыляющее, неописуемое чувство. И его каллиграфия тоже улучшилась! Лян-лаоши впервые хвалит его, и Ло Бинхэ кажется, что он взлетит к небесам от радости. Наконец, он понимает каллиграфию в павильоне, которую видит так часто, что запишет, даже если его разбудят посреди ночи. «不如飲美酒，被服紈與素» — гласит она в двух аккуратных, изящных строчках, написанных кистью мастера Шэня. Ему действительно подходит, думается Ло Бинхэ. И слова, и каллиграфия. Не такая резкая и острая, как у шицзуня, не такая вычищенная до хрустальной прозрачности, как у Лян-лаоши. Плавная, как вино. За неимением более подходящего слова — красивая. Ло Бинхэ с нетерпением ждет наказаний. Это странно и неправильно. Возможно, он даже специально немного провоцирует — только не на занятиях литературой и каллиграфией, разумеется, где все только начало получаться. Ему хочется рассказать обо всем мастеру Шэню, но когда он оказывается перед ним, вибрируя от нетерпения, то будто спотыкается и не может. Мастер Шэнь неизменен в своем распорядке: он набивает новую порцию трав в трубку из черно-белого нефрита, кладет перед ним фолианты и свитки и закуривает, прикрыв глаза. Он не смотрит, не говорит, как всегда, и Ло Бинхэ понимает, что нарушать тишину, просить его внимание есть преступление. И он знал это, понимал, но все равно почему-то так хотел рассказать, поделиться, почему-то посчитал мастера Шэня своим другом, забыв, кто он. Да и разве расскажешь мастеру наказаний, что его не пускают в библиотеку? Что за пик ученых это тогда? Конечно. Ло Бинхэ успокаивается, сглатывая горечь, — должно быть, это просто от запаха, да — и раскрывает первую книгу. К его удивлению, это не поэзия и не философия. Это руководство по медитации для младших учеников. Основы медитации изложены и в общем руководстве, но, разумеется, для каждого раздела имеются более подробные учебники. Ло Бинхэ воровато озирается, будто совершает преступление. У него трясутся руки, но ведь он делает ровно то, что должен, читает и переписывает, верно? Его не покидает чувство, что он прикасается к чему-то, к чему никогда не должен был. Но вот он здесь и обязан его взять. Ло Бинхэ первым делом читает текст целиком, чтобы не ошибиться в иероглифах. Он с каждым разом все лучше, спасибо наказаниям и Нин-шицзе, но по-прежнему неидеален. Однако он замирает, не веря своим глазам. В руководстве… ошибка. Ло Бинхэ не совсем понимает, ошибка ли в каком-то иероглифе, полностью меняющем смысл, или ошибка в технике, или ошибка в его собственном общем руководстве, потому что он точно помнит, что там было не так. Он не знает, должен ли спросить. Должен ли попросту переписать так, как есть, не задавая вопросов, или предупредить мастера Шэня. Может ли и правда там быть ошибка? Может ли быть так, что в библиотеке завалялись неправильно переписанные копии, теперь смущающие умы учеников? Нет, так нельзя. Но Ло Бинхэ понимает, что, чтобы впервые подать голос, заговорить с мастером Шэнем, не приветствуя и не прощаясь, ему требуется куда больше времени и сил, чем он думал. — Мастер Шэнь, — тихо зовет он и делает шаг в пропасть. Мастер Шэнь отрывается от свитка и смотрит на него, чуть подняв бровь. Пути назад нет. Ло Бинхэ сглатывает. Его голос предательски хрипит от долгого молчания. — Этому ничтожному кажется… Возможно, ученик, писавший эту копию, допустил о-ошибку? Мастер Шэнь поднимается с места и подходит ближе. Он высок, высок так, как никогда не замечал Ло Бинхэ, видевший его только сидевшим, и он вжимается в циновку, голову — в плечи, чтобы казаться меньше, чтобы приготовиться к удару, даже если знает, что его не последует. Мастер Шэнь наклоняется, чтобы забрать у него свиток, и в нос особенно сильно ударяет терпкий запах жженых трав. Ло Бинхэ закашливается и тут же, поперхнувшись от страха, замолкает. Прячется в своей скорлупе, дыша тяжело и медленно, через раз. Мастер Шэнь косится на него, затем возвращается к чтению. Его глаза быстро бегают по строкам, и у него тонкие, изящные пальцы, обтянутые полупрозрачной кожей, светящиеся белым против темных рукавов. Наконец, спустя долгие мгновения пытки, обернувшиеся для Ло Бинхэ часами, мастер Шэнь отстраняется и качает головой. — Ошибки нет, — отрезает он, и у него такой же хриплый от молчания, но спокойный и глубокий голос. Ло Бинхэ будто окатывает горячей водой. Он вздрагивает и кивает болванчиком, пробормотав благодарность, и мастер Шэнь, кивнув, возвращается на место, аккуратно укладывает вокруг себя подол и отпивает вина из фарфоровой чашки. Это новый набор, который Ло Бинхэ раньше не видел, с каймой и вставками из драгоценного камня, растянувшегося паутиной трещин. Однако это не то, что занимает мысли Ло Бинхэ сейчас. Ему хочется вскочить, прокричать, спросить: почему? Неужели тогда в его руководстве ошибка? Почему? Почему он не заметил сам, раньше? Его мелко трясет над раскрытой книгой. Он молчит. В конце концов какое отношение к этому имеет мастер Шэнь? Ему нет до него дела, это не его работа. А Ло Бинхэ должен приступить к своей. Но его руки дрожат, не держа кисть, и в растерянности он забывает, как дышать, и делает слишком глубокий вдох. Он глотает твердый, пряный воздух, сдерживает кашель — и вдруг все внутри успокаивается. Чуть слезятся глаза, но истерика не подступает к горлу. Ло Бинхэ на мгновение кажется, что он стал мастером Шэнем, впустив в себя кусочек него через этот дым, и это так прекрасно, так хорошо, так спокойно. Он шмыгает носом и растирает лицо, приводя себя в чувство. Его руки больше не дрожат, и он пишет, терпя наказание, как порядочный ученик. А после, как порядочный ученик, пробует то, о чем прочитал, на практике. На удивление, это работает. Ци не выскальзывает из его потных рук, послушно греет нижний даньтянь и плавно стекает по меридианам, чуть клейкая от застоя и приятно теплая, будто растертая между ладоней глина. Он вдыхает и выдыхает, она вытягивается следом, и все становится таким кристально чистым, каким никогда не было прежде. Ло Бинхэ слышит чириканье птиц вдали, сплетни шисюнов, шорох травы на ветру с предельной ясностью, будто наконец выбрался из-под толщи воды. Возвращаться под нее снова не хочется, но он должен нарубить дров и постирать белье, если не хочет висеть в сарае, и дашисюну совершенно будет неинтересно, почему он этого не сделал. Ло Бинхэ попадает в зал наказаний только луну спустя, когда не успевает выучить поэму, бегая по пику по поручениям шисюнов. Мастер Шэнь вновь не говорит ничего на это — не говорит вообще, как всегда, — и выдает ему несколько свитков. На этот раз это вновь руководство — по формам меча. Ло Бинхэ, припоминая, как на прошлом уроке его руки буквально отваливались оттого, сколько раз учитель ударил по ним, поправляя положение, с жадностью вгрызается в текст. В следующий раз мастер Шэнь дает ему переписать основы композиции и формы в рисунке, вновь поэзию, после — гербарии, бестиарии и историю. Ло Бинхэ понимает, что поспевает за остальными в усвоении программы, когда перерывы между его посещениями зала наказаний растягиваются вплоть до двух-трех лун. Учителя начинают хвалить его за усердие, считать его работу нормальной, адекватной, порой даже «удовлетворительной» и «выше среднего». Его перестают отчитывать перед всем классом за то, что он даже не старается. Теперь ему говорят «можешь, когда хочешь», а Ло Бинхэ только и хочет, что плакать от обиды и смеяться пузырящегося счастья. Он вновь беспричинно хочет рассказать об этом мастеру Шэню, но, наученный горьким опытом, не подставляется под наказание, а поступает умнее. Помогая на кухнях, он взамен получает возможность приготовить что-то сам — и идет к павильону наказаний с этим подносом, не то как с подношением, не то как с щитом. Ло Бинхэ привычно стучится, заходит, приветствует, но вместо того чтобы сообщить о своем проступке, ставит на столик перед мастером Шэнем поднос. На его лице наконец появляется хоть что-то, малейший намек на эмоцию — удивление. Он осматривает закуски, будто не понимая, кому и зачем они, и поднимает взгляд на Ло Бинхэ. Тот кланяется, улыбаясь от уха до уха: — Этот ученик благодарит мастера Шэня за возможность учиться и совершенствоваться через наказания. Этот ученик сильно вырос благодаря этому, — вот так, достаточно нейтрально, достаточно честно, но без обвинений. Ло Бинхэ спросил у Нин-шицзе и репетировал перед сном, подбирая слова. — В качестве благодарности этот ученик позволил себе вольность приготовить легких закусок и надеется, что они придутся мастеру по душе. Мастер Шэнь странно оглядывает его с головы до ног, будто впервые видит. Ло Бинхэ под его взглядом хочется поправить каждую мелкую складочку на ханьфу и переплести волосы, но он сдерживается. — Ученик Ло… вырос, — наконец выдает мастер Шэнь, повторив за ним. Ло Бинхэ кивает и повторяется тоже: — Этот ученик обязан этим мастеру. Но мастер Шэнь только качает головой и делает еще одну затяжку, а затем, подумав, берет не фрукты со своей тарелки, а закуску, приготовленную Ло Бинхэ. Он медленно смакует, пока у Ло Бинхэ замирает сердце в страхе перебить мастера Шэня. Но тот ничего не говорит. Ло Бинхэ сглатывает. — Сколько ученику Ло лет? — спрашивает он наконец, и это так удивительно не знать для того, кто каждый раз подбирал ему новую книгу и каждый раз попадал именно в то, что ему было нужно. Но это мастер Шэнь. Он всегда другой. — Пятнадцать, мастер Шэнь, — Ло Бинхэ почтительно кивает. Мастер Шэнь выглядит задумчивым, замерев на несколько мгновений, прежде чем медленно, растягивая слова, сжать его склизкое сердце в руках: — Ученику Ло пора идти, — снова затяжка, и Ло Бинхэ не может пошевелиться, не может оторвать глаз от облачка пара, слетевшего с его губ, — скоро комендантский час. Он не сразу осознает смысл этих слов. А затем кровь приливает к лицу, он раскланивается в пояс и выскакивает из павильона словно ужаленный, даже если на самом деле ему некуда торопиться, потому что двери общежитий в любом случае закрыты для него. Ло Бинхэ не может уснуть. Сердце мелко бьется в горле, и изжеванные губы сохнут, как на морозе. Он сжимает подушку до побелевших пальцев и молится, чтобы чувство ушло. Но оно не проходит. Он выбредает ранним утром на занятия призраком — с взлохмаченной головой, синяками под глазами и безумным видом. Его, конечно же, отправляют в зал наказаний, и Ло Бинхэ пребывает на грани благодарности и отчаяния, тем не менее не смеет ослушаться. Мастер Шэнь не встречает его за столом, как обычно, и в зале наказаний не пахнет жженой травой. Его волосы гладко собраны заколкой с драгоценным камнем, на нем ханьфу в три слоя. У него чистые, цепкие глаза и суетливые движения, когда он натирает до блеска чайный набор. Ло Бинхэ застывает на пороге, словно увидел то, что не должен был. Однако мастер Шэнь его сантиментов не разделяет: поднимает взгляд и так же быстро опускает, будто обжегся. Он откладывает чашку и подскакивает к стеллажам, практически кидает на его столик несколько фолиантов, не глядя, и падает обратно на циновку. Мастер Шэнь совсем живой, бодрый, юный. Ло Бинхэ впервые замечает за его ленной, текучей красотой молодого мужчину, едва ли старше его самого на вид. Он замечает совсем по-другому его синяки под глазами и бледную кожу, одинокую веснушку у носа, которой раньше не было, и болезненную худобу, длинные пальцы и хрупкие запястья, тонущие в широких рукавах. Ло Бинхэ почти хочется что-то сказать, но он не знает что, поэтому молча садится на свое место и открывает книгу — сборник стихотворений Ду Фу — изредка поглядывая на мастера Шэня. Мастер Шэнь, закончив с посудой, убирает ее в соседнюю комнату, в которую не пускают никого из учеников, но, может быть, пускают шицзуня, и Ло Бинхэ в который раз хочет оказаться на его месте. Он возвращается с длинным футляром и коробкой из черного агата. Футляр внутри обит бархатом и подписан нитями из золота, из него мастер Шэнь достает свою нефритовую трубку, из коробочки — мешочек с травами, от которого густо пахнет знакомыми пряностями. Он нервно закуривает — воздух сгущается горько-сладким дымом, и Ло Бинхэ закашливается, но под взглядом стрельнувших в его сторону глаз прикрывает лицо рукой и дышит сквозь рукав, пока не привыкает к запаху вновь. Из зала наказаний его провожает уже знакомый в своем спокойствии, медлительности и безмятежности мастер Шэнь, развалившийся за столом с фруктами. Этим же вечером шицзунь объявляет, что через луну все ученики пятнадцать лет и старше, еще не получившие духовного меча, отправятся за ним на Ваньцзянь. Ло Бинхэ, может быть, мерещится от бессонницы, но от него пахнет чем-то знакомым, и его среднее пао похоже на то, что носит мастер Шэнь.